# Клинки императора

Брайан Стейвли

Сильна и прославленна династия Малкинианов, ведущих род, по преданию, от богини Света Интарры. Но страшное известие поразило мир: император мертв. Теперь детям убитого предстоит разоблачить виновного.

Чтобы вернуться в Рассветный дворец и править империей, монах горного монастыря Каден, будущий совершенный воин-кеттрал Валин и только вступившая в должность министра финансов Адер должны выдержать череду испытаний. Стоя по разные стороны баррикад, каждый по-своему, они будут учиться терпеть лишения, мириться с усталостью и болью, отличать правосудие от жестокости, храбрость – от глупости, а друзей – от льстецов и предателей.

Brian Staveley

THE EMPEROR’S BLADES

Copyright © Brian Staveley 2014

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Liza Dawson Associates (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© В. Иванов, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Нет клинка острее, чем неожиданность».


«В своей эпической фэнтези Стейвли выдумал сложный мир, полный элитных солдат, монахов-воинов, политических интриг и античных тайн».

Library Journal


«Невозможно оторваться. Книга многообещающая, и, хочется верить, Стейвли может написать еще больше, чем было обещано».

Fantasy Book Review

***

> Посвящается моим родителям,

> читавшим мне истории


## Благодарности

Уверен, что есть такие авторы, которые пишут книги совершенно самостоятельно, но мне потребовалась помощь многих людей. Те, кого я перечисляю ниже, вычитывали главы, совместными усилиями придумывали имена, высмеивали мои неудачные идеи и поддерживали удачные, требовали более крутых драк, лоббировали самых подлых негодяев, настаивали на более жутких монстрах, жаловались на неточности во всем, от военного дела до картографии, рисовали схемы Костистых гор – в общем и целом именно их окрики и понукания заставили меня поработать как следует. Писать без их помощи было бы уныло и одиноко. Вот эти люди: Сьюзен Бейкер, Оливер Снайдер, Том Лейт, Патрик Нойес, Колин Вудс, Джон Макл, Лида Эйзенберг, Хидер Бакелс, Кайл Уивер, Кеньон Уивер, Брук Деттерман, Сара Паркинсон, Бекка Хейманн, Кэтрин Паттильо, Мэтт Холмс, Джон Нортон, Марк Фидлер, Андрика Донован, Шилия Стейвли, Скип Стейвли, Кристин Нельсон, Сара Миджибоу, Анита Мамм, Райан Дерби, Морган Фауст, Адриан Ван Янг, Уэс Уильямс, Джин Клинглер, Аманда Джонс, Шэрон Краусс, Сьюзен Уивер, Белла Пэйган, Роберт Хэрдедж, Билл Льюис.

Отдельная благодарность моему агенту Ханне Боуман и моему редактору Марко Палмиери за то, что верили в мою книгу, зорко высматривали детали и заново знакомили меня с персонажами и местами, о которых я думал, что уже давно все знаю.

Гэвин Бейкер, мой неутомимый читатель и друг, умудрился прочесть все мои черновики до последнего слова. Его критические замечания были бесценными, однако гораздо более важной я считаю его непоколебимую веру в то, что я действительно могу написать эту книгу, что я напишу эту книгу и что эта книга выйдет хорошей. Я черпал из его запасников убежденности гораздо чаще, чем он подозревает.

Ну и, наконец, Джоанна Стейвли… У кшештрим не существует слов для выражения благодарности или любви, но есть оборот, часто встречающийся в их писаниях: «ихс алза» – «имеющий ключевое значение, абсолютно необходимый». Он очень точно описывает роль Джо в отношениях как с этой книгой, так и с автором. Без нее я жил бы где-нибудь под скалой, сам не сознавая, насколько я одинок, и не понимая, чего мне не хватает – грыз бы ногти и, скорее всего, до сих пор не продвинулся бы дальше пролога.

## Пролог

Гниль

«Это все гниль, – думал Тан-из, глядя сверху в глаза дочери. – Гниль забрала мое дитя».

Длинные цепочки пленников заполнили долину. Воздух сотрясали вопли и проклятия, мольбы и всхлипывания; полуденный жар был пропитан запахом крови и мочи. Тан-из не обращал внимания ни на что – его презрительный взгляд был прикован к лицу дочери, той, что стояла сейчас перед ним на коленях, обхватив его ноги. Вера была уже взрослой женщиной: минул месяц, как ей исполнилось тридцать лет. Если не всматриваться, она могла показаться здоровой – ясные серые глаза, худые плечи, сильные руки и ноги… Однако кшештрим не рожали здоровых детей уже несколько веков.

– Отец! – молила женщина, и слезы ручьями текли по ее щекам.

«И эти слезы – тоже признак гнили».

Разумеется, для этого существовали и другие имена. Дети по невежеству или недомыслию называли свой недуг «старостью», однако в этом, как и во многом другом, они ошибались. Старость не означает дряхлости. Тан-из и сам был стар – ему было много сотен лет, но жилы в его теле оставались крепкими, а ум – бодрым. Если нужно, он мог бежать весь день, всю ночь и бо́льшую часть следующего дня. Большинство других кшештрим были еще старше – их возраст насчитывал тысячелетия, – и тем не менее они до сих пор продолжали ходить по земле, если не считать тех, что пали в бесконечных войнах с неббарим. О нет! Время идет своим чередом, звезды молчаливо перемещаются по своим орбитам, времена года сменяют друг друга, и ничто из этого само по себе не может принести никакого вреда. Не возраст, но гниль точила детей, пожирая их внутренности и умы, высасывая из них силу, превращая в прах те проблески разума, которыми они некогда обладали. А за гнилью шла смерть.

– Отец! – повторила Вера и снова не смогла продвинуться дальше этого единственного слова.

– Дочь, – отозвался Тан-из.

– Ты ведь не… – она прерывисто дышала, оглядываясь через плечо в сторону рва, где в солнечных лучах сверкала сталь: доран-се уже принялись за работу. – Ты ведь не можешь…

Тан-из склонил голову к плечу. Он пытался понять свою дочь, пытался понять всех своих детей. Хоть он и не был целителем, как солдат он давным-давно научился заживлять сломанные кости и разорванную кожу, ухаживать за гниющей плотью, когда в раны попадала грязь, лечить изматывающий кашель у тех, кто слишком долго пробыл вне дома. Но это… он не мог постичь природу этого сокрушительного недуга и тем более был не в силах его излечить.

– Дочь, ты одержима. Гниль овладела тобой.

Опустив руку, Тан-из провел пальцем вдоль морщин на лбу дочери, коснулся хрупких лучиков, разбегающихся от уголков глаз, отыскал тонкую серебряную нить, затерявшуюся среди каштановых локонов. Всего лишь несколько десятков лет, а ее гладкая оливковая кожа уже начала грубеть от солнца и ветра. Когда Вера впервые вырвалась в этот мир между ляжек своей матери, крепкотелая и вопящая во все горло, он подумал, что, возможно, девочка вырастет здоровой и недуг ее не коснется. Этот вопрос не оставлял его с тех пор и вот теперь он получил ответ.

– Пока что гниль лишь слегка коснулась тебя, – отметил он, – но со временем ее хватка окрепнет.

– И поэтому вам нужно вот это? – выкрикнула она, в отчаянии дернув головой в направлении свежевыкопанного рва. – Вот к этому все идет, да?

Тан-из покачал головой.

– Решение принимал не я. Совет проголосовал…

– Почему? Почему вы так нас ненавидите?

– Ненавидим? – повторил он. – У нас нет такого слова, дитя. Его придумали вы.

– Это не слово! Это чувство – настоящее чувство! Хоть что-то реальное, хоть какая-то правда об этом мире!

Тан-из покивал. Ему уже доводилось слышать нечто подобное. «Ненависть», «отвага», «страх»… Те, кто считал, что гниль – всего лишь недуг плоти, не понимали в ней ничего. Она разрушала ум, подтачивала само основание мысли и рассудка.

– Я выросла из твоего семени, – продолжала Вера, как если бы это логически следовало из сказанного ею прежде. – Ты кормил меня, когда я была маленькая!

– Так же поступают многие другие живые существа: волки, орлы, лошади. Все, пока они молоды и несовершенны, должны опираться на тех, кто их породил.

– Волки, орлы и лошади защищают своих детей! – вскричала она, плача уже навзрыд и сильнее сжимая его ноги. – Я видела! Они охраняют и берегут, кормят и ухаживают. Они растят своих детей! – Вера протянула дрожащую, ищущую руку к лицу отца. – Почему вы отказываетесь растить нас?

Тан-из отвел руку дочери в сторону.

– Волки растят своих детей, чтобы те стали волками. Орлы – орлами. Вы же… – Он вновь нахмурил брови. – Мы вырастили вас, но вы оказались испорчены. Осквернены. Сомнительны. Посмотри сама, – он показал в сторону сгорбленных, поникших фигур, стоявших в ожидании возле края рва; сотни фигур, молча ждущие своей участи. – Вы и без нас умрете сами по себе, и очень скоро.

– Но ведь мы люди! Мы ваши дети!

Тан-из утомленно покачал головой. Нет смысла приводить доводы рассудка тому, чей рассудок помрачен.

– Вы никогда не станете подобными нам, – спокойно проговорил он, вытаскивая нож.

При виде клинка Вера издала горлом сдавленный звук и отпрянула назад. Тан-из подумал, не попытается ли она бежать. Некоторые пытались. Никто не убежал далеко. Эта его дочь, однако, убегать не стала. Вместо этого она сжала руки в бледные, трясущиеся кулаки и затем видимым усилием воли подняла себя с колен. Стоя она смогла посмотреть ему прямо в глаза, и хотя волосы прилипли к ее мокрым от слез щекам, она больше не плакала. Впервые, хоть и ненадолго, ей удалось избавиться от корежившего ее ужаса. Она выглядела почти здоровой. Исцеленной.

– А такими, какие мы есть, вы нас любить не можете? – спросила она, медленно и наконец-то твердо выговаривая слова. – Пускай оскверненных, пускай испорченных! Пускай совсем прогнивших – такими вы нас не можете любить?

– «Любить»… – повторил Тан-из, пробуя на вкус незнакомое звучание, перекатывая его во рту. Тем временем нож вошел в ее тело и двинулся вверх, через мышцы, мимо ребер, прямо к бешено колотящемуся сердцу. – Это ваше слово, дочь, как и «ненавидеть». У нас такого нет.

## 1

Солнце уже висело над самыми вершинами гор – молчаливый, яростно пылающий уголь, словно кровью заливший гранитные утесы, – когда Каден обнаружил растерзанную тушу козы.

Много часов он шел за проклятой тварью по извилистым горным тропкам, выискивая следы там, где земля была достаточно мягкой, идя наугад, если выходил на голую скалу, и возвращаясь обратно, если догадка оказывалась неверной. Это была медленная, утомительная работа – как раз такая, какую старшие монахи с радостью поручали своим ученикам. По мере того как солнце мало-помалу погружалось за горизонт и небо на западе наливалось лиловым, словно набухающий синяк, Каден начал беспокоиться, не придется ли ему провести среди горных вершин всю ночь, согреваясь лишь балахоном из грубой ткани. Согласно аннурскому календарю, весна уже несколько недель как наступила, однако монахи не придавали календарю большого значения, равно как и погода, которая оставалась суровой и неуступчивой. В длинных полосах тени под скалами еще лежали клочки грязного снега, от камней сочился холод, а иголки на немногочисленных узловатых кустах можжевельника по-прежнему были скорее серыми, чем зелеными.

– Ну давай же, сволочь, – бормотал Каден, изучая очередной след. – Неужели тебе так хочется здесь ночевать? Мне точно не хочется.

Горный ландшафт представлял собой сплошной лабиринт ущелий и каньонов, узких промоин и заваленных щебнем уступов. Каден уже пересек три забитых снежной кашей ручья, пенящихся в теснинах каменных стен, и его балахон отсырел, пропитавшись брызгами. Когда солнце сядет, ткань задубеет от холода. Как козе удалось перебраться через стремительные потоки, он мог только гадать.

– Сколько можно по твоей милости таскаться среди этих скал…

Слова замерли на его губах, поскольку он наконец увидел свою пропажу. Коза была шагах в тридцати от него, зажатая в тесной расселине так, что виднелась только задняя ее часть.

Хотя он не мог ее как следует рассмотреть – по всей видимости, она застряла между большим валуном и стеной ущелья, – сразу было заметно, что с ней что-то не так. Животное было неподвижно, слишком неподвижно; задние ляжки были вывернуты под неестественным углом, ноги торчали прямо, как палки.

– Ты это брось, – неуверенно сказал Каден.

Он подошел ближе, изо всех сил надеясь, что козу не угораздило покалечиться слишком сильно. Монахи хин были не богаты, козьи стада служили им источником молока и мяса. Если Каден вернется с раненым животным или еще хуже – с мертвой тушей, его ждет суровое наказание от умиала.

– Ты это брось, старина, – повторил Каден, осторожно взбираясь по расщелине. Судя по всему, коза застряла, но если она все же могла бегать, ему вовсе не хотелось снова гоняться за ней по всем Костистым горам. – Внизу пастбища лучше. Сейчас вместе спустимся…

Вечерние тени скрывали кровь до тех пор, пока он едва не наступил в нее. Она разлилась широкой, темной, неподвижной лужей. Животное было растерзано: на бедре зияла глубокая рана, идущая дальше к животу, через мышцы вглубь ко внутренностям. На глазах у Кадена из раны вытекли последние капли крови. Превращая мягкий пух на подбрюшье в намокшую волокнистую массу, они стекали вниз по одеревенелым ногам, словно моча.

– Шаэль побери! – выругался он, огибая заклинивший в ущелье валун. В том, что скалистый лев задрал козу, не было ничего необычного, однако теперь ему придется тащить тушу обратно в монастырь на своих плечах. – Нужно было тебе убегать! Не могла ты…

Он не договорил, чувствуя, как выпрямилась и жестко напряглась спина: ему наконец удалось как следует рассмотреть животное. По коже ослепительной холодной вспышкой прошел страх. Каден перевел дыхание, затем заставил себя успокоиться. Хинское обучение мало на что годилось, но усмирять свои эмоции он за восемь лет научился. Страх, зависть, гнев, удовлетворение – он по-прежнему их ощущал, но они не проникали так глубоко, как прежде. Сейчас, однако, даже находясь в крепости собственного спокойствия, он не мог оторвать взгляд от того, что увидел.

Тварь, выпотрошившая козу – Каден тщетно пытался представить, что это могло быть, – на этом не остановилась. Голова животного была сорвана с плеч, крепкие сухожилия и мышцы разодраны несколькими резкими сильными ударами, так что из туши остался торчать лишь обрубок шеи. Скалистый лев мог задрать отбившегося от стада слабака, но не так. Эти раны были слишком жестокими, даже ненужными, им не хватало будничной экономичности тех убийств, которые Кадену доводилось видеть в горах. Несчастную козу не просто задрали – ее разорвали на части.

Каден бросил взгляд вокруг, ища недостающую часть туши. Камни и ветки, смытые первыми весенними паводками, забили узкую горловину расселины, образовав заплетенный травами и подбитый илом матрас, из которого торчали выбеленные солнцем деревянные цепкие скелетики-пальцы. В расселине скопилось столько мусора, что голову удалось найти не сразу – она валялась на боку в нескольких шагах от козы. Почти вся шерсть была содрана, а сам череп расколот. Мозга не было, его вычерпали, словно ложкой из миски.

Первой мыслью Кадена было бежать. Кровь еще капала со слипшегося козьего меха – в угасающем свете дня она казалась скорее черной, чем красной, – а значит, убийца козы мог до сих пор прятаться где-нибудь в скалах, карауля свою добычу. Никто из местных хищников не стал бы нападать на Кадена – он был довольно высок для своих семнадцати лет, хорошо сложен и силен, поскольку полжизни провел в тяжелом труде; но с другой стороны, никто из местных хищников не стал бы отрывать козью голову и выедать из нее мозг.

Каден повернулся к устью ущелья. Солнце уже опустилось за край степи, оставив лишь выжженный отпечаток в небе над горизонтом. Ночь заполняла ущелье, словно масло, струйкой льющееся в кувшин. Даже если он пустится в путь немедля и будет всю дорогу бежать что есть силы, последние несколько миль до монастыря ему предстоит покрыть в полной темноте. Каден думал, что давно перерос свой страх ночи в горах, но ему совсем не нравилась перспектива идти, спотыкаясь на усыпанной камнями тропе, под взглядом затаившегося во тьме неизвестного хищника.

Он сделал шаг в сторону от изувеченной туши.

– Хенг захочет, чтобы я нарисовал ему это, – пробормотал он, заставляя себя вновь повернуться к месту бойни.

Любой, имеющий кисть и клочок пергамента, сумеет сделать рисунок, однако монахи хин ожидали от своих послушников и учеников большего. Рисование – следствие видения, а у монахов был свой особый способ видеть. Они называли это «сама-ан» – «гравированный ум». Разумеется, это было всего лишь упражнение, один шаг на долгом пути к достижению полного освобождения – «ваниате»; но и это искусство могло принести, пусть и небольшую, но пользу. За восемь лет, проведенных им в горах, Каден научился видеть, действительно видеть мир таким, какой он есть: след пятнистого медведя, зубчики на лепестке вилколиста, вздымающиеся башни отдаленных горных вершин. Он провел бесчисленные часы, недели, даже годы смотря, вглядываясь, запоминая. Каден мог с точностью до последней черточки нарисовать любое из тысяч растений и животных и запечатлеть в памяти любую сцену длительностью в несколько ударов сердца.

Он дважды медленно вдохнул и выдохнул, освобождая место в голове – чистую дощечку, на которой будут выгравированы все мельчайшие детали. Страх оставался, но поскольку он был препятствием, Каден сократил его до минимума, сосредоточившись на текущей задаче. Подготовив дощечку, он принялся за работу. У него ушло всего лишь несколько вдохов и выдохов, чтобы запечатлеть оторванную голову, лужи темной крови, изувеченную тушу животного. Линии были уверенными и точными, тоньше любой кисти, и в отличие от обычной памяти, этот процесс оставил яркий, четкий образ, не менее прочный, чем скала под его ногами, такой, который он сможет при желании воссоздать и внимательно изучить. Каден закончил сама-ан и позволил себе длинный осторожный выдох.

– «Страх – это слепота, – пробормотал он, цитируя старый хинский афоризм. – Спокойствие – зрение».

Мудрость древних была слабым утешением свидетелю кровавого зрелища, однако теперь, когда в его памяти были выгравированы подробности убийства, он мог наконец уйти. Бросив через плечо взгляд на окружающие утесы – не затаился ли там хищник, Каден двинулся к устью расселины. Темный ночной туман уже переваливал через горные вершины. Каден несся наперегонки с темнотой вниз по неверным тропкам, его сандалии мелькали рядом со сбитыми с деревьев ветками, рядом с предательскими камнями, готовыми сломать человеку лодыжку. Ноги, озябшие и одеревенелые после многочасового осторожного перехода по следам козы, начали разогреваться от движения, сердце установило ровный ритм.

«Ты ни от кого не убегаешь, – повторял он сам себе. – Просто торопишься домой».

Впрочем, несмотря ни на что, у него вырвался тихий вздох облегчения, когда спустя милю тропа обогнула отвесную, похожую на башню скалу – монахи называли ее Коготь, – и вдалеке перед ним показался Ашк-лан. Горстка каменных строений гнездилась на узком уступе в тысяче футов внизу, словно пытаясь отодвинуться подальше от бездны. В нескольких окнах тлели теплые огоньки. Наверное, в кухне при трапезной разведен огонь в очаге, а в зале для медитаций зажжены светильники, слышится тихий гул: монахи уже совершают свои вечерние омовения и ритуалы… Безопасность… Это слово непрошеным явилось в его уме. Там, внизу, ждала безопасность, и вопреки собственному намерению Каден прибавил шагу, торопясь к этим слабым, скудным огонькам, убегая от того, что таилось в неведомой темноте позади.

## 2

Каден бегом пересек уступ перед центральным двором Ашк-лана, но сбавил темп, оказавшись внутри. Его тревога, столь острая и ясно ощутимая при виде растерзанной козы, понемногу утихла, пока он спускался с горных вершин, все ближе к теплу и дружелюбному духу монастыря. Теперь, двигаясь по направлению к основной группе строений, он чувствовал, что глупо было так нестись. Конечно, причина смерти животного по-прежнему оставалась загадкой, однако и горные тропы таили свои опасности, в особенности для тех, у кого хватало ума бегать по ним в темноте. Каден перешел на неспешный шаг, собираясь с мыслями.

«Мало мне того, что я потерял козу! Если бы я вдобавок умудрился еще и ногу себе сломать – вот тут-то Хенг точно исхлестал бы меня до крови!»

Гравий монастырских дорожек хрустел под подошвами его сандалий. Это был единственный звук, не считая жалобных завываний ветра, который то налетал порывом, то вновь стихал, то принимался кружить между узловатыми ветвями деревьев и холодными каменными стенами. Все монахи были уже внутри; кто-то сгорбился над миской, кто-то постился, сидя со скрещенными ногами в зале для медитаций и постигая пустоту. Подойдя к трапезной – длинному, низкому каменному строению, источенному ветрами и дождями до такой степени, что оно казалось едва ли не частью скалы, – Каден приостановился, чтобы зачерпнуть горсть воды из бочки возле двери. Сделав глоток и чувствуя, как вода стекает в гортань, он воспользовался моментом, чтобы выровнять дыхание и замедлить биение сердца. Не стоило приближаться к умиалу в состоянии смятения, со спутанными мыслями. Превыше всего монахи хин ценили спокойствие и ясность. Учителя не раз пороли Кадена за беготню, за крики, за слишком поспешное действие, за необдуманное движение. К тому же он уже был дома; вряд ли убийца козы станет рыскать здесь, среди этих суровых построек.

Вблизи Ашк-лан не производил большого впечатления, тем более ночью: три длинных каменных здания – спальный корпус, трапезная и зал для медитаций, – стояли с трех сторон квадратного двора, их бледные гранитные стены были, словно молоком, облиты лунным светом. Они жались к самому краю отвесного утеса, так что четвертая сторона двора зияла провалом, над которым виднелись небо с облаками и ничем не заслоняемые предгорья, выходившие к далекой степи на западе. Далеко внизу травяные луга уже наливались весенней цветочной кипенью – качались на ветру синие хелендеры, там и здесь виднелись купы монашкиных слезок, рябили в глазах крошечные белые узелки-на-верность. Однако ночью, под холодным непроницаемым взглядом звезд, степь была невидима. Повернувшись к краю обрыва, Каден оказался лицом к лицу с огромной пустотой, неизмеримой черной бездной. Казалось, что Ашк-лан стоит на самом краю мира, прилепившись к отвесной скале, как часовой, караулящий великое ничто, которое вот-вот поглотит все существующее… Сделав еще глоток, Каден отвернулся. Ночь принесла с собой холод, и теперь, когда он больше не бежал, порывы ветра с Костистых гор рассекали его пропотевший балахон, словно ледяные ножи.

Чувствуя, как у него урчит в желудке, он повернулся к теплому желтому свету и тихим отзвукам беседы, лившимся из окон трапезной. Обычно в этот час, когда солнце уже зашло, а ночная молитва еще не началась, большинство монахов вкушали свою скромную вечернюю пищу, состоявшую из вяленой баранины, репы и сухого черного хлеба. Хенг, умиал Кадена, скорее всего, находился там же, вместе с остальными, и, если все пройдет удачно, Каден может быстренько доложить ему о случившемся, набросать по памяти рисунок увиденного и успеть насладиться трапезой, пока еда еще не остыла. Монастырская пища была куда как скромнее тех яств, что запомнились ему с детства, проведенного в Рассветном дворце, до того времени, когда отец отослал его к монахам; однако у хин была поговорка: «Голод – лучшая приправа».

У хин были поговорки на все случаи; их передавали от поколения к поколению, словно пытаясь таким образом восполнить отсутствие у ордена богослужений и формальных ритуалов. Пустому Богу не было дела до пышных обрядов, принятых в городских храмах. В то время как более молодые боги вовсю обжирались музыкой, молениями и приношениями, возлагаемыми на изысканные алтари, Пустой Бог требовал от хин лишь одного: жертвы. И на его алтарь полагалось класть не вино или богатства, но самого себя. «Ум – это светильник, – говорили монахи. – Задуй его».

Спустя восемь лет Каден до сих пор не очень понимал, что это значит, и учитывая, как нетерпеливо урчал его желудок, ему сейчас не особенно хотелось размышлять об этом. Толкнув тяжелую дверь трапезной, он ступил внутрь, и его окутал тихий гул разговоров. Длинное помещение трапезной было полно монахов: некоторые сидели за грубо сколоченными столами, склонив головы над мисками, другие грелись, стоя у огня, пылавшего в очаге в дальнем конце. Несколько человек были поглощены игрой в камни, глядя перед собой пустыми глазами, мысленно прослеживая линии обороны и атаки, разворачивавшиеся на доске.

Эти люди отличались друг от друга так же, как и страны, из которых они прибыли: высокие, массивные, белокожие эды с далекого севера, где море половину года укрыто льдом; жилистые ханны с покрытыми татуировками руками и предплечьями, как принято среди племен, населяющих джунгли к северу от Поясницы; было даже несколько зеленоглазых манджари, чья смуглая кожа была лишь ненамного темнее, чем у самого Кадена. Впрочем, несмотря на разницу во внешности, всех монахов объединяли суровость и спокойствие, рожденные жизнью в суровых и спокойных горах, вдалеке от комфорта того мира, в котором они начали свою жизнь.

Хин были малочисленным орденом; в Ашк-лане вряд ли насчитывалось более двухсот монахов. Молодые боги – Эйра, Хекет, Орелла и другие – привлекали к себе приверженцев со всех трех континентов, у них были свои храмы едва ли не в каждом захудалом городишке: роскошные дворцы, позолоченные, устланные шелком. Некоторые из них могли поспорить с жилищами самых богатых министров и атрепов. Одному Хекету служило, наверное, несколько тысяч жрецов, и еще вдесятеро больше людей стекалось к его алтарю в надежде обрести смелость.

У менее приятных божеств тоже были свои приверженцы. Ходило множество историй о палатах Рашшамбара и кровавых служителях Ананшаэля, о кубках, вырезанных из черепов и сочащихся мозгом, о задушенных во сне младенцах, о темных оргиях, где страсть сочеталась ужасным союзом со смертью. Порой говорили, что лишь десятая часть из тех, кто входил в эти двери, возвращалась обратно. «Их забрал Владыка Костей, – шептались люди. – Сама Смерть взяла их себе».

Старшие боги, отдалившиеся от мира и безразличные к делам людей, имели меньше поклонников. Но тем не менее у них были имена – Интарра и ее супруг Хал Летучая Мышь, Пта и Аштар-рен, – и тысячи людей со всех трех континентов чтили эти имена.

Один лишь Пустой Бог оставался безымянным, безликим. По представлениям хин, он был старейшим, самым таинственным и могущественным из богов. Большинство людей за пределами Ашк-лана считали, что он умер или никогда не существовал. Кто-то говорил, что его убила Эйе, когда создавала мир, небо и звезды. Кадену это казалось весьма правдоподобным: за все годы, что он провел, бегая вверх и вниз по горным перевалам, он ни разу не встретил никаких следов бога.

Он осмотрел помещение, ища кого-нибудь из приятелей, и обнаружил, что из-за стола возле стены на него глядит Акйил. Рядом на длинной скамье расположились Серкан и толстяк Фирум Прумм – единственный из обитателей Ашк-лана, которому удавалось сохранить свои объемы, несмотря на бесконечную беготню, таскание тяжестей и участие в строительстве – все это требовали от учеников старшие монахи. Каден кивнул приятелю, отвечая на его взгляд, и собрался было пройти туда, но тут в другом конце трапезной заметил Хенга. Он с трудом подавил вздох – умиал наверняка наложит какое-нибудь наказание, если его ученик сядет ужинать, не доложившись. Что ж, оставалось надеяться, что пересказ истории о задранной козе не займет много времени, после чего Каден сможет присоединиться к другим и наконец-то получит свою миску похлебки.

Уй Хенг был человеком, которого трудно не заметить. Во многих отношениях он больше пришелся бы к месту в одном из прославленных питейных заведений Аннура, нежели здесь, в далеком уединенном монастыре в сотне лиг от границы империи. В отличие от остальных монахов, исполнявших свои работы в смиренном молчании, Хенг мурлыкал себе под нос, ходя за козами, распевал во все горло, таская на гору огромные мешки глины с отмелей, и выкидывал бесчисленные коленца, кроша репу для котлов в трапезной. Он умудрялся шутить, даже когда избивал в кровь своих учеников. В настоящий момент он развлекал собратьев по столу длинным рассказом, перемежавшимся замысловатыми жестами и чем-то наподобие птичьего посвиста. Однако как только он увидел приближающегося Кадена, улыбка сползла с его лица.

– Я нашел козу, – начал Каден без предисловия.

Хенг вытянул обе руки, словно преграждая дорогу словам, пока они не успели его коснуться.

– Я больше не твой умиал, – объявил он.

Каден захлопал глазами. Шьял Нин, настоятель монастыря, примерно раз в год назначал ученикам новых умиалов, но это никогда не происходило так внезапно. По крайней мере, не посреди ужина.

– Что случилось? – спросил Каден, охваченный подозрением.

– Тебе пора двигаться дальше.

– Прямо сейчас?

– Другого времени не существует. Завтра тоже будет «сейчас».

Каден сдержал колкое замечание – даже если Хенг больше не его умиал, это не помешает монаху отхлестать его.

– И кого мне назначили? – спросил он вместо этого.

– Рампури Тана, – ответил Хенг глухим голосом, в котором не слышалось обычного веселья.

Каден молча уставился на него. Все знали, что Рампури Тан не берет учеников. Кроме того, несмотря на линялый коричневый балахон и выбритую голову, а также на то, что он целыми днями сидел со скрещенными ногами и остановившимся взглядом, погруженный в созерцание Пустого Бога, Рампури Тан вообще не производил впечатления монаха. Каден не мог бы сказать точно, в чем тут дело, но и послушники тоже это чувствовали – среди них ходила сотня домыслов, в которых Тану приписывались разные варианты прошлого, один невероятнее другого, от самых темных до совершенно блистательных. Говорили, например, что шрамы на лице он получил на Изгибе, сражаясь на арене с дикими зверями; что он убийца и вор, раскаявшийся в своих злодеяниях и избравший путь созерцания; что он обездоленный брат какого-то вельможи или атрепа, скрывающийся в Ашк-лане лишь до тех пор, пока не выносит план достойной мести. Каден не был особенно склонен верить какой-либо из этих историй, однако отмечал в них одну общую черту: насилие. Насилие и опасность. Кем бы ни был Рампури Тан до своего прибытия в Ашк-лан, Каден не горел желанием иметь его в качестве своего умиала.

– Он ждет тебя, – продолжил Хенг, и в его голосе послышалось нечто наподобие сочувствия. – Я обещал послать тебя к нему в келью сразу же, как ты придешь.

Каден позволил себе еще разок взглянуть через плечо на стол, за которым сидели его друзья, хлебая свое варево и пользуясь теми несколькими минутами не подчиненной распорядку беседы, которые были им позволены в течение дня.

– Ступай! – велел Хенг, прерывая его размышления.

Дорога от трапезной до спального корпуса была недлинной – сотня шагов через двор, потом вверх по короткой тропинке между двумя рядами высохших можжевельников. Каден быстро преодолел это расстояние, стремясь поскорее укрыться от ветра, и толкнул тяжелую деревянную дверь. Все монахи, даже настоятель Шьял Нин, спали в совершенно одинаковых кельях, выходивших в длинный центральный проход. Комнатушки были маленькими, в них едва хватало места для соломенного тюфяка, грубой плетеной циновки и пары полок, но ведь монахи все равно проводили бо́льшую часть времени снаружи: в мастерских или медитационном зале.

Оказавшись внутри, куда не залетал пронзительный ветер, Каден замедлил шаг, чтобы подготовиться к предстоящей встрече. Он не был уверен, чего ему ждать. Некоторые наставники сразу же проверяли нового ученика, другие предпочитали сперва понаблюдать, оценивая способности и слабые места молодого монаха, и только потом решить, какой стиль обучения следует избрать.

«Это всего лишь новый умиал, – убеждал себя Каден. – Хенг тоже был для тебя внове год назад, но ты же привык к нему!»

И тем не менее во всем этом было что-то странное, тревожащее. Сперва расчлененная коза, потом эта внезапная смена наставника, когда по-хорошему ему полагалось бы сидеть на длинной скамье перед дымящейся миской, споря с Акйилом и другими учениками…

Каден медленно набрал в легкие воздух, медленно выдохнул. Беспокойство никогда не приносит пользы.

«Живи сейчас, – сказал он себе, повторяя один из основных хинских афоризмов. – Будущее – это сон»… Однако же некий голос в глубине его мыслей, голос, который невозможно было успокоить или заглушить, тут же напомнил ему, что далеко не все сны приятны и что порой, сколько бы ты ни метался и ни ворочался в постели, ты не в силах проснуться.

## 3

Рампури Тан сидел на полу своей маленькой кельи спиной к двери. Перед ним на каменных плитах пола был расстелен чистый лист пергамента. В левой руке он держал кисть, однако до сих пор медлил окунуть ее в плошку с разведенными чернилами, стоявшую сбоку.

– Входи, – приказал он, не поворачиваясь к двери и подзывая Кадена свободной рукой.

Тот переступил через порог и остановился. Первые несколько минут с новым умиалом могли задать тон всем их дальнейшим отношениям. Большинство монахов стремились сразу же произвести впечатление на учеников, а Каден вовсе не горел желанием заработать суровое наказание из-за какой-нибудь оплошности или ошибки в суждении. Тан, однако, продолжал молчаливо созерцать свой чистый пергамент и, по-видимому, был вполне удовлетворен этим занятием. Каден приготовился терпеливо ждать, примеряясь к странностям своего нового наставника.

Было нетрудно понять, откуда у послушников взялась идея о том, что Тан в молодости сражался на арене. Хотя монаху давно уже перевалило за пятый десяток, его мускулатура оставалась могучей – в особенности выделялись мощные плечи и шея, – и в целом своим телосложением Рампури Тан напоминал валун. Сквозь редкую щетину на его черепе виднелись глубокие шрамы, белые на фоне темной кожи, словно какой-то дикий зверь рвал его голову когтями, снова и снова рассекая плоть до самой кости. Откуда бы ни взялись эти раны, боль, должно быть, была мучительной… Мысли Кадена снова перескочили к расчлененной туше козы, и он зябко поежился.

– Ты нашел животное, за которым посылал тебя Хенг, – резко начал монах. Это прозвучало не как вопрос, и несколько мгновений Каден колебался, стоит ли отвечать.

– Да, – отозвался он наконец.

– Ты вернул его в стадо?

– Нет.

– Почему?

– Оно было убито. Очень жестоко.

Тан положил кисть и одним текучим движением поднялся на ноги, впервые за все это время повернувшись лицом к ученику. Он был высок, почти одного роста с Каденом, и тот внезапно почувствовал, что в тесной келье как будто стало очень мало места. Глаза монаха, темные и острые, словно заточенные гвозди, пришпилили Кадена к месту. Дома, в Аннуре, ему случалось видеть людей с запада Эридрои или с крайнего юга, укротителей диких зверей, которые могли подчинять своей воле медведей и ягуаров одной лишь силой взгляда. Сейчас Каден чувствовал себя как одно из этих животных: только сделав над собой усилие, он смог выдержать взгляд своего нового умиала.

– Скалистый лев? – спросил монах.

Каден покачал головой.

– Голова была оторвана от шеи, словно отрублена. И кто-то выел мозг из черепа.

Тан несколько мгновений смотрел на него, потом показал на кисть, плошку с чернилами и пергамент, лежавшие на полу.

– Рисуй.

Каден уселся, чувствуя некоторое облегчение. Какие бы сюрпризы ни были ему уготованы под опекой Рампури Тана, по крайней мере, некоторые привычки тот разделял с Хенгом – слыша о чем-либо необычном, он тут же требовал рисунок. Что ж, это было несложно. Каден сделал два вдоха и выдоха, сосредоточил мысли и вызвал сама-ан. Сцена заполнила его внутренний взор во всех своих деталях: намокшая козья шерсть, свисающие куски плоти, пустая чаша черепа, отброшенного, словно разбитый горшок. Он окунул кончик кисти в плошку и принялся рисовать.

Работа продвигалась быстро – обучаясь у монахов, он имел предостаточно времени, чтобы отточить свое мастерство. Закончив, Каден опустил кисть. Изображение на пергаменте могло бы быть отражением его ума в неподвижной воде озера.

Молчание заполнило пространство за его спиной, огромное, тяжелое как камень. Каден чувствовал искушение оглянуться, но ему было сказано только сесть и рисовать, ничего больше. Рисунок был закончен, так что теперь он просто сидел.

– Это то, что ты видел? – наконец спросил Тан.

Каден кивнул.

– И у тебя хватило самообладания, чтобы остаться и сделать сама-ан.

Кадена заполнило удовлетворение. Возможно, обучение под руководством Тана в конце концов окажется не таким уж и страшным…

– Что-нибудь еще? – спросил монах.

– Больше ничего.

Обрушившийся удар был настолько жестоким и неожиданным, что Каден прикусил язык. Поперек спины взвыла яркая, жгучая полоса боли, рот наполнился медным вкусом крови. Он дернулся было выставить руку, чтобы защититься от следующего удара, но тут же подавил инстинктивное движение. Тан был теперь его умиалом, то есть имел полное право налагать на него повинности и наказания по своему усмотрению. Причина внезапного избиения оставалась для Кадена загадкой, однако он знал, как следует держаться при порке.

Восемь лет, проведенных у хин, научили его, что «боль» – более чем приблизительное слово для описания того многообразия ощущений, которое им обозначается. Каден узнал, как мучительно сдавливает ноги, слишком долго погруженные в ледяную воду, и как бешено колет и чешется плоть в тех же ногах после того, как они начинают отогреваться. Он изучил медленную тянущую усталость, пропитывающую мышцы, когда они вынуждены работать свыше своих возможностей, и ростки страдания, расцветающие на следующий день, когда начинаешь разминать пальцами дрожащую плоть. Есть быстрая, яркая боль чистого пореза от соскользнувшего ножа и тупая, пульсирующая головная боль после недельного поста. Монахи хин придавали боли очень большое значение. Боль, говорили они, – это напоминание о том, насколько крепки узы, привязывающие нас к собственной плоти. Напоминание о нашем поражении.

– Закончи рисунок, – велел Тан.

Каден снова вызвал в уме сама-ан, затем сравнил его с лежащим на полу пергаментом. Все детали были переданы полностью.

– Он закончен, – неуверенно сказал Каден.

Хлыст снова обрушился на него, но на этот раз он был готов. Его ум впитал боль, хотя тело слегка покачнулось от силы удара.

– Закончи рисунок, – повторил Тан.

Каден колебался. Задавать вопросы умиалу обычно было кратчайшим путем к наказанию, однако поскольку его уже и так избивали, внести немного ясности не повредит.

– Это какое-то испытание? – осторожно спросил он.

Монахи постоянно устраивали своим подопечным всевозможные проверки, в которых ученики и послушники должны были доказывать свое понимание и способности.

Хлыст снова опустился поперек его плеч. От первых двух ударов балахон порвался, и теперь Каден почувствовал, как лоза врезается в его обнаженное тело.

– Вот что это такое, – объявил Тан. – Можешь называть это испытанием, если хочешь, но имя – не то, что оно обозначает.

Каден мысленно застонал. Насколько бы странным ни казался Тан, он явно питал ту же раздражающую склонность к многозначительным афоризмам, что и остальные хинские монахи.

– Больше я ничего не запомнил, – сказал Каден. – Это весь сама-ан.

– Этого недостаточно, – ответил Тан, но на этот раз придержал хлыст.

– Это все, что там было! – возразил Каден. – Вот коза, вот голова, вон лужи крови; я запомнил даже несколько клочков шерсти, застрявших в камнях…

За это он получил целых два удара.

– Увидеть то, что есть, может любой дурак, – сухо пояснил монах. – Любой ребенок, глядя на мир, может сказать, что находится перед ним. Ты же должен видеть то, чего нет! Ты должен смотреть на то, что не находится перед тобой!

Каден из последних сил пытался выудить из его слов какой-нибудь смысл.

– Тут нет того, кто убил козу, – медленно начал он.

Снова удар.

– Разумеется, нет! Ты спугнул его. Или он сам ушел. В любом случае, едва ли стоило ожидать, что дикое животное останется рядом со своей жертвой, если оно заслышало или почуяло приближение человека.

– То есть я должен найти что-то, что должно быть здесь, но его нет.

– Думай про себя. Используй язык только тогда, когда тебе есть что сказать.

Тан подкрепил эти слова еще тремя резкими ударами. Раны сочились кровью. Каден ощущал, как она стекает по его спине: горячая, влажная и липкая. Ему доводилось переносить и более жестокие порки, но это всегда было связано с какой-то большой ошибкой, серьезным проступком. Никогда прежде его не били во время обычного разговора. Становилось все сложнее игнорировать боль, раздиравшую его тело. Сделав над собой усилие, Каден мысленно вернулся к предмету обсуждения – не стоило рассчитывать, что жалость заставит Тана прекратить избиение; это было очевидно.

«Ты должен видеть то, чего нет»…

Типичная хинская белиберда. Однако, как это часто бывало с подобной белибердой, скорее всего, она в итоге окажется правдой.

Каден еще раз детально просмотрел сама-ан. Все части тела козы были учтены, даже кишки, лежавшие кучей безжизненных бело-сизых веревок под брюхом животного. Мозга не было, однако Каден ясно нарисовал расколотый череп и показал место, откуда он был выбран. Что еще ожидал увидеть монах?

Он шел по следу козы, он пришел за ней в ущелье, и там…

– Следы! – произнес он, охваченный внезапным озарением. – Где следы того, кто убил козу?

– Вот это, – отозвался Тан, – очень хороший вопрос. А они были?

Каден попытался вспомнить.

– Я не уверен. Их нет в сама-ане… но я думал в основном о козе.

– Похоже, твои хваленые золотые глаза могут видеть не больше чем любые другие.

Каден моргнул от неожиданности. Еще ни один умиал не упоминал в разговоре его глаза – это было бы почти как упомянуть о его отце или о его происхождении. У хин было принято полное равенство. Послушники были послушниками, ученики – учениками, а старшие монахи все были равны перед Пустым Богом. Тем не менее глаза Кадена действительно выделяли его среди других. Тан назвал их «золотыми», однако на самом деле его радужные оболочки сияли. Ребенком Каден часто смотрел в глаза своего отца – такие глаза были у всех аннурских императоров, – поражаясь тому, как они горят, постоянно меняя цвет. Порой они яростно пылали, как факел под порывом ветра, порой тихонько тлели темными красными углями. Его сестра Адер тоже была обладательницей особенных глаз, хотя у нее они скорее искрились и вспыхивали, словно костер, разложенный из сырых прутиков. Будучи старшей среди детей императора, Адер редко останавливала свой яркий взгляд на младших братьях, а когда это случалось, он, как правило, сопровождался раздраженным сверканием. Согласно семейному преданию, светящиеся глаза были унаследованы от самой Интарры, Владычицы Света, принявшей человеческий облик много веков или тысячелетий назад – никто не знал наверняка, – чтобы соблазнить одного из Каденовых предков. Эти глаза были подтверждением того, что Каден – истинный наследник Нетесаного трона и будущий властелин самого Аннура – империи, занимавшей два континента.

Монахов, разумеется, государственные дела интересовали не больше чем сама Интарра. Владычица Света была одной из старейших богов, старше Мешкента и Маата, старше даже Ананшаэля, Владыки Костей. От нее зависели путь солнца по небесному своду, дневной жар, таинственное сияние луны. И тем не менее, по словам монахов, она была всего лишь ребенком, который играет с огнем в просторных чертогах пустоты – безграничной, вечной пустоты, принадлежащей Пустому Богу. Однажды Каден должен будет вернуться в Аннур, чтобы занять свое место на Нетесаном троне, но пока он жил в Ашк-лане, он был всего лишь одним из монахов, обязанным трудиться до седьмого пота и повиноваться приказам. Чудесные глаза явно не могли его спасти от жестокого допроса Тана.

– Может быть, следы и были, – неуверенно заключил Каден. – Я не могу сказать наверняка.

Какое-то время Тан не говорил ничего, и Каден уже подумал, что избиение вот-вот возобновится.

– Монахи слишком щадили тебя, – наконец проговорил Тан. Его голос был спокойным, но жестким. – Я не сделаю такой ошибки.

Лишь позже, лежа без сна на своей койке и стараясь дышать потише, чтобы не разбередить боль в саднящей спине, Каден осознал то, что сказал его новый умиал. «Монахи». Так, словно Рампури Тан не был одним из них.

## 4

Даже несмотря на остро пахнущий солью бриз, порывами налетавший с моря, от трупов воняло.

Крыло Адамана Фейна обнаружило корабль два дня назад, во время регулярного патрулирования – порванные паруса полощутся, на поручнях засохшая кровь, команда изрублена в куски и оставлена на палубе гнить. К тому времени как прибыли кадеты, жгучее весеннее солнце уже начало делать свое дело, раздувая мертвым морякам животы и туго натягивая кожу на костяшках пальцев и черепах. Мухи влезали и вылезали из их ушей, деловито копошились между безвольно раскрытых губ, останавливались потереть лапки над пересохшими глазными яблоками.

– Какие идеи? – спросила Ха Лин, толкая ближайшее тело носком ботинка.

Валин пожал плечами.

– Думаю, кавалерийскую атаку можно исключить.

– Очень остроумно, – саркастически отозвалась она, поджав губы и скептически сузив миндалевидные глаза.

– Кто бы это ни был, они знали свое дело. Взгляни-ка сюда.

Присев на корточки, он отодрал присохшую ткань от безобразной колотой раны как раз под четвертым ребром трупа. Лин опустилась на колени рядом и, лизнув мизинец, ввела его в разрез вплоть до второго сустава.

Незнакомец, встретив Ха Лин на улице, мог бы принять ее за беззаботную купеческую дочку на пороге взрослой жизни: цветущая и жизнерадостная, смуглая от многочасового пребывания на солнце, блестящие черные волосы убраны со лба и перевязаны сзади кожаным ремешком. Однако ее глаза были глазами солдата. За прошедшие восемь лет она прошла через то же обучение, что и Валин, – что и все кадеты на палубе злосчастного корабля. Наставники кеттрал давно подготовили ее к виду смерти.

И все же Валин не мог не видеть в ней привлекательную девушку. Как правило, солдаты на Островах избегали завязывать романтические отношения друг с другом. По ту сторону пролива, на Крючке, можно было задешево найти шлюх обоих полов; к тому же никому не были нужны ссоры возлюбленных, каждый из которых обучен убивать десятками различных способов. Тем не менее Валин порой обнаруживал, что его взгляд отвлекается от текущего упражнения и останавливается на Ха Лин, на ее капризно вздернутой верхней губке, на формах ее тела, угадывающихся под черным мундиром. Он старался держать такие взгляды при себе – это было неловко и непрофессионально; однако по скупой усмешке, временами появлявшейся на лице девушки, он догадывался, что она не раз ловила его на подглядывании.

…И кажется, не имела ничего против. Бывали случаи, когда Ха Лин сама глядела на него в ответ, смело и обезоруживающе. Легко представить, что могло бы возникнуть между ними, если бы они выросли где-нибудь в другом месте – там, где слово «тренировки» не означало бы всю их жизнь… Хотя, разумеется, для Валина уй-Малкениана таким местом был бы Рассветный дворец со своими правилами и запретами, где Валин, член императорской семьи, смог бы любить ее не больше чем сейчас, когда он был простым солдатом.

«Забудь об этом», – сердито приказал он себе. Он прибыл сюда, чтобы сосредоточиться на упражнении, а не для того, чтобы потратить все утро на мечты о другой жизни.

– Профессиональная работа, – одобрительно сказала Лин, по-видимому, не заметившая, что его мысли унеслись далеко. Вытащив палец из раны, она обтерла загустевшую кровь о свою черную униформу. – Достаточно глубоко, чтобы проткнуть почку, но не настолько, чтобы нож застрял в ребрах.

Валин кивнул.

– Тут еще много таких. Больше, чем можно ожидать от любителей.

Он еще мгновение помедлил, разглядывая лиловый отек на трупе, затем выпрямился и посмотрел вдаль, поверх плещущей зыби Железного моря. После увиденного было приятно хоть на минутку погрузить взгляд в незамутненную синеву и простор полуденного неба.

– Хватит лодырничать! – взревел Адаман Фейн, давая Валину могучую затрещину. Он расхаживал по палубе взад и вперед, перешагивая через распростертые тела, словно это были спущенные брусья или мотки веревки. – А ну-ка все на корму! Шевелите задницами!

Массивный лысый инструктор обучал кадетов кеттрал уже более двадцати лет. До сих пор он каждое утро перед рассветом переплывал пролив до Крючка и обратно. Ему редко хватало терпения на кадетов, болтающихся без дела во время его упражнений.

Валин присоединился к остальным. Разумеется, все они были ему знакомы. Кеттрал – боевое подразделение, настолько же немногочисленное, насколько и элитное. Огромные птицы, что забрасывают солдат в тыл противника, могут перенести зараз не более пяти-шести человек. Кеттрал нужны империи в тех случаях, когда задание должно быть выполнено быстро и незаметно – для всего прочего у нее имеются аннурские легионы, флот и морская пехота.

Тренировочная группа Валина состояла из двадцати шести человек. Семеро из них прилетели вместе с Фейном на брошенный корабль, выбранный им для утреннего упражнения. Это была странная команда: Анник Френча, тоненькая как мальчишка, с белоснежной кожей и безмолвная, словно камень; Балендин, жестко ухмыляющийся, с ястребом на плече; высокий серьезный Талал с ясными глазами на угольно-черном лице; Гвенна Шарп, невероятно безрассудная и вспыльчивая; Сами Юрл, надменный белокурый сын одного из самых могущественных атрепов империи, бронзовокожий, словно бог, и смертоносный, словно змея, виртуозно владеющий клинками. У них было не так уж много общего, за исключением того факта, что кто-то в командовании решил, что когда-нибудь они смогут очень-очень эффективно убивать людей. При условии, что никто не убьет их раньше.

Все их обучение, все тренировки, восемь лет изучения языков, навыков работы со взрывчатыми веществами, практика навигации, учебные бои с оружием и без, бессонные ночи, проведенные на вахте, нескончаемые жесточайшие физические нагрузки – нагрузки, предназначенные для укрепления как тела, так и ума, – все это было направлено на одну цель: Халову Пробу. Валин помнил свой первый день на островах так, словно эта картина была выжжена в его мозгу. Новобранцы сошли с корабля под шквал проклятий и оскорблений, их окружили разгневанные лица ветеранов, называвших этот далекий архипелаг своим домом и принимавших в штыки любое вторжение, даже когда речь шла о тех, кто готовился последовать по их стопам. Не успел он сделать двух шагов, как кто-то заехал ему по скуле, а потом ткнул лицом в мокрый соленый песок и держал, пока он не начал задыхаться.

– Зарубите себе на носу! – проорал кто-то (один из командиров?). – Если какой-то недоумок-бюрократ решил отправить вас сюда, на наши драгоценные Киринские острова, это еще не значит, что вы обязательно станете кеттрал! Не пройдет и недели, как кто-то из вас станет молить о пощаде! Других мы сломаем на тренировках. Многие из вас умрут: кто-то свалится с птицы, кто-то потонет во время весенних штормов, кто-то, жалко всхлипывая, даст себя засосать в гнилой ил какой-нибудь мерзкой ханнской заводи… И это будут счастливчики! Этим ребятам, черт возьми, повезет! Потому что тех из вас, кому удача или упрямство позволит остаться в живых после всех тренировок, в конце будет ждать Халова Проба!

Халова Проба… После восьми лет перешептываний и обмена домыслами и Валин, и остальные кадеты имели о ней не большее представление, чем когда впервые ступили на Карш. Она всегда казалась такой далекой, почти неразличимой, как корабль, еще не показавшийся из-за горизонта. Нет, о ней не забывали, но какое-то время ее можно было не принимать во внимание – в конце концов, если ты не переживешь годы тренировок, предшествующие Пробе, она вряд ли будет тебя касаться. И вот, однако, эти годы прошли, и Проба наконец оказалась на пороге, словно давно ожидающий кредитор. Всего лишь через месяц с небольшим Валину и остальным предстоит завоевать себе звание полноправного кеттрал – или умереть.

– Пожалуй, сегодня мы начнем нашу демонстрацию некомпетентности с анализа Ха Лин!

Голос Фейна вернул мысли Валина к реальности. Инструктор махнул девушке огромной ручищей, приказывая начинать.

Это было стандартное упражнение. Кеттрал постоянно таскали кадетов на места недавних побоищ, обследование которых должно было одновременно закалить их, приучая к виду смерти, и отточить их понимание тактики боя.

– На корабль напали ночью, – отозвалась Лин, говоря четко и уверенно. – В противном случае те, кто был на палубе, успели бы подготовиться к атаке. Нападали со штирборта: на перилах можно заметить углубления, оставленные крючьями. Когда…

– Шаэль сладчайший под соусом! – перебил Фейн, останавливая ее взмахом руки. – Все это мог бы рассказать первокурсник! Пожалуйста, хоть у кого-нибудь здесь найдутся замечания, которые не будут столь оскорбительно очевидными?

Он повернулся вокруг, в конце концов остановив взгляд на Валине.

– Как насчет нашего Всесиятельнейшего Высочества?

Валин терпеть не мог этот титул. Для начала это не вполне соответствовало действительности – несмотря на то, что отец Валина был императором, сам он не являлся претендентом на Нетесаный трон. К тому же на островах его высокое происхождение не имело значения. Здесь не существовало ни сословий, ни особых льгот или привилегий. Если на то пошло, Валину, пожалуй, приходилось трудиться даже больше, чем остальным. Тем не менее он давно уяснил, что любые жалобы приводят лишь к тому, что ты оказываешься еще глубже в дерьме. На данный момент у него не было такого желания, поэтому он просто вздохнул и начал:

– Команда корабля даже не успела заметить, что у них проблемы…

Однако прежде чем он закончил фразу, Фейн оборвал его, фыркнув и рубанув ладонью воздух:

– Я дал вам десять минут на осмотр этой Кентом клепанной козьей шаланды, и все, на что ты оказался способен, – это понять, что атака была внезапной? Что ты там делал эти десять минут – стаскивал с трупов кольца и обшаривал карманы?

– Но я только начал…

– И уже закончил! Как насчет тебя, Юрл? – спросил Фейн, указывая на высокого блондина. – Может быть, ты найдешь, что добавить к исчерпывающему анализу, предоставленному Его Всесиятельнейшим Высочеством?

– О, здесь так много всего можно рассказать… – отозвался Сами Юрл, с довольной ухмылкой поглядывая на Валина.

– Вот же сучий слюнолиз, – прошипела Лин сквозь зубы, так что ее мог слышать только Валин.

Хотя все кадеты проходили через одни и те же лишения и стремились к одной цели, в группе была своя иерархия. Большинство из них записались в солдаты, влекомые смешанным желанием защищать империю, повидать мир и полетать на огромных птицах, доступ к которым имели только кеттрал. Для крестьянского сына с шианских равнин возможности, предлагаемые кеттрал, были слишком фантастичны, чтобы в них поверить. Но были, однако, и те, кто прибыл на острова по другим причинам. Безнаказанно драться, причинять боль, отнимать жизни – все это привлекало некоторых людей, как гниющая плоть привлекает стервятников. Несмотря на красивое лицо и гладкую кожу, Сами Юрл был жестоким и опасным бойцом. В отличие от большинства других кадетов, он, по-видимому, не собирался оставлять свое прошлое позади, а расхаживал по островам с таким видом, словно ждал, что все будут перед ним пресмыкаться. Можно было не брать его в расчет, решив, что он всего лишь изнеженный, надутый вельможный болван, папенькин сынок, которому посчастливилось пробиться в кадеты благодаря деньгам или семейным связям. Однако, как ни неприятно было это признавать, Юрл был успешным и коварным противником, управлявшимся с клинками лучше многих полноправных кеттрал. За эти годы он десятки раз избивал Валина в кровь – и если ему нравилось побеждать, то еще больше он любил измываться над побежденными.

– Нападение произошло три дня назад, исходя из температуры воздуха, количества мух и степени разложения тел. Как уже сказала Лин, – Юрл метнул в ее сторону насмешливый взгляд, – это была ночная атака, в противном случае команда успела бы лучше вооружиться. Когда пираты оказались на палубе…

– Пираты? – резко переспросил инструктор.

Юрл пожал плечами и повернулся к ближайшему трупу, небрежно откинув ногой его голову, чтобы открыть зияющий разруб, проходящий от ключицы до груди.

– Характер ранений соответствует оружию, которое обычно в ходу у подобной швали. Трюм разграблен. Они напали на корабль и вынесли товар. Стандартный подход: трахнул бабенку – вали из избенки.

Балендин захохотал. Лин ощетинилась, и Валин предостерегающе положил ладонь на ее предплечье.

– Им повезло, – добавил Юрл, – что на борту не оказалось профессионалов.

Его тон подразумевал, что, если бы на вахте стоял он, атакующих ждал бы совсем другой прием.

Валин не был в этом так уверен.

– Это сделали не пираты.

Фейн вздернул кустистую бровь:

– О, Светоч Империи вновь заговорил! Он не желает почивать на лаврах после того, как столь проницательно распознал, что атака была внезапной. Просвети же нас, прошу!

Валин не повелся на провокацию. Инструкторы кеттрал умели забраться к тебе в душу быстрее, чем песчаная блоха под кожу, и это было одно из свойств, которые делали их хорошими инструкторами. Если кадет не умеет сохранять трезвую голову, он едва ли окажется стоящим солдатом, когда начнут сыпаться стрелы. Фейн был истинным мастером по части того, чтобы заставить человека выйти из себя.

– Эта команда не состояла, как обычно, из моряков плюс нескольких морских пехотинцев, нанятых для охраны груза, – начал Валин. – Эти люди были профессионалами.

– Профессионалами! – ухмыльнулся Юрл. – Еще бы. Это объясняет, почему они валяются по всей палубе, как дохлые червяки.

– У тебя был шанс поработать языком, Юрл, – оборвал Фейн. – А теперь заткнись и наблюдай, как наш золотой мальчик пытается избежать очередного конфуза.

Валин, скрывая улыбку, кивнул инструктору и продолжил:

– Действительно, выглядит команда совершенно стандартно. Дюжина человек точно такого типа, какие плавают на подобных шлюпах по всему морю, от Антеры до Поясницы. Но из двенадцати коек были использованы только две. Это значит, что десять человек постоянно оставались на палубе. Они были готовы к нападению.

Он сделал паузу, выжидая, пока до окружающих дойдет смысл сказанного.

– И потом их оружие. Тоже с виду ничего особенного. – Он взял из рук ближайшего мертвеца стандартный палубный клинок и поднес его к свету. – Однако это лиранская сталь. Что это за купеческое судно, у которого на палубе дежурят по десять человек, вооруженных лиранскими клинками?

– Я очень надеюсь, – протянул Фейн, – что ты намерен дойти до сути прежде, чем зайдет солнце.

Он говорил скучающим тоном, однако Валин заметил искорку в его глазах. У старого инструктора было что-то на уме.

– Я только хочу сказать, что если эти ребята были профессионалами, то и те, кто напал на корабль и покромсал их в куски, вряд ли окажутся заурядными пиратами.

– Ну что же, – отозвался инструктор, оглядывая кучку столпившихся кадетов, чтобы убедиться, что все следили за ходом рассуждений. – Даже слепая лошадь рано или поздно находит дорогу в стойло.

По стандартам Гнезда это сомнительное замечание могло считаться высокой похвалой. Валин кивнул, скрывая свое удовлетворение. Губы Сами Юрла скривились в хмурой гримасе.

– Десять минут на борту, – продолжал Фейн, сверкая глазами, – и только наш имперский фетиш оказался способен сказать хоть одну здравую вещь об этой Кентом клятой развалине! Я выделил двух птиц, притащивших вас сюда, не для того, чтобы вы потратили все утро, ковыряясь друг у друга в задницах! Обойдите все еще раз. На этот раз с открытыми глазами. И найдите мне хоть что-нибудь стоящее!

Восемь лет назад такой разнос устыдил бы Валина до мозга костей. Однако подобный стиль был на островах в порядке вещей, так что теперь он лишь сухо кивнул Фейну и повернулся к Лин.

– Разделимся? – предложил он. – Ты оставайся наверху, а я еще раз пройдусь по трюму?

– Как скажешь, о божественный Светоч Империи, – отозвалась она с усмешкой.

– Позволь, я напомню тебе, – предостерегающе сказал Валин, сузив глаза, – что ты сильно уступаешь Фейну по габаритам.

Она поднесла ладонь к уху.

– Что? Что это было? Кажется, это прозвучало как… неужели угроза?

– К тому же ты всего лишь девчонка.

На Киринских островах такая подначка не имела большого смысла – здесь треть солдат была женского пола. В других имперских войсках идею о смешанном боевом подразделении подняли бы на смех, однако кеттрал имели дело с нестандартными ситуациями – ситуациями, в которых скрытность, маскировка, обманные маневры и неожиданные ходы имели не меньшую важность, нежели грубая сила и скорость действий. Тем не менее если Лин решила доставать его по поводу происхождения, то Валин тоже не собирался давать ей спуску.

– Будет очень жалко, если мне придется перекинуть тебя через колено и отшлепать, – добавил он, грозя ей пальцем.

– Ты ведь знаешь, что Шалиль научила нас разбивать мужикам яйца? – отозвалась Лин. – Оказывается, это очень просто! Все равно что колешь грецкий орех.

Она продемонстрировала одной рукой быстрое, скручивающее движение, от которого Валина передернуло.

– В общем, давай ты останешься здесь, – сказал он, поспешно отступая назад, – а я посмотрю, не пропустили ли мы чего-нибудь внизу.

Лин оценивающе прищурилась.

– Знаешь, если подумать, пожалуй, это даже больше похоже на каштан…

Валин откинул крышку люка и спрыгнул вниз прежде, чем она успела закончить.

Трюм корабля был низким и темным. Несколько лучиков света прорывались через незаконопаченные щели в палубе наверху, но основную часть пространства заливала густая черная тень. Как правило, когда корабль был захвачен подобным образом, надежды найти что-либо в трюме не было, поэтому из других кадетов здесь пока что побывали немногие. Тем не менее всегда стоило проверить места, где другие не смотрели.

Валин подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и двинулся вперед, осторожно пробираясь между попадавшимися на пути бочонками и тюками. Днище судна под ним мягко покачивалось, волны плескались о корпус. Нападавшие действительно вынесли бо́льшую часть груза – если груз вообще был. Согласно чернильной маркировке на оставшихся бочонках, в них содержалось вино из Шиа, хотя обычно такие перевозки осуществлялись посуху, более коротким путем до столицы. Возле переборок оставалось несколько привязанных ящиков, и Валин взломал один из них поясным ножом: тюки хлопка, также из Шиа. Это был хороший товар, но не такой, за каким охотятся профессионалы. Он как раз начинал взламывать следующий ящик, когда до его слуха донесся звук, похожий на тихий стон.

Не думая, Валин вытащил один из двух стандартных коротких клинков, закрепленных крест-накрест у него за спиной.

Звук исходил откуда-то с носа корабля, совсем рядом с носовыми шпигатами. По правилам крыло Фейна должно было предварительно обыскать судно, чтобы убедиться, что на нем не осталось никого живого и несвязанного, прежде чем туда высадятся Валин и остальные кадеты. Однако Фейн был одним из самых горячих инструкторов Гнезда; ему гораздо больше нравилось размахивать клинком, чем шарить под палубой, щупая пульсы у трупов. Нет, он, конечно же, заглянул в трюм – но не более того. При таких условиях тяжелораненый вполне мог быть принят за мертвого.

Несколько мгновений Валин размышлял, не позвать ли кого-нибудь еще. Если один из моряков действительно остался в живых, Фейн должен узнать об этом незамедлительно. С другой стороны, он не был уверен в том, что правильно интерпретировал звук, и ему вовсе не улыбалось орать, созывая сюда всю команду, только для того, чтобы обнаружить какого-нибудь забытого козленка, толкущегося под палубой. Бросив беглый взгляд через плечо, Валин беззвучно скользнул вперед – одна рука на поясном ноже, в другой выставленный перед грудью короткий клинок: стандартная позиция для ближнего боя.

Человек лежал, забившись в самый нос, спиной к косо уходящей вверх балке киля, беспомощно распростертый в луже собственной крови. Сперва Валин решил было, что он действительно мертв, что услышанный звук был скрипом троса на кабестане или треском высыхающей древесины, которую повело на солнце. Потом моряк открыл глаза.

Они блестели в полумраке трюма, безумные, налитые мучительной болью.

Валин сделал еще полшага вперед, потом остановился. «Ничего не предполагай». Из этой фразы состояла вся первая глава «Тактики» Гендрана – книги, которую практически каждый из кеттрал знал наизусть. Судя по виду, человек был на краю смерти, однако Валин не стал подходить ближе.

– Ты можешь меня слышать? – вполголоса спросил он. – Насколько сильно ты ранен?

Глаза моряка заворочались в глазницах, словно ища источник звука, пока наконец не остановились на Валине.

– Ты… – еле слышно просипел он.

Валин взглянул внимательнее. Он никогда не встречал этого человека прежде, во всяком случае не здесь, на островах – однако в лихорадочном взгляде моряка сквозило узнавание, приковавшее его к месту.

– Ты бредишь, – осторожно произнес он, подбираясь ближе. Кажется, этот человек не притворялся, разве что он был профессиональным актером. – Куда ты ранен?

– У тебя… глаза… – слабым голосом отозвался моряк.

Валин застыл на месте. Обычно, когда люди упоминали «глаза», они говорили о его отце, Санлитуне, или его брате Кадене – оба были наделены знаменитым огненным взглядом, пылающими радужными оболочками, которые отмечали их как наследников самой Интарры и полноправных императоров Аннура. Даже у его старшей сестры Адер были такие глаза, хотя, будучи женщиной, она не имела шансов когда-либо занять Нетесаный трон. В детстве Валин им смертельно завидовал – однажды он даже чуть не ослеп, пытаясь зажечь собственные глаза при помощи горящего сучка. Правда, однако, состояла в том, что взгляд Валина был не менее обескураживающим: черные зрачки, почти невидимые на фоне угольно-бурых радужных оболочек. Как говорила Ха Лин: если у Кадена глаза были как огонь, то у Валина – то, что осталось после того, как пламя погасло.

– Мы шли… за тобой, – упорно продолжал моряк.

У Валина внезапно закружилась голова, его зашатало, словно корабль заплясал на беспорядочных волнах.

– Почему? Кто «мы»?

– Эдолийцы… – выговорил раненый. – Нас послал император.

Эдолийская гвардия! Это объясняло и профессиональную подготовку, и лиранскую сталь. Личные телохранители императора были, разумеется, хорошо обучены и хорошо экипированы. Не считая кеттрал, это были самые знаменитые войска империи, люди с железной волей, чья преданность аннурскому трону вошла в легенды. Ярл Геннер, основатель ордена, постановил, что гвардейцы не должны иметь ни жен, ни детей, ни собственного имущества – все для того, чтобы обеспечить их безграничную преданность императору и гвардии.

Однако ничто из этого не объясняло присутствия эдолийцев здесь, на этом клипере, в трех неделях плавания от столицы, и не объясняло, почему все они были мертвы или умирали. Неясно было также, кто мог взять подобный корабль на абордаж и перебить людей, бывших в числе лучших солдат в мире. Валин снова бросил взгляд через плечо, в тусклый полумрак трюма, однако те, кто устроил это побоище, по всей видимости, давно скрылись.

Солдат резко и часто дышал от усилий и боли, которую доставляла ему речь, однако продолжал стиснув зубы:

– Заговор. Был… заговор. Мы должны были… забрать тебя… защищать…

Валин пытался найти хоть какой-то смысл в этом заявлении. В Аннуре существовало множество сомнительных политических группировок, однако кеттрал потому и избрали Киринские острова в качестве тренировочной площадки и своей базы, что они находились в сотнях лиг от любых группировок. К тому же на Киринах не было другого населения, помимо самих кеттрал. И если об эдолийской гвардии рассказывали истории, то о кеттрал слагали легенды. Любой, планирующий атаку на Острова, должен был быть сумасшедшим.

– Жди здесь, – сказал Валин, хотя раненый вряд ли мог куда-либо деться. – Я должен доложить об этом Фейну. Командованию Гнезда.

– Нет! – с усилием проговорил эдолиец, выдернув из-под куртки окровавленную руку и протягивая ее к Валину. Его голос зазвучал с поразительной силой. – Кто-то из здешних… участвует… может быть, из командиров…

Эффект от этих слов был равносилен пощечине.

– Кто? Кто в этом участвует?

Солдат устало покачал головой.

– Не знаю…

Он уронил голову на плечо. Откуда-то из-под его куртки заструилась ярко-алая кровь, угасающими толчками брызгая на Валина и на пол трюма. «Артериальная», – подумал Валин. Однако… при ранении с повреждением артерии люди умирают за минуты, а не на протяжении нескольких дней. Эдолиец должен был истечь кровью уже к тому времени, когда атакующие попрыгали обратно через планширь. Валин шагнул вперед, осторожно приоткрыл куртку на груди солдата, внимательно рассмотрел длинный разрез, потом перевел взгляд на залитую кровью руку, безвольно упавшую на колени раненого.

– Да нет, не может быть… – пробормотал он. Однако доказательства были налицо.

Все это время эдолиец зажимал собственную артерию – втиснул пальцы в раскрывшуюся прорезь в своей плоти, нащупал скользкую трубочку и стиснул ее, не давая крови вытечь. Это было возможно – Эллен Финч изучала эту технику на медицинской практике; но даже она признавала, что таким образом можно продержаться максимум день, при большой удаче. Эдолиец оставался в живых почти три дня, ожидая, пока кто-нибудь придет, молясь тому из богов, которому верил и который бросил его на произвол судьбы.

Валин приложил палец к шее раненого. Пульс забился… притих… замер.

Он протянул руку закрыть эдолийцу глаза, когда его накрыло оглушительным ревом Фейна:

– Кадеты, на палубу! Птица на посадке!

Как раз когда Валин открывал люк, утренний воздух разрезал пронзительный крик кеттрала. Юноша сгорал от желания рассказать кому-нибудь о том, что услышал, однако предупреждение умирающего еще звучало в его ушах: «Кто-то из здешних в этом участвует». Впрочем, на данный момент, возможно, он и не смог бы никому ничего рассказать, поскольку все глаза были устремлены в небо. Гигантская птица планировала на палубу, закрывая черными крыльями солнце.

Даже спустя восемь лет, проведенных на островах – восемь лет, на протяжении которых он учился летать и сражаться на кеттралах, пристегиваться к ним, десантироваться с них, – Валин так и не смог до конца к этому привыкнуть. Если верить историческим архивам, эти птицы были старше людей, старше даже кшештрим и неббарим; их вид возник во времена, когда по земле ходили боги и чудовища. И хотя войска кеттрал обнаружили и вроде бы приручили их, темные, влажные глаза этих птиц никогда не казались Валину особенно смирными. Вот и сейчас, стоя на открытой палубе и глядя на огромное крылатое существо в небе у себя над головой, он мог понять ужас мыши, застигнутой посреди свежескошенного поля реющим в высоте соколом.

– Похоже, птичка Блохи, – сказал Фейн, заслоняя глаза ладонью. – Хотя Кент меня забери, если я понимаю, что он делает в наших краях.

В обычных обстоятельствах Валин был бы заинтригован. Хотя Блоха и принимал участие в обучении кадетов, он был одним из самых опасных людей в коллекции Гнезда, и без того весьма опасной. Бо́льшую часть времени он проводил в полетах, то выполняя боевые задания на северо-востоке, в варварских Кровавых Городах, то воюя с ургулами, то пропадая на юге, где через Поясницу постоянно стремились пробиться племена джунглей. Его появление посередине стандартного учебного задания было событием необычным, если не беспрецедентным. Тренировки редко оживлялись подобными сюрпризами, однако Валину после разговора с эдолийцем прибытие черной птицы показалось зловещим предзнаменованием. Он окинул новым оценивающим взглядом собравшихся на палубе кадетов. Если эдолиец говорил правду, на Островах вели игру темные силы, а Валин давно выучил у кеттрал одну вещь: что неожиданности безопасны только для того, кто их доставляет.

Без предупреждения птица сложила свои семидесятифутовые крылья, плотно прижала их к телу и, словно падающее с небес копье, устремилась к кораблю. Валин и остальные кадеты глядели во все глаза. Любой из кеттрал умел высаживаться и пристегиваться на лету; от птиц не было бы большой пользы, если бы, когда это требуется, на них нельзя было садиться и слезать с них. Но это? Он никогда не видел настолько стремительной посадки.

– Это невозможно… – выдохнула стоявшая рядом Лин, в ужасе качая головой. – Это просто невоз…

Птица обрушилась на корабль в порыве ветра и вихре поднятого с палубы мусора, едва не сбившего Валина с ног. Хотя он прикрыл глаза рукой, в его сознании запечатлелись вонзающиеся в палубу когти птицы и фигурка человека в черной униформе кеттрал, который выскользнул из ремней, упал на дощатый настил, перекатился и одним плавным движением поднялся на ноги. Не успел взбаламученный воздух успокоиться, как птица уже улетела; она махала крыльями низко над волнами, направляясь к северу, оставив им Блоху.

Легендарный командир не очень походил на солдата. Если Адаман Фейн обладал высоким ростом и бычьим телосложением, то Блоха был низеньким и морщинистым, его смуглую до черноты кожу усыпали оспины, оставшиеся от какой-то перенесенной в детстве болезни, а голову, словно дым, окутывал седой пушок. Тем не менее одна его высадка могла служить напоминанием о том, на что способен этот человек и его крыло. Никто другой не делал таких приземлений – ни кадеты, ни инструкторы, ни Адаман Фейн; да еще на палубу движущегося корабля! Если бы Валин попробовал повторить этот трюк хотя бы над водой, он мог считать себя счастливчиком, если бы обошелся без переломанных ребер. А над пляшущей на волнах палубой… лучше даже и не думать. Ему всегда казалось, что кеттрал немного приукрашивают правду, когда говорят, что Блоха налетал более тысячи успешных боевых заданий, но после этого…

– Что за ненужная бравада, – заметил Фейн, приподняв бровь.

Блоха поморщился.

– Прошу прощения. Меня прислало командование.

– И в спешке, клянусь Кентом!

Блоха кивнул. Он оглядел собравшихся кадетов и вроде бы чуть подольше задержался взглядом на Валине, затем снова обратил внимание на Фейна.

– Тебе и твоему крылу предписано как можно скорее подняться в воздух. Лучше было еще вчера. Полетите на север следом за мной. К нам присоединится крыло Сендры, оно уже в пути.

– Три крыла? – переспросил Фейн, ухмыляясь. – Похоже, намечается что-то интересное! И куда мы направляемся?

– В Аннур, – ответил Блоха. По всей видимости, он не разделял энтузиазма Фейна. – Император мертв.

## 5

«Император мертв»…

Эти слова засели в мозгу Валина, словно рыбья кость, и даже сейчас, спустя несколько часов после того, как Блоха упал с неба в вихре ветра и шуме крыльев, продолжали безжалостно терзать его. Это казалось невероятным – как если бы ему сказали, что океан высох или что земля раскололась пополам. Разумеется, смерть Санлитуна была трагедией для империи – после десятилетий стабильного и взвешенного правления; однако почти на всем протяжении обратного полета на Кирины Валина одолевали какие-то мелочи, незначительные с виду воспоминания. Отец, держащий уздечку, в то время как он сам пытается усидеть на лошади, впервые оказавшись в седле. Отец, подмигивающий ему во время скучного торжественного обеда, пока никто не смотрит в их сторону. Отец, сражающийся со своими сыновьями на мечах левой рукой, чтобы на время дать им возможность думать, что они побеждают… На Киринах, как и повсюду, предстояла траурная церемония в память императора, но у Валина не было никого, с кем он мог бы оплакать ушедшего человека.

Он даже толком не знал, как умер его отец. «Это было предательство», – вот все, что сказал ему Блоха. Или захотел сказать. Типичный кеттральский идиотизм: инструкторы требовали, чтобы их подопечные знали назубок все, что касалось империи – от цен на зерно в Ченнери до длины полового органа Верховного жреца, но стоило начать говорить о текущих операциях, и из них невозможно было выудить ни слова. Время от времени один из ветеранов мог обронить какой-нибудь обрывок информации – имя, название места, какую-нибудь мрачную деталь, – однако этого хватало лишь чтобы подстегнуть аппетит, но не удовлетворить его. «Требования безопасности» – так это называлось в Гнезде. Хотя какая безопасность могла быть необходима на Кентом клятом острове с пленным населением, Валин не мог взять в толк. Он более-менее примирился с такой политикой, но сейчас-то дело касалось смерти его собственного отца! Незнание терзало его, словно острый шип, воткнувшийся под кожу. Что значит «предательство»? Яд? Нож в спину? «Несчастный случай» в Рассветном дворце? Казалось бы, то, что он являлся сыном Санлитуна, должно было что-то значить; однако на островах Валин не был сыном императора. Он был кадетом, таким же как и все остальные, и узнавал ровно столько же, сколько и они, ни словом больше. После того как Блоха преподнес свои новости, Валин решил было, что крыло собирается забрать его, чтобы переправить обратно в Аннур, для подготовки к похоронам. Однако прежде чем он успел задать этот вопрос, голос Адамана Фейна прорезался сквозь его смятение и ужас.

– Что касается тебя, о Светоч Империи, – прорычал инструктор, грубо ткнув его в плечо, – не думай, что у тебя теперь будет что-то вроде каникул. Люди помирают постоянно, лучше запихни это в свою неподатливую черепушку! Если ты надеешься хотя бы на жалкую попытку пережить Халову Пробу, я бы рекомендовал тебе отвести мыслям об отце один час сегодня вечером и после этого вернуться к тренировкам.

Вот так и получилось, что в то время как Блоха, Фейн и дюжина других кеттрал понеслись над плещущей зыбью на северо-запад, к Аннуру, Валин с горсткой товарищей-кадетов, пристегнутый к когтям совсем другой птицы, летел на юг, обратно на острова. Разговаривать было почти невозможно из-за ветра в лицо и грохота крыльев гигантской птицы над головой, и Валин был благодарен за это подобие одиночества. Блоха появился и исчез настолько стремительно, доставил свои новости с таким минимумом предварительной подготовки, что Валину до сих пор казалось, будто смысл этих слов еще не до конца ему ясен.

«Император мертв»…

Он повторял их снова и снова, словно мог почувствовать их истинность по ощущениям в своей гортани, по вкусу на своем языке. Эдолийская гвардия должна была обеспечить безопасность его отцу – однако гвардия не могла присутствовать повсеместно, не могла отразить все удары.

Гендран писал: «Самый искусный воин, самый опытный стратег, самый одаренный полководец – все они кажутся неуязвимыми лишь до тех пор, пока удача не повернет против них. Не обольщайтесь: удача покидает любого, кто слишком часто встречается со смертью».

Но разумеется, Санлитун был мертв не из-за какой-то там долбаной удачи. «Предательство», – сказал Блоха. А это означало, что кто-то, а скорее всего, группа людей, составила заговор, чтобы обмануть и убить своего императора. И здесь Валин вновь возвращался мыслями к эдолийцу, которого он нашел в корабельном трюме всего лишь несколькими часами ранее. Не требовалось быть главой шпионской сети или военным гением, чтобы понять, что угроза жизни Валина была связана с убийством его отца-императора. Конечно, это выглядело очень похоже на осуществляемый тайно дворцовый переворот, целенаправленное устранение всех представителей семьи Малкенианов. Должно быть, Санлитун перед смертью обнаружил заговор и успел отрядить корабль с эдолийцами, которые должны были забрать и защитить его сына, но корабль попал в беду, и прозорливость Санлитуна не смогла его спасти. Кто-то хотел уничтожить династию Малкенианов – и, к своему ужасу, Валин понял, что им это удается. Кто-то собирался прийти за Валином, и не только за ним, но и за Каденом тоже. Даже Адер, возможно, грозила опасность, хотя она, будучи женщиной, и не могла претендовать на Нетесаный трон. Этот простой факт, столь раздражавший ее в детстве, сейчас мог спасти ей жизнь… Во всяком случае, Валин на это надеялся.

«Пресвятой Хал!» – мрачно подумал Валин. Сколь бы пугающей ни казалась мысль о том, что некие тайные убийцы охотятся за ним по всем Киринским островам, Каден находился в гораздо худшем положении. В конце концов, именно Каден, а не Валин, был обладателем золотых глаз. Каден, а не Валин был наследником трона – точнее, уже императором! И именно Каден, а не Валин сидел сейчас один-одинешенек в каком-то далеком монастыре, не прошедший никакой подготовки, никем не охраняемый, не имеющий представления о том, что происходит…

Выполнявший обязанности пилота Лейт – он располагался наверху, закрепленный на спине кеттрала сложной ременной упряжью, – приступил к крутому развороту. Подняв голову, Валин встретил взгляд Гвенны, пристегнутой к соседнему когтю. Развевающиеся рыжие волосы окружали ее голову, словно языки пламени. Из всех кадетов Гвенна, наверное, обладала самой обманчивой внешностью. Она была похожа скорее на дочь какого-нибудь пивовара, чем на солдата элитного подразделения – бледная веснушчатая кожа, легко обгорающая на солнце, кудрявые волосы, соблазнительные изгибы тела, которые совершенно не скрывала стандартная черная униформа. Однако внешность внешностью, а характер у нее был хуже почти любого из обитателей островов.

Уголки ее губ были опущены, лицо сосредоточенно – то ли она хмурилась, то ли это было выражение сострадания, по ней никогда не скажешь. «А вдруг она тоже в этом участвует?» – подумал Валин. Предположение казалось невероятным: чтобы в заговор высочайшего уровня, направленный на свержение самого влиятельного семейства в мире, был вовлечен обычный кадет, даже не прошедший Пробу? Тем не менее во взгляде зеленых глаз Гвенны была какая-то напряженность. Что она может значить? Давно ли девушка за ним наблюдает? Встретившись с ним глазами, Гвенна показала взглядом на пряжку, закреплявшую ремни его обвязки на толстой чешуйчатой лапе птицы. Валин взглянул в том направлении и обомлел: оказывается, он не застегнул крепление как следует! Если бы птица заложила крутой вираж, его могло бы оторвать от когтей и швырнуть в волны, плескавшиеся в тысяче шагов внизу, на верную гибель.

«Кентом клятый идиот! – выругал он себя, туго затянув ремень и коротким кивком поблагодарив Гвенну. – Кому понадобится тебя убивать, если ты сам готов об этом позаботиться!» Усилием воли Валин отогнал от себя опасения. Какие бы заговоры против него ни плелись, он ничем не мог им помешать, пока болтался в воздухе в своей упряжи. Когда ты пристегнут к птице, остается только отдыхать; поэтому он постарался поудобнее устроиться среди ремней, позволив усталым мышцам немного расслабиться, и отыскать толику того спокойствия, которое всегда ощущал, паря над волнами.

На уровне моря сейчас уже должно было быть жарко и влажно – день стоял из таких, когда рубашка прилипает к спине, а рукоять меча становится скользкой от пота, – однако Лейт вел птицу на высоте тысячи шагов над водой, где солнце грело, не обжигая, а огромные крылья кеттрала предоставляли достаточно тени для Валина, Гвенны и двух других кадетов, пристегнутых и балансирующих на огромных когтях. Он попробовал было закрыть глаза, но из этого не вышло ничего хорошего: перед его внутренним взором тут же встало лицо отца. Или это было лицо Кадена? Все, что он видел, – это золотые радужные оболочки, пылающие ярким пламенем, которые затем заливала хлынувшая из глазниц кровь.

Валин тряхнул головой, отгоняя видение, открыл глаза и принялся заново проверять поясной нож, короткие клинки и пряжку страховочного ремня, снова и снова проходясь по пунктам стандартного летного протокола. Потом, вдруг поняв, что Гвенна продолжает за ним наблюдать, успокоил нервно мечущиеся руки и направил свое внимание на землю и море, дюйм за дюймом ползущие внизу.

Кирины показались уже почти целиком: тонкая цепочка островов, словно ожерелье, брошенное поверх волн. Карш, самый крупный остров в архипелаге, лежал совсем недалеко, чуть-чуть к югу. Валин мог видеть песчаные пляжи, густые мангровые заросли, пыльные известняковые утесы, а также разнообразные строения, входящие в комплекс Гнезда – бараки, столовую, тренировочные площадки, склады – так ясно, словно они были нанесены чернилами на карту. В гавани покачивалось на якоре несколько кораблей – судя по виду, торговый кеч и пара шлюпов, – а почти у него под ногами, направляясь к причалу, резала буруны небольшая яхта с плавными обводами.

Карш был его домом – не только длинные, приземистые бараки, которые последние восемь лет он делил с остальными двадцатью пятью кадетами, или столовая, где он принимал пищу, измотанный и оглушенный после долгого дня тренировок, но весь остров, от скалистых мысов до извилистых протоков в мангровых зарослях. Это было знакомое, даже чем-то родное место, каким для него никогда не был Рассветный дворец. Острова принадлежали ему – до сегодняшнего дня.

После предупреждения эдолийца и известия о смерти отца маленький архипелаг тоже казался изменившимся: незнакомым, опасным, полным угрозы. На одном из кораблей в гавани могли находиться те, кто напал на эдолийское судно и перебил его команду. Один из людей в бараках или в столовой – человек, мимо которого Валин тысячу раз проходил на учебном ринге или рядом с которым трудился на складе, – мог замышлять его убийство. Эти петляющие скалистые тропки были чересчур уединенными, на них было слишком много поворотов и глухих местечек, где человек мог запросто исчезнуть так, что никто не заметит. Тренировки кеттрал предоставляли тысячу возможностей для разного рода «несчастных случаев» – неудачные прыжки с птицы, некачественные боеприпасы, повсюду заточенная сталь… За одно утро его дом превратился в ловушку.

Птица проскользила над широким посадочным полем к западу от гавани, и Валин спрыгнул с когтей. На краю поля его ждала небольшая группка сверстников – кто-то в замешательстве теребил поясной нож, другие открыто рассматривали его, пока он подходил. Среди кеттрал новости распространялись быстро.

Первым вперед шагнул Гент Геррен, качая массивной головой.

– Да уж, плохие дела, – буркнул он, протягивая кувалдоподобную руку.

Здоровяк-кадет был по крайней мере на фут выше Валина и соразмерно шире в плечах. Он был похож на медведя – кудрявая бурая шерсть на предплечьях и груди сплошь покрывала бледную кожу – и обычно бывал примерно настолько же ручным, хотя сейчас казался несколько подавленным.

– Твой отец умел поставить дело как надо, – добавил он, явно не зная, что сказать.

– Большая потеря для империи, – вставил Талал.

Талал был лич и подобно всем личам, старался держаться подальше от остальных. Тем не менее за прошедшие годы им с Валином довелось работать вместе на нескольких учебных заданиях, и у Валина возникло некое осторожное доверие к этому кадету, несмотря на его непонятные и темные способности. В дополнение к черной униформе Талал носил на себе целую коллекцию поблескивающих браслетов, цепочек и колец, его уши были проколоты многочисленными кольцами и лабретами. У любого другого подобные украшения указывали бы на тщеславие и легкомыслие; на Талале сверкание металла выглядело не более беззаботным, чем блеск ножа убийцы.

– Кто-нибудь знает, что там произошло? – вполголоса спросил он.

– Нет, – отозвался Валин. – По крайней мере не я. Мне сказали только, что это было предательство.

Гент впечатал мощный кулак в мясистую ладонь:

– Фейн с Блохой откопают этих Кентом трепанных мерзавцев! Из-под земли достанут и разберутся как надо!

Валин без энтузиазма покивал. Картина, конечно, была заманчивой: крылья кеттрала вытаскивают заговорщиков на всеобщее обозрение, выбивают из них правду и затем казнят на аннурской Дороге Богов. Это не вернет его отца к жизни, но в отправлении правосудия есть свое холодное удовлетворение; к тому же Валину станет легче дышать после того, как убийц вздернут. «Если только все окажется так просто», – хмуро подумал он. Суровый реалистичный внутренний голос подсказывал ему, что вряд ли.

– Ты бы следил получше за своими кентовыми пряжками, – посоветовала Гвенна, влезая в разговор. Яростно сверкая зелеными глазами, она уперла палец в середину Валиновой груди, так что ноготь больно вонзился в грудину. – Еще немного, и ты отправился бы плавать с медузами!

– Ну да, – ответил Валин, не желая отступать.

– Эй, он ведь только что узнал, что у него отца убили! – вступился Гент.

– Ах, бедняжка! – насмешливо отозвалась Гвенна. – Наверное, мы теперь должны уложить его в кроватку и неделю поить теплым молочком с ложечки!

– Гвенна, – начал Талал, успокаивающе протягивая руку, – совсем нет необходимости…

– Есть, и еще какая! – свирепо откликнулась девушка. – Он витает в облаках и может допустить ошибку, из-за которой погибнет! Или из-за него погибнет кто-нибудь другой.

– Успокойся, Гвенна, – пророкотал Гент. В его голосе звучало предупреждение, как в грохоте далекого обвала.

Не обращая внимания на попытки ее утихомирить, Гвенна снова устремила свой изумрудный взгляд на Валина.

– Еще раз поймаю тебя на чем-нибудь подобном – и я пишу докладную. Прямо самому Раллену. Ты понял меня?

Валин бестрепетно встретил ее взгляд.

– Я ценю тот факт, что ты заметила пряжку. Может быть, это спасло мне жизнь. Но я простился с матерью восемь лет назад, когда отплыл на острова, и не нуждаюсь в том, чтобы ты заступала на эту роль.

Она поджала губы, словно собиралась поспорить с этим заявлением. Валин отступил на полшага назад, слегка переместив вес тела, и убрал руку с пояса, чтобы она была свободна. Кеттрал – народ вспыльчивый, и любые споры, даже самые мелкие, легко могли вылиться в драку. Он понятия не имел, на что Гвенна так злится, но ему уже доводилось видеть, как она лупит других кадетов, так что лучше было заранее принять меры предосторожности. На большой земле нашлось бы немало дураков, которые лишь посмеялись бы угрозе получить по морде от женщины – но на большой земле женщин не тренировали перебивать трахею ударом кулака и выдавливать глаза пальцами.

Впрочем, после нескольких напряженных мгновений Гвенна тряхнула головой и, пробормотав что-то вроде «проклятые неумехи!», большими шагами удалилась к баракам. Воцарилась тишина, которую нарушил Гент. Его голос звучал словно мешок камней, катящийся с горы:

– Похоже, она к тебе неровно дышит.

Валин хохотнул.

– Одно тебе скажу: если после Пробы ее припишут к моему крылу, разрешаю вам обоим задушить меня во сне.

– Может, это ее лучше задушить? – вступила в беседу Ха Лин. Она высадилась со следующей птицы и, видимо, присоединилась к их группе как раз во время драматического выступления Гвенны. – Вообще-то идея обычно именно такая. Ну, ты в курсе: враг гибнет, ты остаешься жить, что-то вроде того. Наверное, ты не очень внимательно слушал инструкторов последние несколько лет.

– Гвенна не враг, – возразил Талал.

– О, ну конечно! – отозвалась Лин. – Она просто ягодка, Кент раздери!

Валин внезапно понял, что улыбается до ушей.

– Я ничего против нее не имею… если она не будет пытаться подсунуть мне одну из своих погремушек в какое-нибудь неудобное место.

– Это конечно! Лучше помереть так, чтобы все члены и достоинство остались при тебе, – согласился Гент. – От ножа. Или яда. Или утонуть. Это нормально…

Он вдруг осекся, сообразив, что говорит.

– Ох, прости, Вал! Я полный осел…

– Не извиняйся. Ты совсем не обязан принимать обет молчания из-за того, что моего отца убили.

– А что насчет твоего брата? – спросил Талал. – Он-то в безопасности?

Валин бросил на него пристальный взгляд. Учитывая обстоятельства, вопрос был вполне здравый, однако он слишком хорошо отражал тревоги самого Валина, чтобы выглядеть невинным. Может быть, лич выпытывал информацию?

– Ну конечно, в безопасности! – воскликнул Гент. – Он же где-то в самой заднице мира, кто его там может убить? Другой монах?

Талал покачал головой.

– Санлитуна предали. Если могли убить одного императора, могут убить и второго.

– Чтобы добраться до Костистых гор, у кого угодно уйдет добрая четверть года, даже если они выехали еще вчера на самом быстром коне, – вмешалась Лин, положив ладонь Валину на плечо. – С Каденом… в смысле с императором, ничего не случится.

– Если они не сели на своего быстрого коня еще несколько месяцев назад, – резко возразил Валин.

Его сводило с ума то, что он не знал точно, что именно случилось с его отцом. Заметив, что до боли стиснул кулаки, он усилием воли заставил себя разжать пальцы.

– Вал, – успокаивающе заметила Лин, – тебя послушать, так там прямо какой-то великий заговор.

– Наверняка просто какой-нибудь недовольный болван, которому жизнь была не дорога, – добавил Гент.

«Великий заговор»… В точности так и сказал ему эдолиец.

– Я должен поговорить с Ралленом, – сказал Валин.

Лин вздернула бровь.

– С этим куском дерьма?

– Что поделать, он старший инструктор.

– Ох, не напоминай! – фыркнула Лин.

– Это означает, что он решает, кто может покинуть Острова и когда. И с какой целью.

– Ты хочешь взять отпуск?

– Я мог бы добраться до Костистых гор меньше чем за неделю. Кто-то должен дать Кадену знать о происходящем.

Какое-то время Лин рассматривала его, словно не веря, затем поджала губы:

– Ну что ж, удачи тебе.

* * *

Какие бы мифы и легенды ни окружали это место, Гнездо – здание центрального командования кеттрал – не выглядело чем-то особенным. Для начала, несмотря на свое имя, оно вовсе не ютилось на верхушке рокового утеса. В действительности это было приземистое строение посередине плоского участка земли в нескольких сотнях шагов от гавани. Оно даже не было укреплено. Когда живешь на острове, который расположен в сотнях миль от ближайшего побережья и охраняется единственным в мире летным боевым подразделением, нет большой необходимости в укреплениях. Всего лишь несколько ступеней вели к длинному, низкому каменному строению, обращенному фасадом к плацу. Оно могло бы служить конюшней какому-нибудь провинциальному дворянину или же складским помещением умеренно преуспевающему торговцу. И тем не менее именно в этом невзрачном здании командование Гнезда принимало решения и отдавало приказы о свержении правителей и завоевании империй.

Валин взлетел по ступеням, даже не заметив их, ударом кулака открыл дверь и углубился в каменный коридор, высекая ботинками искры из каменных плит. По сторонам коридора шел ряд одинаковых красно-коричневых дверей, на которых не было ни табличек, ни каких-либо опознавательных знаков для помощи вновь прибывшему: если ты не знал, где найти человека, к которому пришел, тебе нечего было делать в этом здании. Валин остановился перед кабинетом Якоба Раллена, старшего инструктора кадетов. Вообще-то следовало бы постучать, но Валин был не в том настроении, чтобы соблюдать правила вежливости.

Раллен был одним из немногих людей на островах, не обладавших характерной для кеттрал брутальной внешностью. На самом деле его вообще было трудно принять за солдата. Эти острые глазки-бусинки и постоянно потеющая лысина больше подходили мелкому чиновнику, нежели воину, и если не считать короткого ножа, какие носили за поясом все кеттрал, Валин подозревал, что он не брал в руки оружия уже лет пятнадцать. Конечно, он, как и все, ходил в черной униформе, но тело его было толстым, чтобы не сказать жирным, и, когда он вставал, его живот непристойно нависал над брючным ремнем. «Наверное, поэтому он и не встает», – подумал Валин. Сам он стоял навытяжку, заставляя себя сохранять молчание в ожидании, пока начальник поднимет голову от лежащего перед ним документа.

Раллен поднял вверх толстый палец.

– Ты прервал меня посередине важного дела, – продудел он, не отрывая взгляд от столбиков цифр на пергаменте, – поэтому тебе придется подождать.

Важное дело не казалось таким уж важным – несколько перепачканных жиром листков по соседству с тарелкой полусъеденного куриного жаркого, – но Раллен любил заставлять людей ждать. Демонстрация власти, по-видимому, приносила ему не меньшее удовольствие, нежели набивание брюха едой.

Валин глубоко вздохнул. В тысячный раз он пытался найти в себе хоть искорку симпатии к этому человеку. В конце концов, это не было выбором Раллена – становиться беспомощным инвалидом. Некогда он сумел пройти Халову Пробу и даже летал на задания – как минимум на одно задание. Он сломал ногу во время ночной высадки и с тех пор не мог ходить без помощи палки. Жестокая участь для человека, который провел восемь лет в тренировках, и Раллен не сумел принять ее с достоинством. По всей видимости, он ненавидел всех, кому повезло больше, чем ему – и Валин, с его императорской родословной и детством, проведенным в роскоши, неизбежно оказывался на самом верху списка.

Валин не мог сосчитать число раз, когда ему приходилось драить сортиры, или стоять третью вахту, или чистить конюшни в наказание за едва уловимые нарушения ничтожнейших из правил. Было бы гораздо проще испытывать жалость к Раллену, если бы его не назначили старшим инструктором. Такой выбор поначалу приводил Валина в недоумение – зачем кому-то понадобилось ставить на руководящую должность некомпетентного, недисциплинированного, недееспособного человека, особенно если у него нет опыта боевых действий? Однако, проведя несколько лет на островах, он, кажется, начал понимать. Обучение кеттрал касалось далеко не только техники боя. Оно включало в себя умение обращаться с людьми, сохранять спокойствие в сложных ситуациях. Никто, разумеется, никогда не говорил ничего подобного, но Валин понемногу начал подозревать, что Раллен тоже был частью учебного плана. Поэтому сейчас он просто вдохнул поглубже и приготовился ждать.

– Ага, – произнес старший инструктор, наконец отрывая взгляд от своих бумажек. – Валин. Сожалею о твоей утрате.

В его голосе было примерно столько же сожаления, сколько могло быть у мясника, обсуждающего свинину, но Валин кивнул в ответ:

– Благодарю.

– Тем не менее, – продолжал тот, поджимая губы, – я надеюсь, что ты не пришел сюда с просьбой о какой-либо… поблажке в твоих тренировках, прикрываясь этим оправданием. Кеттрал остаются кеттрал, какая бы трагедия их ни постигла.

– Не с просьбой, сэр, – отозвался Валин, пытаясь сохранять самообладание. – С запросом.

– Ох, ну разумеется! Как это глупо с моей стороны. Великий Валин уй-Малкениан, разумеется, выше этого! У тебя, наверное, есть специальные рабы, которые просят за тебя, а?

– Не больше чем у вас, сэр.

Раллен сузил глаза.

– Это еще что такое? Я не потерплю неуважительного обращения в своем кабинете, какие бы у тебя там ни были особые обстоятельства…

– Никакого неуважения, сэр. Просто запрос.

– Ну и? – нетерпеливо поторопил инструктор, размахивая рукой, словно все это время ждал, пока Валин приступит к делу. – Ты собираешься наконец дойти до сути или будешь продолжать тратить мое и свое время?

Валин ринулся как в омут:

– Я хочу взять птицу, чтобы лететь на север. В Ашк-лан. Каден ничего не знает о смерти нашего отца. Ему может угрожать опасность.

Какое-то мгновение Раллен просто смотрел на него, выпучив глаза на мясистом лице. Потом он перегнулся пополам, трясясь от хохота – раскатистого, циничного, жестокого.

– Ты хочешь… взять птицу, – еле выговорил он между всхлипами. – Это великолепно! Просто великолепно! Все до последнего кадеты тренируются в преддверии Халовой Пробы, готовясь стать настоящими кеттрал, а ты… ты хочешь попросту улизнуть! Ну, ты настоящий императорский сынок!

– Дело не во мне, сэр, – упрямо возразил Валин. – Я беспокоюсь о моем брате.

– О да, ну конечно! И конечно же ты – самый подходящий человек для этой задачи, верно? У императора имеется целая эдолийская гвардия, люди, которых специально тренировали только для одной цели – обеспечивать его безопасность; но ты считаешь, что неоперившийся кадет, еще даже не прошедший Пробу, способен лучше обо всем позаботиться, а? Наверное, те, кто там, в Аннуре, принимают решения, даже не подумали о таком варианте? Они попросту не понимают, насколько ты серьезная фигура!

Валин по-настоящему и не ожидал, что ему дадут птицу, но он ничего не терял, делая попытку. По крайней мере, это подвело его к настоящей цели.

– Хорошо, если не я, то пускай туда пошлют крыло. Крыло ветеранов. Может быть, Блоха…

Но Раллен уже махал рукой, призывая его к молчанию.

– Блоха на севере вместе с Фейном и полудюжиной других крыльев пытается выяснить, что там, Шаэля ради, произошло. В любом случае, это работа не для кеттрал. Как я только что тебе объяснил, у императора, да будут благословенны дни его жизни, имеется специальная эдолийская гвардия, чтобы его охранять. Здесь, на островах, вас учат – тех из вас, кого можно хоть чему-то научить, – как убивать людей, а не как сохранять им жизнь. С императором ничего не случится. Это не твоя забота, да и не моя, если на то пошло.

– Но, сэр…

– Не хочу ничего слышать, – отрезал Раллен.

– Может быть, если я поговорю с Дэвин Шалиль…

– Шалиль не станет с тобой говорить.

– Но если бы вы замолвили за меня слово…

– У меня есть и другие дела, кроме как бегать на посылках у балованного императорского сынка.

– Понимаю, – процедил Валин, разглядывая полуобглоданный остов курицы. – Обед, конечно, важнее.

Раллен наполовину вытащил свою тушу из кресла и навис над столом. Его лицо было багровым от гнева.

– Ты забываешься, кадет!

Валин зашел слишком далеко. Он понимал это, еще когда слова были готовы слететь с его языка и, тем не менее, не смог заставить себя проглотить их.

– Ты считаешь, – продолжал Раллен, дыша так тяжело, что Валин подумал, как бы его не хватил удар, – только потому, что ты сын императора, ты имеешь право вваливаться сюда и чего-то требовать? Ты так считаешь?

– Нет, сэр, – ответил Валин, надеясь перевести разговор в другое русло.

– У тебя нет такого права! У тебя нет права судить и нет права оспаривать чьи-либо решения. Повиновение, кадет! Вот все, что ты можешь здесь демонстрировать.

Валин сжал зубы и кивнул. Если бы у него был выбор, он обратился бы со своей просьбой непосредственно к Шалиль. Она командовала всеми полевыми операциями на северо-востоке Вашша, что означало, что она координировала все действия кеттрал в одном из наиболее опасных мест в мире. Помимо этого, она была на островах одним из самых закаленных и разумных бойцов. К несчастью, какие бы вольности ни допускали у себя кеттрал, их командная иерархия была настолько же нерушимой, как и в любом другом аннурском военном ордене. Если бы Валин попытался вломиться в обход старшего инструктора непосредственно в кабинет к Шалиль, его отправили бы обратно драить сортиры быстрее, чем он успел бы продекламировать солдатский устав. И кроме того, в его ушах еще звучали слова умирающего эдолийца: «Кто-то из здешних… участвует… может быть, из командиров…»

– Прошу прощения, сэр, – проговорил он, стараясь подпустить в голос как можно больше примирительных интонаций. – Мое дело служить и повиноваться. Я превысил свои полномочия и за это добровольно вызываюсь нести третью вахту каждую вторую ночь на этой неделе.

Раллен откинулся на спинку своего кресла и долгое время рассматривал его прищуренными глазами. В конце концов он медленно кивнул.

– Это верно. Ты действительно превысил свои полномочия. Ты должен втемяшить в свою неподатливую черепушку, что не ты здесь принимаешь решения. Решения. Принимаешь. Не ты.

Он улыбнулся.

– Третья вахта в течение месяца. Думаю, это будет адекватным средством, чтобы ты выучил урок.

## 6

– Утром мы об этом пожалеем, – сказал Валин, устремляя взгляд в глубины пивной кружки.

– Нам и раньше случалось напиваться, – ответила Лин, свободной рукой подзывая к себе Салию, служанку. – И по меньшим поводам. Твой отец недавно умер; никто не ждет, что ты сейчас начнешь плавать дистанции вокруг островов.

«Твой отец недавно умер»… Даже неделю спустя эти слова по-прежнему били, словно стальной кулак под дых. Нет, Лин не была жестокой, просто ее, как и всех остальных кеттрал, уже давно выучили говорить ясными, четкими фразами, какие требовались в бою. Ходить в разговоре вокруг да около было равносильно появлению на поле боя в кружевах.

– Думаю, Раллен был бы как раз счастлив, застав меня за таким занятием, – возразил Валин, облокачиваясь на стол и подперев лоб ладонью.

Лин сдвинула брови, одним глотком допила остатки эля, потом снова нахмурилась.

– Раллен – вонючий кусок дерьма. Какая мерзость – назначить тебя на третью вахту в такое время!

– Я сам вызвался. Это был единственный способ убраться из его кабинета и избежать чего-нибудь еще похлеще.

– Не считая того, чтобы вообще там не появляться.

– Я должен был сделать попытку! – отрезал Валин. – У имперской делегации уйдет минимум два месяца на то, чтобы добраться до Кадена: несколько недель по морю, а потом еще вдвое больше езды верхом от Изгиба на север. Они должны были послать крыло кеттрал!

В его голосе прозвучало больше горечи, чем он намеревался. Уже неделю он стоял третью вахту, плюс дневные тренировки перед Пробой, ночные оглядки по сторонам, безмолвное оплакивание отца и постоянная грызущая тревога за Кадена… Естественно, как только выдалась свободная минутка, он тут же прыгнул в первую попавшуюся лодку, плывущую через пролив на Крючок, в несколько шагов преодолел короткий переулок, выводивший к заведению Менкера, и успел опорожнить пять кружек эля еще до того, как Лин переступила через порог. Все было в точности как говорили кеттрал: ты бежишь на Крючок от своих проблем и возвращаешься обратно с кучей новых.

Хотя Гнездо и приглядывало за тем, что творится на Крючке, контроль здесь был далеко не настолько тотальным, как на других островах. Фактически, порой казалось, что это место вообще никто не контролирует. Здесь не было ни мэра, ни городской стражи, ни купеческого совета, ни местной аристократии. Лин называла его «Шаэлевым рассадником пиратов», и Валин предполагал, что она была недалека от истины. Те, кто оказывался на острове, были люди отчаянные – кто-то скрывался от огромных долгов, кто-то от смертного приговора или других подобных же неприятностей. У него всегда было ощущение, что они сбежали бы и еще дальше, да вот только дальше было уже некуда.

Подобно большинству островных построек, трактир Менкера громоздился непосредственно над бухтой Стервятника; все строение поддерживалось просмоленными балками, уходящими в ил на дне гавани. Снаружи трактир был выкрашен в кричаще-красный цвет, соперничающий с желтыми и ядовито-зелеными зданиями по бокам. Внутри, однако, помещение было низким, темным и покосившимся: местечко того типа, где люди стремятся держать кошельки поближе к себе, говорят вполголоса и садятся спиной к стене. Сейчас это было Валину вполне по вкусу.

– С Каденом ничего не случится, – успокаивающе сказала Лин, несмело протягивая руку и кладя ее поверх Валиновой руки.

– Кто это сказал? – прорычал он. – Если верить Блохе, моего отца убили. Десятки, сотни эдолийцев, плюс Шаэлева дворцовая стража – и тем не менее кто-то умудрился его убить! Каден сидит в каком-то Кентом проклятом монастыре. Что помешает им убить и его тоже?

– Само то, что он находится в монастыре. – Голос Лин был ровным и рассудительным. – Он в большей безопасности там, чем был бы где-либо в пределах империи. Вероятно, именно поэтому его туда и послали изначально. Никто даже не знает, где находится этот монастырь.

Валин отхлебнул еще эля. Он колебался. Всю последнюю неделю он боролся с самим собой, решая, стоит ли рассказывать Лин об умирающем эдолийце, о заговоре, который тот раскрыл ему. У него не было сомнений в ее надежности – из всех кадетов на островах он знал Лин лучше всех. Она прикрывала его спину в десятках учебных заданий, благодаря ей у него осталась цела как минимум дюжина костей; да и ему тоже доводилось вытаскивать ее из сложных ситуаций. Если он и мог кому-нибудь доверять, это была Ха Лин… И однако, согласно Гендрану, секретность не допускает полумер. Чем меньше людей не знает, что происходит, тем больше безопасность.

– Что? – спросила она, склонив голову набок.

– Ничего.

– Ты можешь врать мне, если хочешь, но я же вижу, что тебя что-то грызет.

– Всех что-то грызет.

– Очень хорошо; почему бы тебе не поделиться со мной?

Валин с отсутствующим видом побарабанил по краю своей кружки. Глаза Лин были теплыми и внимательными, в них светилась такая искренняя озабоченность, что он был вынужден отвести взгляд. Секретность – это, конечно, очень хорошо, но нельзя отбрасывать возможность, что заговор против него увенчается успехом. Если он будет единственным, кто знает о происходящем, и его убьют, это знание умрет вместе с ним. Кроме того, если говорить начистоту, было бы здорово, имей он возможность кому-нибудь рассказать…

Он наклонился к ней над столом.

– Помнишь тот корабль… – начал он.

На рассказ ушло совсем немного времени, и, когда он закончил, Лин откинулась назад, сделала большой глоток из своей кружки и тихо присвистнула.

– Мешкент, Ананшаэль и вся их дерьмовая семейка! – вполголоса выругалась она. – И ты ему веришь?

Валин пожал плечами.

– Обычно люди не врут на своем смертном одре.

– Но кто это может быть?

Он медленно втянул воздух сквозь зубы.

– Понятия не имею. Я дюжину раз перебрал все имена. Может быть кто угодно.

– Раллен занимает высокий пост в командовании. И он не любит тебя, – заметила она.

– Раллен, прокляни его Кент, слишком ленивая свинья, он не может даже поднять свой жирный зад с кресла, не говоря уже о сколачивании заговора против империи.

Лин снова отхлебнула из кружки и поджала губы.

– Давай вернемся к убийству твоего отца. Если ты сможешь вычислить, кто это сделал, то, возможно, получишь подсказку, кого тебе искать здесь, на островах.

Валин покачал головой:

– Я думаю об этом постоянно, как только инструкторы дают мне хоть малейшую передышку. Блоха до своего ухода рассказал не так уж много, а остальные вообще ничего мне не говорят.

– У твоего отца были враги?

Валин развел руками.

– Сколько угодно. Его уважали как императора, но даже хорошие императоры вызывают у людей недовольство. Каждый раз, когда он принимал решение по поводу каких-нибудь налоговых вопросов, или спорных границ, или украденного наследства, как минимум половина людей оставались обиженными. Военный призыв не поддержал никто из дворянства – они хотели, чтобы за них воевали крестьяне. Крестьяне роптали на введение трудовой повинности, даже несмотря на то, что им платили жалованье. Судоходная гильдия Черного Берега постоянно чем-нибудь недовольна, хотя они фактически обладают монополией в пределах империи. Плюс постоянные волнения на границах – антеранцы, ургулы, ханны; у всех какие-нибудь кровавые культы, плодящиеся как грибы, все они кричат о восстании против «иноземных угнетателей», хотя именно благодаря нашему «угнетению» у них появились закон и порядок, возможность торговать с другими странами, защита военных и технологические новшества. Даже манджари в последнее время вроде бы беспокойны, судя по количеству крыльев, которые мы туда посылаем. Полно таких людей, которые хотели бы видеть аннурского императора мертвым. Кент побери, если уж на то пошло, можно и кшештрим добавить к общему списку – как знать, а вдруг их не всех перебили три тысячи лет назад!

– Хорошо, я поняла. Список длинный.

– Он бесконечен! Пока Блоха, или Фейн, или хоть кто-нибудь не вернется обратно из Аннура, неизвестно даже, с чего начинать! Я не могу доверять никому.

Лин склонила голову набок.

– Почему же ты доверился мне? – спросила она.

Валин замялся, внезапно ощутив тяжесть ее ладони, лежащей поверх его собственной, почуяв тонкий, солоноватый запах ее волос. Она смотрела прямо на него своими широко раскрытыми миндалевидными глазами, ее губы были слегка раскрыты.

Он перевел дыхание.

– Сам не знаю.

Это была ложь, разумеется. Валин все прекрасно знал, но что он мог ей сказать? Он был солдатом. Она тоже была солдатом. Если бы он предложил ей что-либо большее, она, вероятнее всего, подняла бы его на смех перед всеми островами или же воткнула нож ему в живот.

– Мне нужна была еще одна пара глаз, – неловко закончил он.

В ее глазах мелькнула загадочная искорка, но угасла так быстро, что он даже не был уверен, что действительно видел ее.

– Так что же мы собираемся делать? – спросила Лин.

Помимо воли Валин широко улыбнулся. Было здорово иметь кого-то на своей стороне.

– Для начала было бы неплохо, если бы ты днем и ночью присматривала за мной и была готова закрыть меня своим телом, если станет по-настоящему дерьмово. Как тебе такой план?

– Я вербовалась в кеттрал, а не в эдолийскую гвардию, – парировала она.

– Ты что, хочешь сказать, что не готова с радостью отдать жизнь, чтобы уберечь меня от опасности?

Он сказал это в шутку, но его слова заставили Ха Лин протрезветь.

– Ты должен быть осторожнее, – сказала она.

– Что я должен, так это поскорее убраться с этого Шаэлем проклятого острова, – отозвался Валин, у которого тоже испортилось настроение. – Я мог бы добраться до Ашк-лана меньше чем за неделю, а вместо этого сижу здесь у Менкера, распивая эль.

– Потерпи еще месяц, – увещевающе проговорила Лин. – Мы пройдем Пробу, станем полноправными кеттрал. А через месяц после этого ты будешь летать на собственные задания, командовать собственным крылом. Ты сам сказал: чтобы добраться до Кадена по земле, у любого уйдет времени не меньше. Два месяца, Вал! Всего ничего.

Валин тряхнул головой.

– Я уже опоздал.

– В смысле?

С тяжелым вздохом Валин снова придвинулся к столу, взял кружку и принялся вертеть ее в руках, ища слова.

– Смотри, Лин. Мы провели здесь полжизни; нас учили летать, драться, убивать людей десятками способов – все для того, чтобы защищать империю. И вот настал момент, когда империя нуждалась в защите… когда император нуждался в защите… – Он отставил кружку. – Но я не был способен сделать ровным счетом ничего, прокляни меня Кент! Меня просто не оказалось рядом!

– Это не твоя вина, Вал…

– Я знаю, – отозвался он и снова потянулся за элем.

Лин остановила его руку, добиваясь, чтобы он взглянул на нее.

– Это не твоя вина. Ты не мог охранять его все время.

– Я знаю, – повторил он, стараясь сам поверить в это. – Все верно… Но может быть, я смогу защитить Кадена.

– Два месяца, – снова сказала Лин, наклоняясь к нему и словно пытаясь передать ему свое терпение. – Продержись еще немного.

Валин высвободил руку, сделал большой глоток из своей кружки и кивнул.

Однако прежде чем он успел ей ответить, дверь с грохотом распахнулась, и в трактир вошел Сами Юрл. Он остановился на пороге и обвел низкое помещение взглядом, в котором читалось насмешливое презрение. Прошло почти десять лет с тех пор, как он покинул золоченые палаты своего отца, однако было очевидно, что он до сих пор считает ниже своего достоинства безыскусные постройки Крючка и других островов. Входя, он нагнулся под притолокой с таким видом, словно оказывал этому месту великую честь своим посещением.

– Эй, девка! – обратился он к Салии, щелкая пальцами. – Вина! Любого, какое у вас не слишком разбавлено. И на этот раз подай чистый стакан, иначе узнаешь меня в гневе.

Съежившись и раболепно кланяясь, девушка заторопилась на кухню. Лин издала низкий рычащий звук, и Юрл, словно услышав ее, повернулся к угловому столику, за которым они сидели. Салия вернулась со стаканом; Юрл, не глядя, взял у нее вино и поднял стакан в сторону Валина. На его лице играла нехорошая усмешка.

– Мои поздравления! Одной ступенькой ближе к трону!

Валин медленно отодвинул свою кружку и потянулся было к рукоятке поясного ножа, но Лин под столом перехватила его запястье. Ее рука оказалась на удивление крепкой.

– Не сейчас! – прошипела она.

Кровь грохотала у Валина в ушах, глазные яблоки пульсировали. Частично виной был эль – он смутно понимал это, – однако если бы не Лин, он наверняка вытащил бы нож.

– Не сейчас, – настойчиво повторила она. – Если ты сейчас затеешь драку, то просидишь всю Пробу на гауптвахте. Ты этого хочешь?

Юрл наблюдал за этой сценой с расстояния нескольких шагов, потягивая вино с насмешливой улыбкой. Как и Валин с Ха Лин, он оставил свои клинки на базе, полагаясь на то, что поясной нож и черная униформа кеттрал сумеют удержать наиболее предприимчивых обитателей Крючка от необдуманных поступков. По-прежнему держа руку под столом, Валин покрутил ею, разминая. Юрл хорошо управлялся с ножом, даже более чем хорошо, однако все же гораздо хуже, чем с клинками. На ножах у Валина, возможно, и был шанс. Но убить мерзавца – за такое его повесили бы; просто порезать, чтобы сбить с него спесь… Но тогда, как справедливо указала Лин, он упустит свой шанс пройти Пробу.

Валин демонстративно положил обе руки на столешницу. Улыбка Юрла расплылась еще шире.

– Только не говори, что ты не хочешь занять Нетесаный трон, – проговорил он, ухмыляясь.

– Интарра дала свои глаза моему брату, – проскрипел Валин. – Ему и сидеть на троне.

– Как это по-сыновнему! – Юрл перевел внимание на Ха Лин. – А ты? Думаешь, если ты будешь почаще трахаться с Его Всесиятельнейшим Высочеством, то сможешь на его золотом члене въехать в обитель славы и богатства?

Насмешка была необоснованной: хотя Валин испытывал к Лин смешанные чувства, они даже ни разу не целовались. Если им и случалось порой спать под одним одеялом во время кошмарных учебных патрулей, то так же поступали и другие кеттрал – просто чтобы остаться в живых; дрожа бок о бок под тонкой шерстяной тканью, пытаясь сохранить хоть немного тепла между твердой как камень землей внизу и морозным воздухом сверху. Вообще-то с некоторых пор Валин изо всех сил старался избегать таких ситуаций, боясь, как бы она не догадалась, что он видит в ней нечто большее, чем просто боевую подругу. Юрл, впрочем, никогда не придавал большого значения тому, что является правдой, а что нет.

– Не стоит так напрягаться только из-за того, что тебе нечего ему противопоставить, – парировала Лин.

Юрл хохотнул, словно замечание его позабавило, однако Валин видел, что он был задет. Из всех обитателей островов он был единственным, кто явно испытывал зависть к высокому положению Валина.

Презрительно усмехнувшись, Юрл повернулся к стойке.

– Это не вино, а помои, – сказал он Салии, бросая стакан на пол. Стекло разбилось, осколки засверкали в колеблющемся свете ламп. – Можешь заплатить за него из своего жалованья.

Он бросил холодный взгляд в сторону Юрена, массивного громилы, которого Менкер нанял ради соблюдения хоть какого-то порядка. Юрен не отличался сообразительностью, однако и он понимал, что не стоит связываться с кеттрал из-за такой мелочи, как разбитый стакан. Вышибала хмуро глянул на пол, но не сделал никакого движения в их сторону, в то время как Салия начала поспешно собирать осколки. Еще раз презрительно хохотнув, Юрл повернулся к двери и вышел.

Валин медленно разжал кулак, и только после этого Лин отпустила его запястье.

– Когда-нибудь, – сказала она сдавленным, напряженным голосом. – Но не сегодня.

Валин кивнул, поднял свою кружку и надолго присосался к ней.

– Не сегодня, – повторил он, ставя кружку на стол.

В нескольких шагах от них Салия тихо всхлипывала, подметая мелкие осколки в совок.

– Салия! – Валин жестом подозвал ее. Девушка выпрямилась и неуверенно подошла. – Сколько стоило вино?

– Восемь светильников. – Она шмыгнула носом. – Я налила ему из собственных запасов Менкера.

Восемь светильников… Примерно столько, должно быть, она зарабатывала за неделю. Во всяком случае, если не считать того, что ей давали за услуги, оказываемые на верхнем этаже.

– Вот, держи, – сказал Валин, отсчитывая достаточное количество монет, чтобы покрыть выпитый эль плюс разлитое вино и разбитый стакан. Гнездо платило солдатам не так уж много, тем паче кадетам, но он мог это себе позволить скорее, чем она. Кроме того, ему расхотелось пить.

– Я не могу… – ответила девушка, пожирая глазами монеты.

– Бери, бери, – настаивал Валин. – Кто-то же должен прибраться за этим мерзавцем.

– Благодарю вас, сэр! – воскликнула Салия, кланяясь и сгребая медь себе в ладонь. – Огромное вам спасибо! Приходите к Менкеру в любое время, сэр, вы всегда будете здесь желанным гостем. И если вам захочется… чего-нибудь особенного… – внезапно осмелев, девушка стрельнула в него глазами, – …только скажите!

– Как любезно с ее стороны, – заметила Лин с натянутой усмешкой, когда Салия вышла.

– Ей тяжело живется.

– А кому здесь легко?

– И то верно, – хмыкнул Валин. – И кстати, о тяжелой жизни: я отправляюсь обратно в бараки. Завтра еще до рассвета нам предстоит бежать периметр, и весь этот эль вряд ли сильно поможет моей голове.

Засмеявшись, Лин очень похоже изобразила мужественную хрипотцу Адамана Фейна:

– Настоящие кеттрал приветствуют сложные обстоятельства! Настоящие кеттрал жаждут столкнуться со страданием!

Валин горестно покивал.

– Шесть кружек на голодный желудок – это была просто тренировка, поймите меня правильно.

Они вышли из трактира. За порогом Валин остановился, засмотревшись на солнце, которое садилось на западе за проливом. Где-то там – более чем в тысяче лиг отсюда, за исхлестанными ветром волнами Железного Моря, за изъеденными карстом известняковыми вершинами Разбитой бухты, за дюжиной других островов, зачастую слишком мелких, чтобы иметь собственное название, – блистал Аннур. Черепичные крыши, огромные дворцы, вонючие лачуги, и посередине всего этого – Копье Интарры, гигантская сияющая башня, возвышающаяся в самом сердце Рассветного дворца. Моряки могли видеть Копье, находясь от него в двух днях пути, они использовали его как ориентир, чтобы плыть к сердцу империи. Эта башня, одно из последних укреплений кшештрим, считалась неприступной… и однако она не смогла защитить императора.

«Мой отец мертв», – сказал себе Валин, и впервые эти слова прозвучали для него реальностью. Он повернулся к Лин, желая сказать ей что-то, поблагодарить ее за то, что она с ним, что не отказалась разделить с ним выпивку и горе, что держала его за руку, когда он был готов, поддавшись гневу, натворить глупостей. Она наблюдала за ним своими яркими, внимательными глазами, полуоткрыв губы, словно собиралась что-то сказать. Однако прежде чем кто-либо из них успел нарушить молчание, в тихом вечернем воздухе раздался оглушительный треск.

Валин, обернувшись, положил руку на поясной нож. Лин быстро переместилась так, чтобы оказаться с ним спиной к спине, и приняла низкую боевую стойку, которую кеттрал использовали как стандартную защитную позицию. Ее взгляд быстро обшарил улицу, переулки, крыши домов, считывая обстановку, оценивая угрозу. На них глазели яркие фасады шатких строений – красные, зеленые, синие; оконные и дверные проемы зияли как выбитые зубы. Лежавшая в дюжине ярдов собака навострила уши, привлеченная непонятным звуком, мгновенно позабыв про свою кость. Обрывки грязных занавесок взметнулись под порывом легкого ветерка. Лениво скрипнула на несмазанных петлях калитка. Больше ничего подозрительного. Должно быть, шум донесся откуда-то из гавани – какой-нибудь пьяный идиот забыл застопорить лебедку, и его груз рухнул на палубу. «Шарахаемся от любой тени», – подумал Валин. Все эти разговоры о заговорах и убийствах взволновали их обоих до предела.

Потом, когда он совсем уже собрался расслабиться, трактир Менкера издал низкий, пугающий стон. Затрещали ломающиеся балки; собака испуганно метнулась прочь. Крыша трактира просела, сминаясь словно намокшая бумага, на мостовую смертоносным дождем посыпались осколки черепицы. Все здание покосилось в сторону бухты, затем угрожающе накренилось на своих подпорках. Изнутри послышались испуганные вопли.

– К двери! – завопила Лин, но Валин уже бросился туда.

Оба потратили достаточно времени на изучение подрывных работ, чтобы знать, что случается с людьми, волей судьбы оказавшимися внутри рушащегося здания. Тем, кого не раздавит в первые же мгновения, предстояло быть затянутыми под воду вместе с постройкой, и неизвестно, какую участь считать худшей.

Все здание трактира отделилось от края переулка, так что между осыпающейся землей и накренившейся дверью разверзлась зияющая трещина в несколько футов шириной. Валин посмотрел вниз – до воды было около двадцати пяти футов, ничего особенного, если не принимать в расчет расщепленные концы переломившихся подпорок, торчавшие вверх словно пики. Любой свалившийся в это пространство рисковал быть пронзенным этими острыми кольями либо оказаться во взбаламученной воде после того, как здание наконец обрушится. Из темного дверного проема показалась чья-то рука, отчаянно цепляясь за косяк. Выругавшись, Валин одним прыжком преодолел расселину.

Он ухватился одной рукой за низкую притолоку, нашел равновесие, протянул другую руку, схватил выбирающегося за запястье и потянул. Из темноты появился Юрен, кашляя и чертыхаясь. Кровь хлестала из широкой раны на его лысом черепе, лодыжка угрожающе подворачивалась, когда он переносил на нее вес, но, не считая этого, он выглядел целым.

– Стой здесь, – приказал ему Валин. – Я буду передавать тебе других, а ты помогай им перепрыгивать на ту сторону к Лин.

Он мотнул подбородком, указывая на девушку, которая ждала наготове на краю трещины в нескольких шагах от них. Взгляд вышибалы метнулся обратно в темноту трактира. Что-то приостановило медленное, неумолимое движение оседающего здания, но сквозь вопли пострадавших Валин по-прежнему слышал треск подпорок и балок, перекошенных до предела.

– К черту! – выкрикнул Юрен, скривив губы в отчаянной судороге. Присев и сосредоточив весь свой вес на здоровой ноге, он сиганул через разлом.

– Ах ты трусливый дерьмоед… – завопила Лин, хватая упавшего вышибалу за ухо и рывком вздергивая его на ноги.

– Оставь его, Лин! – крикнул ей Валин. – Ты нужна мне здесь!

Оскалив зубы, Ха Лин отвесила Юрену затрещину тыльной стороной руки, затем, одним взглядом измерив провал, прыгнула, приземлившись с противоположной от Валина стороны двери.

– Ты или я? – спросила она, заглядывая внутрь.

– Я сильнее, – отозвался Валин. – Я буду подтаскивать их к тебе, а ты переправляй их на ту сторону.

Лин взглянула на расселину.

– Ладно. – Она взглянула Валину в глаза с сомнением, потом махнула ему рукой. – Поторопись.

Кивнув, он шагнул внутрь.

Положение было даже хуже, чем он предполагал. В трактире Менкера и до приключившейся катастрофы было темновато, а сейчас покоробившиеся потолки и покосившиеся стены почти полностью заслонили свет из немногочисленных окон. Повсюду валялись обломки – потолочные балки, разбитые столы, куски планок и штукатурки, осыпавшейся с трескающихся стен. В полудюжине мест пылали небольшие костры, загоревшиеся, очевидно, от разбитых ламп; язычки пламени лизали сухие бока разбитых балок, освещая тысячи разбросанных осколков стекла. Валин помедлил, пытаясь найти опору, пытаясь, Кент подери, хотя бы понять, на чем он стоит: пол кренился не меньше чем палуба клипера, идущего на всех парусах под хорошим ветром. Со всех сторон слышались крики, стоны, мольбы о помощи, но поначалу он даже не мог никого разглядеть в густом полумраке.

– Шаэль побери! – выругался он, одной рукой отбрасывая с дороги доску, а другой заслоняя глаза от поднятой пыли и сыплющегося мусора.

Он едва не споткнулся о первое тело – тощий, худосочный человек, грудь пробита упавшей балкой. Упав на одно колено, Валин положил кончики пальцев ему на шею, щупая пульс, хотя уже знал, что обнаружит. Поднимаясь, он услышал невдалеке женские всхлипывания. Салия, служанка.

Ее придавило одной из потолочных балок, она была напугана, но казалась целой и невредимой. Валин сделал шаг по направлению к ней, и все строение застонало, покосившись еще на несколько футов в направлении бухты.

– Вал! – крикнула Лин от двери. – Пора выбираться! Эта халупа долго не протянет!

Игнорируя предупреждение, он преодолел оставшиеся несколько шагов и подобрался к девушке.

– Ты ранена? – спросил он, опускаясь на колено и обшаривая руками балку в попытке определить, на чем она держится.

Салия подняла к нему лицо. В ее перепуганных темных глазах отражались языки пламени, уже бушевавшего вокруг и опалявшего ее лицо и одежду.

– Моя нога… – выдохнула девушка. – Не бросай меня…

– Валин! – Лин уже орала. – Уходи сейчас же! У тебя нет времени!

– Иду! – крикнул он в ответ, просовывая руку служанке под мышку и пытаясь тащить.

Она вскрикнула от боли, пронзительно, как попавшееся в ловушку животное, закусила губу и потеряла сознание. Валин выругался. Девушку что-то держало, но в пыльной полумгле он не мог разглядеть, что именно. Слева от него с потолка упала балка, и все здание накренилось еще на несколько градусов. Он снова провел руками вдоль тела Салии, ища невидимое препятствие.

– Не торопись, – сказал он себе. – Только не торопись…

Если он и научился чему-нибудь за время, что провел в кадетах, так это действовать осмотрительно, даже если ставки высоки.

– Особенно если ставки высоки, идиот, – пробормотал он.

Когда его пальцы оказались возле ее талии, он нащупал то, что искал – платье девушки зацепилось за расщеп в древесине. Он потянул, но ткань держалась прочно.

– Валин, чтоб тебе пусто было! – снова завопила Лин. Теперь в ее голосе звучал страх. Страх и гнев. – Убирайся оттуда, болван кентов!

– Иду, иду! – отозвался он, вытаскивая поясной нож из чехла и принимаясь кромсать застрявший кусок платья.

Рывок – и тело девушки освободилось. Валин отбросил нож, ухватил ее за платье и волосы и потащил по полу по направлению к тусклому проему двери, где стояла Ха Лин, яростно жестикулируя.

– Прыгай! – крикнул он. – Давай на ту сторону! Я переброшу ее к тебе!

Лин фыркнула, на мгновение застыла в мучительной нерешительности, потом кивнула и исчезла.

Когда Валин вытащил девушку из двери, то, к своему ужасу, обнаружил, что расселина увеличилась почти до дюжины футов. Он мог перепрыгнуть ее, но Салия по-прежнему была без сознания, ее тело безжизненно висело у него на плече.

Лин, мгновенно оценив ситуацию, покачала головой, потом шагнула к самому краю зияющего провала.

– Кидай, – сказала она, делая приглашающие жесты руками.

Валин ошеломленно уставился на провал. Салия не весила и трех четвертей от веса его тела, но у него никак не хватило бы силы перебросить ее на такое расстояние. Он посмотрел вниз: обломки опор щетинились как копья.

– Я не могу! – прокричал он.

– Постарайся! Давай, черт возьми, бросай! Я поймаю ее за запястья.

Это было невозможно. Лин знала это не хуже, чем он сам. «Поэтому она и понукает меня», – понял Валин во вспышке озарения. Салия была мертвым грузом. Он мог бы преодолеть расстояние в одиночку, хотя и с трудом. Но пока у него на руках было обездвиженное тело девушки, он не мог никуда деться с этой стороны расселины, он был в ловушке вместе с пылающим, кренящимся остовом трактира, грозящим утянуть его за собой на верную смерть. Все это открылось ему без тени сомнения, но что он мог сделать? Бросить девушку здесь, чтобы она погибла? Такой выбор был правильным, на учебном задании это было бы единственно верное решение, но, Кент побери, здесь было не учебное задание! Нельзя же просто взять и…

– Я прыгну вместе с ней! – крикнул он, поудобнее укладывая Салию себе на спину. – Думаю, у меня получится.

Глаза Лин расширились от ужаса, потом стали холодными.

Прежде чем Валин успел понять, что происходит, она выхватила свой поясной нож, замахнулась и бросила. Остолбенев, Валин смотрел, как сверкающее на солнце лезвие, вращаясь, приближается к нему. Оно погрузилось в шею Салии; хлынула горячая, густая кровь. Губы девушки разомкнулись, она издала звук – то ли вскрик, то ли стон, – который тут же захлебнулся.

– Она мертва! – крикнула Лин. – Ты уже не можешь ее спасти, Валин! Она мертва, черт побери! Прыгай же!

Он не мог оторвать глаз от Салии, от рукоятки ножа, торчавшего из ее шеи. Она мертва… Здание под ним снова содрогнулось и застонало. Издав яростный рев, он отпустил тело девушки и прыгнул. Его ноги коснулись осыпающейся кромки; Лин поймала его за запястья и оттащила в безопасное место.

Оттолкнув ее, Валин повернулся к трактиру. Тела Салии уже не было – оно соскользнуло в провал. Языки пламени лизали дверные косяки. Изнутри доносились вопли обреченных людей, огонь пожирал смолистые балки. На подоконнике появилась чья-то рука, окровавленная и обгоревшая, заметалась, ища возможность уцепиться, потом снова пропала внутри. Потом все строение задрожало, медленно отъехало от берега и, наконец, словно истощив последние силы, обрушилось под собственным весом, сложилось вовнутрь и кануло в воды бухты.

## 7

Адер уй-Малкениан, стараясь сохранить спокойное выражение, смотрела, как солдаты в ослепительно блещущих доспехах раскрывают перед ней тяжелые, кедрового дерева, двери в гробницу ее предательски убитого отца.

«Если ты хочешь сыграть роль в жизни империи, – снова и снова повторял ей Санлитун, – ты должна научиться скрывать свои чувства. Мир видит то, что ты позволяешь ему видеть, и судит тебя в соответствии с тем, что ты перед ним раскрываешь».

Слово «мир» казалось вполне уместным для тех, кто сейчас наблюдал за ней, – десятки тысяч граждан Аннура собрались в Долине Вечного Сна, чтобы увидеть, как великого человека укладывают на покой в этой узкой, голой расщелине, окаймленной рядами гробниц ее предков. Какое бы горе ее ни снедало, плакать перед ними было недопустимо. Она и так выглядела здесь не на своем месте – молодая женщина посреди кучки престарелых верховных министров, все из которых были мужчинами.

На самом деле позиция, которую она занимала на возвышении, принадлежала ей по праву, и даже дважды: во-первых, благодаря ее императорскому происхождению, а во-вторых, поскольку она совсем недавно получила пост министра финансов – это назначение было оговорено в завещании ее отца. Это был высокий пост, почти равный по важности званию кенаранга или мизран-советника, и она готовилась к нему бо́льшую часть своей жизни. «Теперь я готова», – внушала она себе, думая о тысячах прочитанных ею страниц, о бесконечных делегациях, которые она принимала от имени отца, о бухгалтерских книгах, которые изучала далеко за полночь. Адер разбиралась в аннурских финансах лучше уходящего в отставку министра, и тем не менее она не сомневалась, что никто из собравшихся в этой долине не считает ее кандидатуру уместной.

Тысячи глаз, обращенных сейчас в ее сторону, видели в ней прежде всего женщину, слишком долго остающуюся без мужа и детей, достаточно привлекательную для брака (даже без своих имперских титулов), хотя и, возможно, чересчур худую, высокую и меднокожую для города, где в моде были приземистые смуглые женщины с пышными формами. Адер прекрасно знала, что прямые волосы подчеркивают угловатость ее лица, придавая ей излишне суровый вид. В детстве она пробовала делать разные прически; сейчас же некоторая жесткость была ей только на руку. Она хотела, чтобы люди, глядя на возвышение, видели там министра, а не жеманную девчонку.

Разумеется, те, кто стоял достаточно близко к ней, вряд ли запомнят что-либо помимо ее глаз: радужные оболочки, пылающие словно угли. Многие говорили, что глаза Адер сияют даже более ярко, чем у Кадена… Впрочем, какая разница? Несмотря на то, что она была на два года старше, несмотря на тщательное обучение под руководством ее отца, несмотря на близкое знакомство с политической теорией и практикой Аннурской империи, Адер никогда не займет Нетесаный трон. В детстве у нее однажды достало наивности спросить свою мать, почему это так. «Это место для мужчин», – отвечала та, закончив разговор еще до того, как он начался.

Адер ощутила всю тяжесть этого утверждения лишь сейчас, сидя среди этих мужчин в ожидании, пока погребальные носилки с телом ее отца доберутся до них с противоположного конца долины. Хотя на ней, как и на них, были темные министерские одежды, перехваченные в поясе черным кушаком, хотя на ее шее, как и у них, висела золотая цепь высокопоставленного должностного лица, хотя она сидела плечом к плечу с этой горсткой людей, которые под руководством самого императора руководили всем цивилизованным миром, она не была одной из них, и она ощущала их незримые сомнения, их благопристойное негодование, холодное и молчаливое, словно снег.

– Это место дышит историей. Историей и традицией, – произнес Бакстер Пейн.

Пейн выполнял обязанности главного цензора, а также министра налогов и сборов, и хотя он занимал менее значительный пост, чем Адер (а может быть, как раз поэтому), он был среди тех, кто наиболее открыто оспаривал ее назначение. Слово «традиция» в его устах звучало как обвинение, но Адер, глядя на Долину Вечного Сна, не могла с ним не согласиться. Начиная с каменных львов Алиала Великого и до фасада гробницы ее собственного отца – барельеф с восходящим солнцем над дверью, ведущей во тьму, – она могла проследить уверенную линию правления династии Малкенианов.

– Традиции – дело хорошее, – заметил Ран ил Торнья. – Проблема только в том, что на них, Кент побери, уходит слишком много времени.

Ил Торнья был кенарангом, то есть главнокомандующим империи, и считался чем-то вроде военного гения. Во всяком случае, Совет министров испытывал к нему достаточное почтение, чтобы возвести его в должность регента на то время, пока Аннур будет ожидать возвращения Кадена.

– Разве вы не погребаете своих солдат, убитых в сражении? – колко парировала она.

Не считая Адер, ил Торнья был самым молодым из собравшихся на возвышении: ему было, наверное, около тридцати пяти лет. Но более важно было другое – он единственный, по-видимому, принял ее назначение на пост министра финансов. По всем статьям он должен был считаться ее союзником, но она не могла не ощетиниться, услышав его тон.

– Несомненно, генерал должен заботиться о павших, – продолжала Адер с ноткой вызова в голосе, но кенаранг лишь пожал плечами.

– Должен, если есть возможность. Я предпочитаю догонять тех, кто их убил.

– На это тоже найдется время, и скоро, – глубоко вздохнув, сказала Адер. – Через месяц Уиниан будет мертв. Будь моя воля, он был бы мертв уже через неделю!

– Я совсем не против скорой расправы, но разве вам не понадобится что-то наподобие суда? Все же этот человек – Верховный жрец Интарры. Подозреваю, что его паства может обидеться, если вы попросту вздернете его на самом высоком суку.

– Мой отец вошел в Храм Света, – начала перечислять Адер, загибая пальцы. – Там он тайно встретился с Уинианом Четвертым. И во время этой тайной встречи он был убит!

Она бы дорого заплатила за то, чтобы знать, зачем ее отцу понадобилось встречаться со жрецом и почему для этой встречи он отказался от защиты эдолийской гвардии… Впрочем, основные детали его убийства были ясны.

– Уиниан получит свой суд, и после этого он умрет, – закончила Адер.

Гулкий, низкий бой барабанов прервал их разговор. Вновь и вновь звучали удары, строгие и торжественные, словно гремела сама земля. Похоронная процессия, еще не видимая за поворотом ущелья, приближалась к ним.

– Для погребения Сантуна Второго было принесено в жертву пять сотен белых быков, – заметил азран-советник Билкун Хеллел. – Как печально, что мы не смогли оказать такие же почести вашему отцу.

Это был розовый, елейный, непомерно толстый человек; его одежда, сшитая из лучшей ткани, сидела на нем вкривь и вкось. Тем не менее его маленькие умные глазки не упускали ничего, особенно в области политики.

Адер отмела замечание взмахом руки.

– Пятьсот быков по десять солнц за каждого – пять тысяч солнц. Эти деньги пригодятся нам в других местах.

Советник приподнял уголок рта в кривой улыбке.

– Я восхищен вашими математическими способностями, однако не уверен, что вы осознаете, какое воздействие подобный спектакль может оказать на умы людей. Он возвеличил бы вашего отца, а вместе с ним и весь ваш дом.

– Мой отец ненавидел все это – все это хвастовство, всю эту мишуру!

– Однако именно ваш отец и отдал распоряжение о церемонии, – с усмешкой возразил Бакстер Пейн.

Адер открыла было рот, чтобы ответить, но передумала. Она пришла сюда оплакивать отца, а не обмениваться колкостями со стариками, которые все равно никогда не станут ее слушать.

В этот момент вся долина притихла: из-за поворота показались первые колонны аннурской пехоты. Ряды маршировали за рядами, подняв копья под одинаково острым углом и сверкая наконечниками в полуденных лучах. В центре каждой шеренги шел знаменосец, над которым на белом шелковом полотнище развевалось яркое восходящее солнце Аннура, а по обе стороны от него барабанщики выбивали ритм процессии на больших шкурах, туго натянутых на деревянные барабаны.

Не считая штандартов, легионы ничем не отличались друг от друга: те же стальные доспехи, те же облегченные шлемы, то же длинное копье, зажатое в каждой руке, тот же короткий меч, висевший у каждого бедра. Лишь струящиеся на ветру вымпелы сообщали, кто они такие: Двадцать седьмой легион, называемый «Шакалами»; «Скала» – Пятьдесят первый легион с северного Анказа; «Долгий Глаз», прибывший от Стены Разлома; «Красный Орел» и «Черный Орел»; Тридцать второй легион – его бойцы называли себя «Ночными Ублюдками». Здесь был даже легендарный Четвертый легион – «Мертвецы», который вел нескончаемую войну в глубинах Поясницы, пытаясь усмирить дикие племена джунглей.

Далее шли войска народного ополчения регионов – менее значительные в военном плане, но гораздо более разнообразные и пестрые. Раалтанцы несли невероятной длины двуручные мечи, а их сверкающие стальные доспехи, должно быть, весили не меньше, чем они сами. На их штандарте была изображена ветряная мельница с вращающимися мечами вместо крыльев. Под эмблемой был вышит девиз «Бури – наша сила». За ними шел отряд из восьмидесяти человек в черных кожаных доспехах, каждый из которых держал в руках вилы.

– Глупцы! – фыркнул Пейн. – Крестьяне-выскочки со своими сельскохозяйственными орудиями!

– Двести двенадцать лет назад, – возразила Адер, – Маартен Генке при помощи такого сельскохозяйственного орудия выкроил себе независимое королевство. После чего пятьдесят четыре года успешно сопротивлялся аннурскому владычеству, используя все те же вилы.

– Хорошее оружие – вилы, – безмятежно заметил ил Торнья. – Большой радиус действия, плюс проникающая способность.

– Восстание Генке было подавлено! – возразил Хеллел. – Еще один бунтовщик, потерпевший поражение.

– И тем не менее его едва ли можно было назвать глупцом, – настаивала Адер, уязвленная тем, что ни один из них, судя по всему, не понял, что она имела в виду.

Из-за поворота показалась следующая группа, и у нее свело живот.

– Сыны Пламени, – пробормотала она, скривившись. – После того что совершил Уиниан, они не должны быть здесь. Им здесь не место!

– В целом я согласен, – ответил Хеллел, проведя рукой по своим редеющим волосам, – однако что тут можно сделать? Эти люди любят Интарру. Наш глубокоуважаемый регент, – он наклонил голову в сторону ил Торнья, – уже арестовал их Верховного жреца. Отберите у них еще и их легион, и они могут устроить бунт.

– Это сложный вопрос, Адер, – добавил Пейн, поднимая ладони вверх, словно пытаясь ее умилостивить. – Тонкий вопрос.

– Я понимаю, что он сложный, – парировала она, – но сложность не может служить оправданием бездействию. Суд над Уинианом, который состоится в ближайшие недели, может дать нам в руки предлог для того, чтобы распустить их ополчение.

Большинство имперских историков считали, что это был мудрый шаг – позволить провинциям иметь собственные маленькие армии. Такие армии давали выход местечковой гордости, не представляя серьезной угрозы для единства империи. Те же самые историки, однако, придерживались совсем другого мнения относительно эдикта Сантуна III, дозволявшего формирование военных орденов по религиозному принципу. «Неблагоразумное и опрометчивое решение», – писал на этот счет Алфер. Гефен шел еще дальше, заявляя, что эдикт был «полностью лишен здравого смысла и исторической прозорливости». «Это было просто-напросто глупо», – присовокуплял Йеррик Старший. Раалтанцы никогда бы не стали объединять свои силы с сай-итами на политической основе, однако в обеих атрепиях можно было найти поклонников Хекета и Мешкента, Эйе и Интарры. Судя по всему, Сантуну никогда не приходило в голову, что эти граждане могут запросто объединить свои силы на почве религии и тем самым создать силу, соперничающую с мощью Нетесаного трона. Как ни удивительно, худшего до сих пор не произошло – большинство религиозных орденов и в самом деле довольствовались небольшими вооруженными отрядами, используя их лишь для охраны своих храмов и алтарей.

Однако Уиниан IV, Верховный жрец Интарры, постепенно наращивал свои силы на протяжении уже более десяти лет. Было сложно дать точную оценку числа его приверженцев, однако Адер полагала, что они исчислялись десятками тысяч человек на двух континентах. Что еще хуже, Интарра была богиней-покровительницей линии самих Малкенианов – императорской династии с сияющими глазами, претендовавшей на законность именно ввиду ее божественной милости. Растущее влияние храма Интарры и ее Верховного жреца могло лишь подорвать доверие к трону. Не нужно было далеко идти, чтобы найти причины, по которым Уиниан мог пожелать убить императора.

Сыны Пламени были одеты не менее аккуратно, чем аннурские легионеры, и так же, как они, отказались от военной пышности ради надежного вооружения и доспехов. Первый отряд был вооружен небольшими арбалетами; за ним двигался лес коротких копий, тупые концы которых слаженно ударяли в землю в такт марширующему войску. И так же, как и над аннурскими легионами, над этим войском реял штандарт с изображением солнца, однако в отличие от символа имперских войск, это было не восходящее солнце, а полная сияющая сфера во всем своем блеске.

Лишь когда иссяк длинный поток военного великолепия, показались носилки с телом Санлитуна. Двенадцать эдолийцев несли их на своих плечах – те же самые двенадцать человек, которым было поручено охранять императора в тот день, когда Уиниан вонзил клинок в его спину. Когда они приблизились, Адер смогла разглядеть аккуратные повязки, которыми заканчивалось правое запястье каждого из гвардейцев: Мисийя Ут, Первый Щит эдолийской гвардии после смерти Кренчана Шо, лично отрубил им кисти рук. «Зачем вам мечи, если ни один из вас не сумел защитить императора?» – сказал он им, рыча от гнева, прорывавшегося сквозь слова.

Адер знала каждого из двенадцати: даже самый молодой из них служил в Рассветном дворце уже больше пяти лет. При виде их ее сердце наполнилось гневом и печалью. Они не исполнили свой долг, и из-за этой оплошности ее отец был мертв. И тем не менее ее отец сам приказал им остаться, когда входил в храм. Сложно защищать человека, который отказывается от защиты.

Если эдолийцы и чувствовали боль в отрубленных конечностях, они показывали ее не больше чем напряжение под тяжестью императорских носилок. Лицо каждого из них выражало столько же эмоций, как если было бы высечено из камня, и несмотря на пот, выступивший у них на лбах, гвардейцы маршировали точно в ногу.

Когда носилки достигли открытого входа в гробницу, вся колонна резко остановилась. Солдаты встали на караул, барабаны смолкли. Адер и остальные министры спустились по деревянным ступенькам со своего возвышения.

Речи, которые произносились перед гробницей, были настолько же многословными, насколько и бессмысленными. Адер слушала, как они плещут над ней, словно холодный дождь: «долг», «честь», «воля», «прозорливость»… То же самое говорили о каждом из императоров на всех погребальных церемониях. Эти слова не имели отношения к ее отцу, такому, каким она его знала. Когда с речами было покончено, массивный крешканец ударил в свой огромный гонг, и она проследовала за носилками в темноту самой гробницы.

В усыпальнице пахло камнем и сыростью, и, несмотря на пылающие на стенах факелы, ее глазам потребовалось некоторое время, чтобы что-нибудь разглядеть. Какая бы суровая пышность ни отличала гробницу снаружи, помещение внутри было маленьким и скромным, это была не более чем пещера, отвоеванная у темноты, с плоским каменным возвышением в центре. Здесь не было ни резьбы, ни висящих по стенам гобеленов, ни сваленных в кучи сокровищ.

– Я как-то ожидал, что здесь будет… – начал Ран ил Торнья, поводя рукой в поисках нужного слова. – Даже не знаю… больше всякой всячины.

Адер сдержала резкую отповедь: другие Верховные министры вошли в гробницу вместе с ней, чтобы отдать императору последние почести, а ил Торнья, каким бы грубияном он ни был, занимал сейчас самую высокую должность в империи. Было совсем неуместно сцепляться с ним на глазах у остальных, особенно учитывая, что он вроде бы был склонен принять ее недавнее назначение.

– Это не в духе отца, – коротко отозвалась Адер. – Для людей он был готов устраивать спектакли, но здесь… одного камня достаточно. Он не стал бы тратить на мертвых ничего, что можно сберечь для живых.

Эдолийцы опустили носилки на камень, выпрямились, освободившись от своего груза, отсалютовали императору перебинтованными обрубками и молча, цепочкой, вышли из усыпальницы. Министры произнесли каждый несколько слов, после чего также удалились, оставив Адер и ил Торнью одних. «Говори то, что ты должен сказать, и дай мне несколько последних минут с моим отцом», – безмолвно твердила она. Однако ил Торнья не вышел и не стал обращаться к трупу с речью.

Вместо этого он повернулся к Адер.

– Мне всегда нравился ваш отец, – сказал он, небрежно кивая в сторону носилок. – Хороший солдат. Отличный стратег.

От его бесцеремонного тона Адер вспыхнула.

– Он был больше чем просто солдатом!

Кенаранг пожал плечами. Ил Торнья занимал пост главнокомандующего немногим больше двух лет, а регентство было для него, разумеется, делом и вовсе новым, однако он, кажется, не испытывал никакого трепета перед столицей, столь естественного для новичка. Также, по всей видимости, не испытывал он большого трепета и перед Адер. Большинство людей тушевались под ее огненным взглядом, однако кенаранг будто бы вовсе его не замечал. Он разговаривал так, словно сидел в трактире, задрав сапоги на стол, а она была трактирной служанкой. Если подумать, он и одет-то был скорее для трактира.

Нет, его одежда была достаточно чистой, но в отличие от министров в их мрачных одеяниях или солдат в их безупречно отдраенных мундирах, в гардеробе ил Торньи не было даже малейшего намека на похороны. На кенаранге был синий плащ с золотой застежкой, накинутый поверх синего же камзола, и то и другое превосходнейшего покроя. С его правого плеча спускалась золотая перевязь; металл был инкрустирован сверкающими драгоценными камнями, скорее всего, бриллиантами. Если бы Адер не знала, что этот человек выиграл десятки битв, причем некоторые из них с весьма сомнительными шансами на успех, она легко могла бы принять его за маскера, случайно забредшего в усыпальницу в поисках выхода на сцену.

Мундир кенаранга был роскошным, но ткань явно служила лишь способом выгодно показать скрытое под ней телосложение. Его портной хорошо знал свое дело – платье было скроено так, чтобы ткань туго обтягивала мышцы, особенно когда ил Торнья двигался. Хотя ростом он был лишь ненамного выше нее, его мускулатура не уступала любой из статуй, что окаймляли Дорогу Богов. Адер попыталась игнорировать его, сосредоточив свое внимание на теле отца.

– Если мои слова обидели вас, прошу прощения, – ответил он, отвешивая неглубокий поклон. – Нисколько не сомневаюсь, что ваш отец был великим знатоком и во всем прочем: налогах, дорогах, жертвоприношениях и всей этой скукотище, за которой должен следить император. И тем не менее он любил хорошего коня и хороший клинок!

Эти последние слова были сказаны так, словно они были высочайшей похвалой.

– Если бы только империей можно было управлять из седла при помощи меча, – отозвалась Адер, старательно соблюдая холодную интонацию.

– Были такие, кому это удавалось. Тот ургул – как его звали, Феннер? У него была своя империя, и говорят, что он практически не слезал с коня.

– Фаннар устроил кровавую резню, которая длилась двадцать лет. Не прошло и нескольких недель после его смерти, как племена снова возвратились к своим застарелым междоусобицам, и от его «империи» не осталось и следа.

Ил Торнья нахмурился.

– Разве у него не было сына?

– Целых три. Двое старших были брошены на погребальный костер вместе с телом отца, а младшего, насколько известно, оскопили и продали в рабство на восток от Костистых гор. Он умер в кандалах в Антере.

– Да, не самая удачная империя, – признал ил Торнья, пожав плечами. Печальная участь Фаннара, по всей видимости, нимало его не взволновала. – Надо будет запомнить это, по крайней мере до того времени, как ваш брат вернется в столицу.

Он устремил на нее спокойный взгляд.

– Вы ведь знаете, я не особенно стремился ко всему этому. К этому регентству.

«К этому регентству»… Словно его назначение на должность самого могущественного человека в империи было не более чем досадным поручением, из-за которого он не мог вернуться к своей выпивке, своим шлюхам и чем еще он там занимался, когда не вел армии к новым победам.

– Тогда зачем же вы согласились?

Его безразличие уязвляло Адер частично еще и потому, что, хотя она и знала, что Аннур никогда не признает женщину на таком месте, втайне она все же надеялась, что Совет министров одобрит это назначение, по крайней мере на несколько коротких месяцев, пока не вернется Каден. Ил Торнья, сколько бы там битв он ни выиграл, казался ей плохо подходящим для роли правителя.

– Почему они вообще избрали вашу кандидатуру?

– Ну, им нужно было найти кого-нибудь. – Если кенаранга и задел ее вопрос, он ничем не показал этого.

– Они могли бы найти кого-нибудь другого.

– По правде говоря, – отозвался он, подмигнув, – я подозреваю, что такие попытки были. Мы голосовали и голосовали, не знаю сколько раз. Вы знаете, что голосующих запирают в этом Шаэлем занюханном зале до тех пор, пока они не назовут имя? – Он испустил долгий, раздраженный вздох. – И там не было эля! Я вам говорю, все не было бы так плохо, если бы там был эль!

«И этот человек, жалующийся на отсутствие эля во время конклава, – тот самый, которого министры избрали регентом?»

– В любом случае, – продолжал кенаранг, не замечая ее негодования, – не думаю, что многие из них так уж хотели видеть меня на этом посту. Скорее всего, в конце концов меня выбрали именно потому, что я не имею никаких планов на дальнейшее правление этой славной империей. – Он сдвинул брови, как бы оправдываясь. – Я не говорю, что собираюсь пренебрегать своими обязанностями! Я прослежу за всем, что должно быть сделано, но я знаю свои ограничения. Я солдат, а солдат не должен переступать пределы своих возможностей, когда он не на поле боя.

Адер медленно кивнула. В таком решении была своя извращенная логика. Различные министерства постоянно маневрировали, ища для себя более выигрышную позицию: финансы против этики, сельское хозяйство против ремесел. Разумеется, никакой регент не стал бы пытаться сам захватить власть, однако тех месяцев, пока Каден не появится в столице, могло с избытком хватить, чтобы нарушить в ту или иную сторону очень тонкое равновесие. Ил Торнья, с другой стороны… обаятельный человек, герой войны, а главное – совершенно равнодушный к политическим интригам.

– Ну что ж, – ответила она, – делегация отправилась за Каденом сразу после смерти моего отца. Если до Изгиба им будет сопутствовать хороший ветер, они, возможно, вернутся уже через несколько месяцев.

– Несколько месяцев! – простонал ил Торнья. – Хорошо хоть не несколько лет… А Каден – какой он из себя?

– Я почти не знаю моего брата. Он провел в Ашк-лане половину своей жизни.

– Его там учат управлять всем этим? – спросил ил Торнья, делая широкий жест, предположительно охватывавший всю огромную империю, простиравшуюся во все стороны за стенами гробницы.

– Очень надеюсь, что так. Тот мальчик, которого я знала, любил бегать по дворцу, размахивая деревянной палкой вместо меча. Будем надеяться, что он окажется столь же яркой личностью, как мой отец.

Ил Торнья покивал, глянул на тело Санлитуна, потом снова повернулся к Адер.

– Итак, – проговорил он, разводя руками. – Уиниан. Вы планируете сами взяться за нож?

Адер подняла бровь.

– Простите?

– Жрец убил вашего отца. После того, как вы покончите с судебным аттракционом, он будет осужден. Меня интересует вопрос: сами ли вы будете его убивать?

Она покачала головой.

– Я пока не думала над этим. Есть же палач…

– Вы хоть раз убивали кого-нибудь? – спросил он, не дав ей закончить.

– Мне не часто предоставляется случай.

Он кивнул, потом показал на тело усопшего.

– Я только хочу сказать: это ваше горе, и не мне указывать вам, как с ним справляться. Теперь ваш отец у Ананшаэля, и Ананшаэль не отдаст его обратно. И тем не менее, когда наступит время, возможно, вам станет легче, если вы расправитесь с ублюдком собственноручно.

Он смотрел ей в глаза еще несколько мгновений, словно удостоверяясь, что она поняла его, затем повернулся на каблуках и вышел.

Лишь теперь, когда она наконец осталась одна, Адер позволила себе повернуться к носилкам с телом отца. Сестры Ананшаэля вычистили, высушили и одели его, а также набили в рот и нос душистые травы, чтобы отогнать запах тления. «Даже благословение Интарры не может спасти от Владыки Костей», – подумала Адер. Император Санлитун уй-Малкениан, одетый в свои лучшие церемониальные одежды, лежал, сложив на груди руки с переплетенными пальцами. Несмотря на бледность, он был почти похож на того отца, которого она помнила. Если он кричал или сопротивлялся в свои последние мгновения, то Сестрам удалось разгладить черты его лица: сейчас, после смерти, оно было таким же суровым и мужественным, каким было при жизни.

Но вот глаза… его пылающие глаза были теперь закрыты. «Я никогда не видела его спящим», – вдруг осознала Адер. Нет, наверняка это случалось когда-то, может быть, когда она была маленькой девочкой, но если так, то воспоминания об этом давно стерлись. Какой бы образ отца она ни извлекала из памяти – везде у него был этот пылающий взгляд. Без него он казался каким-то слишком маленьким и тихим.

Она взяла его руку, и слезы заструились у нее по щекам. Когда неделю назад зачитывали его завещание, она надеялась услышать слова, предназначенные ей – может быть, прощальное выражение любви или утешения. Но с другой стороны, Санлитуну никогда не была свойственна несдержанность. Единственным, что он ей завещал, была «История Атмани» Йентена – «для лучшего понимания истории нашего государства». Это была хорошая книга, тем не менее всего лишь книга. Настоящим его даром было назначение Адер главой министерства финансов, его вера в то, что она подходит для этой работы.

– Благодарю тебя, отец, – прошептала она. – Ты будешь гордиться мной. Если Валин и Каден сумели принять свою судьбу, смогу и я.

Затем, чувствуя, как в груди поднимается гнев, она вытащила кинжал из ножен, лежавших рядом с его телом:

– И когда настанет время казни Уиниана, я и вправду сама возьмусь за нож!

## 8

– Я думаю, что Тан хочет меня убить, – пожаловался Каден.

Опустив связку черепицы, которую он только что втащил на крышу спального корпуса, он выпрямился и вытер пот со лба. Внизу, на земле, Фирум Прумм пыхтел, подтаскивая к месту следующую связку и прилаживая ее к веревке. Спина и руки Кадена стонали от длительного труда, но в сравнении с тяготами обучения у Рампури Тана перекрывание крыши, поврежденной зимними льдами, казалось праздником. Здесь он, по крайней мере, имел возможность время от времени распрямиться и размять задеревеневшие мускулы без риска получить порку.

– Кончай причитать! – фыркнул Акйил, присаживаясь на корточки, чтобы поудобнее ухватиться за связку, и с кряхтением взваливая ее себе на плечо. Каден понятия не имел, как его другу удается работать, когда у него перед глазами постоянно болтается копна черных кудрей. По традиции ему следовало бы обрить свой скальп, как поступали другие монахи, но традиция не являлась правилом, а Акйил был чрезвычайно искусен в балансировании на тонкой грани между тем и другим. – Первый месяц с новым умиалом всегда хуже всего. Помнишь, как Роберт заставил меня таскать камни для нового козьего загона с вершины Вороньего Круга?

При воспоминании об этом он застонал.

– Мне не кажется, что это такая уж тяжелая работа, – возразил Патер, когда Акйил сгрузил связку черепицы к его ногам. Мальчишка сидел, взгромоздясь на конек крыши, словно маленькая горгулья на фоне суровых заснеженных пиков. Ему едва исполнилось восемь лет, он все еще ходил в учениках и ему не довелось пока познакомиться с по-настоящему жестоким умиалом.

– Еще бы тебе казалось! – Акйил наставил на мальчишку указующий перст. – Мы-то здесь надрываемся, таскаем тяжести, а тебе только и дела, что сидеть наверху!

– Я их укладываю! – запротестовал Патер, обиженно расширив карие глаза и показывая ему в качестве демонстрации плитку черепицы, которую держал в руках.

– Ах, укладываешь, – вскинул брови Акйил. – О да, это сложная задача! Приношу свои извинения.

– Это же просто работа, – заметил Каден, хватаясь за толстую веревку и принимаясь тащить. – С тех пор как я начал учиться у Тана, не прошло и одного дня, чтобы он меня не избил. У меня скоро на коже целого места не останется!

– Просто работа? – воскликнул Акйил, устремляя на него вопросительный взгляд, словно не верил своим ушам. – Что значит просто работа? Работа – это бедствие, мой друг, и возможно, ведущее к фатальному исходу!

Несмотря на боль от ран, Каден едва скрыл улыбку. Носить камни и втаскивать черепицу на крышу – может быть, для Акйила это и впрямь казалось непомерным трудом. Молодой послушник провел в Ашк-лане не меньше времени, чем Каден, но хинскую этику и образ жизни принимать не спешил, по крайней мере, перемены в нем происходили не так скоро, как хотели бы многие из старших монахов. Шьял Нин, настоятель, а также некоторые из умиалов не теряли веры в юношу, однако во многом он оставался тем девятилетним воришкой, что когда-то прибыл сюда из злачного Ароматного Квартала в Аннуре.

Каден пробыл в Ашк-лане всего лишь несколько месяцев, когда Блерим Панно – Монах Стертые Пятки, как его называли послушники, – неспешной походкой вошел во двор монастыря. Подол его коричневой рясы был обтрепан, но, не считая этого, долгая прогулка от Изгиба не нанесла ему никакого видимого вреда. Чего нельзя было сказать о трех мальчишках, тащившихся следом за ним, мальчишках, которым вскоре предстояло стать послушниками, – они выглядели измотанными и напуганными. Все трое хромали, поскольку их ноги были стерты до волдырей, все трое сгибались под тяжестью холщовых мешков, которые они несли на спинах, и из всех троих лишь один Акйил нашел в себе силы оглядеться по сторонам. Его карие глаза обвели смышленым, оценивающим взглядом холодные каменные строения Ашк-лана, напомнив Кадену взгляд Эдура Уриарте, министра финансов при его отце. Впрочем, когда этот взгляд добрался до самого Кадена, новичок окаменел, словно ощутив на своей коже острие невидимого кинжала.

«Это кто?» – подозрительно спросил он у Панно. Он ужасно растягивал гласные, широко открывая рот, так что Каден, выросший среди сладкозвучного аристократического выговора, принятого при императорском дворе, едва мог разобрать его речь.

«Его зовут Каден, – ответил Панно. – Он здешний ученик, как и ты».

Акйил тряхнул головой.

«Я знаю эти глаза. Это какой-то принц или лорд, или еще кто-нибудь. Мне никто не говорил, что тут будут принцы с лордами!» – Он злобно выплюнул эти титулы, словно они были худшими ругательствами.

Панно положил спокойную руку на его плечо.

«Тебе никто не говорил этого, потому что здесь действительно нет ни принцев, ни лордов. Здесь есть только хин. Возможно, Каден происходит из рода Малкенианов, и, возможно, наступит день, когда он вернется к своей семье, но здесь и сейчас он ученик, такой же, как и ты».

Акйил мерил Панно взглядом, словно проверяя истинность его слов.

«Хочешь сказать, он не будет мне указывать, что делать?»

Услышав это, Каден вспыхнул. Он хотел было возразить, что не привык указывать людям, что делать, даже когда не жил в монастыре, однако Панно ответил прежде, чем он успел придумать гневную отповедь.

«Он здесь для того, чтобы учиться слушаться, а не командовать».

Словно желая подтвердить сказанное, он повернулся к Кадену.

«Каден, будь добр, сбегай к Белому пруду и принеси свежей холодной воды для наших братьев. Они прошли с восхода немалое расстояние и, должно быть, хотят пить».

Каден насупился, сочтя приказание несправедливым, а Акйил, увидев это, расплылся в широкой нахальной улыбке. Это не походило на начало крепкой дружбы.

Однако за восемь лет между сыном императора и воришкой из Ароматного Квартала, как ни странно, установились товарищеские отношения. Как и сказал Блерим Панно, монахи хин не обращали внимания на различия в статусе и воспитании, так что через какое-то время мальчики забыли о том, что родители Акйила, которых он никогда не знал, были повешены согласно законам, установленным Каденовым отцом, и что когда-нибудь, если юноши вновь вернутся к своим прежним занятиям, самого Акйила могут казнить по приказу, на котором Каден поставит свою печать.

– Как бы там ни было, – продолжал Акйил, разминая шею и потирая натруженную руку, – твои слезливые истории не стоят и кучки поросячьего дерьма. Я что-то не вижу, чтобы Тан доставал тебя сейчас.

– Преимущества общинной работы, – объяснил Каден, передавая другу следующую связку черепицы. – Пока я занят монастырскими трудами, Тан позволяет мне забыть о моем обучении.

– В таком случае, пожалуй, стоит растянуть эту работу.

С этими словами Акйил сунул связку черепицы Патеру и с довольным вздохом уселся на крышу. Каден посмотрел вниз, во двор монастыря. Клонящееся к закату солнце озаряло каменные строения и чахлые деревца. Было тепло, несмотря на то, что в темных углах еще прятались островки грязного снега. По гравийным дорожкам, склонив головы и погрузившись в размышления, прогуливались несколько монахов, а в тени медитационного корпуса щипали редкую весеннюю травку две отбившиеся от стада козы, но Шьял Нина, отрядившего их на починку крыши, нигде не было видно.

– Это были последние! – крикнул снизу Фирум. – Хотите, я залезу к вам?

– Не нужно, – прокричал Акйил в ответ. – Мы почти закончили!

– Правда? – скептически переспросил Каден, поглядывая на оставшиеся связки.

Он снова взглянул во двор. Для отлынивающих от работы у хин имелись суровые наказания, хотя Акйил, похоже, так и не выучил этот урок, да и Патер понемногу перенимал дурные привычки у старшего товарища.

– Кончай ты все время оглядываться, – укоризненно заметил Акйил, растягиваясь на черепице. – Никто не собирается нас здесь выслеживать.

– Ты в этом так уверен, что готов рискнуть получить порку?

– Конечно, уверен! – лениво отозвался тот, кладя голову на сплетенные пальцы и закрывая глаза. – Это была одна из первых вещей, которым я научился в Квартале: люди никогда не смотрят вверх.

Патер ссыпался к ним с верхушки крыши, позабыв про неуложенную связку черепицы.

– Это воровская мудрость, да? – жадно спросил он. – Правда, Акйил?

Каден простонал.

– Патер, сколько раз тебе говорить: нет никакой «воровской мудрости»! Это просто название, которое Акйил придумал для изобретенных им правил – кстати, они обычно не работают.

Акйил, приоткрыв один глаз, пронзил Кадена гневным взглядом.

– Не верь ему, Патер! Это действительно воровская мудрость, Каден просто никогда о ней не слышал, потому что провел свои молодые годы во дворце, где с ним носились как с писаной торбой. Скажи спасибо, что хоть здесь нашелся кто-то, способный позаботиться о твоем образовании… А кстати, Каден! – Он поспешил поменять тему, прежде чем тот успел обидеться на «писаную торбу». – Тан задает тебе столько работы, что мы так и не поговорили об этой козе, которую ты потерял.

При словах Акйила в мозгу Кадена всплыло непрошеное воспоминание – сама-ан, картинка зарезанной козы, – а вместе с ним пришел холодный, ползучий страх, встопорщивший кожу между лопатками. Это, конечно, была небрежность мышления – позволить словам другого диктовать содержание своих мыслей; поэтому он сразу же отбросил и образ, и эмоцию. Впрочем, вечернее солнце было теплым, ветерок доносил до крыши смолистый аромат можжевельника, и не было большой беды в том, чтобы позволить себе отдохнуть пару минут, прежде чем снова идти разыскивать умиала. Бросив еще один взгляд в сторону монастыря, Каден устроился на черепице рядом со своими друзьями.

– Что ты хочешь знать? – спросил он.

– Это ты мне скажи, – отозвался Акйил, поворачиваясь и опираясь на локоть. – Я знаю только, что коза была растерзана. И что ты не нашел никаких следов…

– И еще мозги! – вклинился Патер. – Кто-то съел ее мозги!

Каден кивнул. Он воссоздавал в памяти эти события чаще, чем признавался, однако так и не смог ничего добавить к прежнему воспоминанию.

– Да, примерно так.

– Это был лич! – объявил Патер, протискиваясь между двумя старшими товарищами и возбужденно жестикулируя. – Это мог сделать лич!

Акйил ленивым взмахом руки отмел нелепое предположение.

– Патер, что может понадобиться личу в Костистых горах, да еще посреди зимы?

– А может, он скрывается! Может, его соседи узнали, что он лич, и ему пришлось бежать посреди ночи. Или нет, – продолжал вдохновенно придумывать мальчишка. – Он, наверное, наложил на кого-нибудь кеннинг! Что-то жуткое, и…

– …и потом пришел к нам, чтобы резать наших коз? – хохотнул Акйил.

– Ну а что? Они действительно так делают, – возразил Патер. – Едят мозги и пьют кровь, и все такое.

Каден покачал головой.

– Ничего подобного, Патер. Они такие же люди, как и мы, просто… извращенные.

– Они плохие! – убежденно воскликнул мальчик. – Поэтому их всех надо повесить или обезглавить!

– Они действительно плохие, – согласился Каден. – И мы действительно должны их казнить. Но не потому, что они пьют кровь.

– Вообще-то они могут пить кровь, – некстати заметил Акйил, тыча Патера под ребра, чтобы подзадорить его.

Каден снова покачал головой.

– Мы должны казнить личей, потому что они обладают слишком большим могуществом. Нельзя допускать, чтобы кто-то имел возможность искажать ткань реальности по своей прихоти. Только боги могут иметь такую власть.

Сотни лет назад Атмани, правители-личи, потеряли рассудок и едва не уничтожили весь мир. Каждый раз, когда Каденом овладевало сомнение в том, что личи заслуживают ту ненависть и поношения, которые их окружают, ему достаточно было вспомнить их историю.

– Слишком много власти! – воскликнул Акйил. – Слишком большое могущество! И это я слышу от человека, который, поцелуй его Кент, однажды станет аннурским императором!

– Если верить Тану, у меня в голове недостаточно мозгов даже для того, чтобы стать хорошим монахом, – фыркнул Каден.

– Тебе и необязательно становиться монахом. Ты ведь собираешься править половиной мира!

– Может, и так, – с сомнением протянул Каден.

Сейчас Рассветный дворец и Нетесаный трон казались невероятно далекими, словно смутное воспоминание о детском сне. Как знать, может быть, его отец будет править еще тридцать лет – лет, которые Каден проведет в Ашк-лане, таская воду, перекрывая крыши и получая побои от своего умиала, а как же еще.

– Я не против работы или битья, если я чувствую, что все это часть какого-то большого замысла. Но вот Тан… ему вообще нет до меня дела, я для него словно какое-то насекомое.

– Ты должен радоваться, – заметил Акйил, перекатываясь на спину и устремляя взгляд в несущиеся по небу облака. – Я всю жизнь из кожи вон лез именно для того, чтобы от меня никто ничего не ожидал. Разочарование окружающих – ключ к успеху!

Он повернулся было к Патеру, но Каден опередил его.

– И это тоже не воровская мудрость, – заверил он мальчика. Потом снова повернулся к Акйилу. – Знаешь, что Тан заставил меня делать на прошлой неделе? Считать. Он заставил меня пересчитать все камни во всех зданиях Ашк-лана.

– И тебя это огорчает? – спросил Акйил, тыча в него пальцем. – Да мне давали более трудные задания, когда мне не исполнилось и десяти лет!

Каден приподнял брови.

– Ты всегда был семи пядей во лбу, я знаю.

– И нет необходимости бросаться непонятными словами. Не все из нас выросли под руководством учителя-манджари.

– Не ты ли заявлял, что все знания, которые нужны человеку, он может получить от мясника, моряка и шлюхи?

Акйил пожал плечами.

– Без мясника с моряком можно обойтись.

Патер изо всех сил пытался поспеть за их диалогом, поворачивая голову то к одному, то к другому.

– Что такое шлюха? – заинтересованно спросил он, но тут же, вспомнив их предыдущую беседу, перешел к другому вопросу: – Если козу убил не лич, то тогда кто?

Сцена снова встала перед мысленным взором Кадена: разбитый череп, выскобленный дочиста.

– Говорю тебе, я не знаю.

Он снова посмотрел во двор. Его взгляд скользнул мимо каменных строений и гранитных утесов, туда, где солнце опускалось к бесконечным травянистым равнинам.

– Скоро стемнеет, – сказал он. – Если я не вымоюсь и не найду Тана до ужина, то мне придется еще хуже, чем той козе.

* * *

Умберский пруд представлял собой не столько пруд, сколько выемку в скалах в полумиле от монастыря. Белая река здесь приостанавливала свой бег, собирая силы в гулкой, неподвижной тишине, прежде чем перелиться через край уступа головокружительным водопадом, низвергаясь на сотни футов в глубокое ущелье, откуда затем ленивой змеей выползала на равнину далеко внизу. Для Кадена, привыкшего в детстве мыться в медных бассейнах, которые дворцовые слуги наполняли горячей водой, было настоящим потрясением, когда он понял, что в Ашк-лане единственное место, где можно помыться – это пруд за пределами монастыря. Однако за прошедшие годы он привык к этому. Вода здесь была обжигающе холодной даже летом, а зимой тем, кто отваживался искупаться, приходилось пробивать во льду прорубь; делали это ржавым топором с длинной рукояткой, который монахи специально оставляли между камней. Тем не менее после долгого дня, проведенного за тасканием черепицы под яростным горным солнцем, окунуться в холодную воду было, пожалуй, приятно.

Прежде чем входить в воду, Каден помедлил. Было здорово на несколько минут оказаться наедине с собой, вдалеке от Тана с его заданиями, от Патера с его вопросами и Акйила с его вечными подначками. Он наклонился, зачерпнул пригоршню прозрачной воды и глотнул, потом выпрямился, чувствуя, как ледяная струя стекает вниз по гортани, и глядя на головокружительную тропу, спускавшуюся к подножиям гор и равнине внизу.

В последний раз его ноги ступали по этой тропе восемь лет назад. Он шел тогда, вытягивая тощую шею, чтобы взглянуть на свой новый дом – дом, который словно прилепился к горам, таким высоким, что верхушками они протыкали облака. Каден был испуган: он боялся этого холодного каменного дома и боялся показать свой страх.

«Но почему? – умоляюще вопрошал он своего отца перед отъездом из Аннура. – Почему ты сам не можешь научить меня, как управлять империей?»

Суровое лицо Санлитуна разгладилось, и он ответил: «Когда-нибудь так и будет, Каден. Настанет день, и я буду тебя учить, как мой отец учил меня – отличать правосудие от жестокости, храбрость от глупости, настоящих друзей от льстецов-прихлебателей. Когда ты вернешься, я научу тебя принимать взвешенные, суровые решения, которые из мальчика делают мужчину. Но есть кое-что, очень важное, первостепенное, чему я не в силах тебя обучить. Что это, ты узнаешь у хин».

«Но почему? – умоляюще спросил Каден. – Они ведь не правят империей! Они не правят даже царством, они вообще ничем не правят!»

Его отец загадочно улыбнулся, словно услышал от мальчика какую-то очень тонкую шутку. Потом улыбка исчезла; он взял запястье своего сына и сильно сжал его особым образом – это называлось «солдатским захватом». Каден изо всех сил постарался ответить тем же, хотя его пальчики были слишком малы, чтобы как следует обхватить мускулистое предплечье отца.

«Десять лет, – сказал тот, сменяя обличье родителя на императорский лик. – Это не так долго по меркам человеческой жизни».

Восемь лет прошло, думал Каден, опираясь спиной о покатый валун. Восемь лет, а научился он совсем немногому, и все это не имело никакой ценности. Он мог мастерить горшки, чашки, кружки, кувшины и вазы из глины, взятой с речных отмелей. Он мог часами сидеть неподвижно словно камень или часами бежать в гору. Он мог ухаживать за козами. Он мог по памяти подробно нарисовать любое растение, животное или птицу – по крайней мере, если при этом его не избивали до крови, поправил он себя с кривой улыбкой. Хотя он и полюбил Ашк-лан, он не мог остаться здесь навсегда, а его достижения казались ничтожными после восьми лет обучения – ничего такого, что могло бы помочь в управлении империей. Теперь вот Тан заставляет его считать камни… «Надеюсь, Валин лучше использует это время, – подумал Каден. – Готов ручаться, он-то по крайней мере выполняет свои задания».

Мысль о заданиях снова возродила боль в его спине, в тех местах, где ивовый прут рассек кожу. «Лучше поскорее промыть раны, – подумал Каден, поглядывая на холодную воду. – Не будет ничего хорошего, если они загноятся». Он через голову стянул свой балахон, вздрагивая от прикосновений грубой ткани к кровавым рубцам, и швырнул его на землю. Пруд был недостаточно глубок и широк для того, чтобы по-настоящему нырнуть, но в верхнем конце имелась узкая ступенька, с которой можно было погрузиться в воду сразу по грудь. Это было проще, чем входить постепенно – словно рывком отдирать засохшую болячку. Каден сделал три вдоха и выдоха, успокаивая сердцебиение и готовя себя к предстоящему погружению, и прыгнул.

Как обычно, ледяная вода полоснула его словно ножом. Однако Каден купался в этом пруду с десятилетнего возраста и давно научился справляться с температурой своего тела. Он принудил себя сделать долгий, глубокий вдох, задержал воздух, затем разогнал образовавшуюся толику тепла по своим дрожащим конечностям. Этому трюку его научили монахи. Шьял Нин, настоятель, мог целыми часами спокойно сидеть зимой под снегом, подставив голые плечи стихиям; хлопья снега касались его кожи и исчезали в маленьких облачках пара. Так Каден пока что не мог, но по крайней мере сумел не прикусить себе язык, когда потянулся через плечо, чтобы смыть засохшую кровь с израненной спины. С минуту он яростно тер кожу, затем повернулся к берегу. Но прежде чем он успел вскарабкаться обратно на скалу, тишину нарушил спокойный голос:

– Оставайся в воде.

Каден замер, судорожно втянув в себя воздух. Рампури Тан! Он повернулся, ища взглядом своего умиала, и обнаружил, что тот сидит в тени нависающей гранитной глыбы всего лишь в нескольких шагах от него – ноги скрещены, спина выпрямлена. Тан больше походил на статую, вырубленную в скале, чем на фигуру из плоти и крови. Очевидно, он сидел там все это время, наблюдая и оценивая.

– Ничего удивительного, что ты не можешь рисовать, – заметил Тан. – Ты же слеп.

Каден мрачно стиснул зубы, отогнал подползающий холод и промолчал.

Тан не двигался. Вообще, судя по его виду, он мог сидеть без движения еще вечность; однако он разглядывал Кадена с таким вниманием, словно тот был головоломной задачкой, выставленной на доске для игры в камни.

– Почему ты не увидел меня? – наконец спросил он.

– Вы смешались со скалой.

– Смешался, – Тан хохотнул. В этом звуке не было ни капли веселья, как в смехе Хенга. – Я смешался со скалой! Интересно, что это может значить?

Он перевел взгляд на темнеющее небо, словно надеялся прочитать ответ в полете соколов, круживших наверху.

– Можно смешать вместе заварку и горячую воду, чтобы получить чай. Пекарь смешивает муку с яйцами. Но как можно смешать плоть с камнем? – Он покачал головой, словно показывая, что это для него непостижимо.

Кадена, стоявшего в ледяной воде, начинало трясти. Тепло, накопившееся в его теле за целый вечер таскания черепицы, теперь было не больше чем воспоминанием – холодное течение давно унесло его за край уступа.

– Ты знаешь, почему ты здесь? – спросил монах после бесконечной паузы.

– Я должен научиться дисциплине, – ответил Каден, следя, чтобы язык не попал между клацающих зубов. – Послушанию.

Тан пожал плечами.

– Все это важные вещи, но ты мог бы научиться дисциплине и послушанию у крестьянина или каменщика. Хин могут научить тебя большему.

– Концентрации! – догадался Каден.

– Концентрации? Какое дело Пустому Богу до твоей концентрации? Почему его должно заботить, что какой-то ученик в тусклом каменном здании способен воссоздать форму листа? – Тан развел руками, словно бы ожидая ответа Кадена, и затем продолжил: – Твоя концентрация оскорбляет твоего бога! Твое присутствие, само твое «я» оскорбляют твоего бога!

– Но наше обучение…

– Просто инструмент. Молоток – это не дом. Нож – это не смерть. Ты путаешь средство с целью.

– Ваниате, – выговорил Каден, отчаянно стараясь справиться с колотившей его дрожью.

– Ваниате, – подтвердил Тан, медленно произнося странные слоги, словно пробовал их на вкус. – Ты знаешь, что это значит?

– Пустота, – стуча зубами, проговорил Каден. – Ничто.

Все, что изучали монахи, все упражнения, которые умиалы давали своим ученикам, бесконечные часы рисования, бега, рытья земли и постов были направлены на достижение одной неизменной цели: пустоты ваниате. Два года назад, в момент раздражения и замешательства, Каден имел глупость поставить под вопрос ценность этой пустоты. Услышав его вызывающую реплику, Хенг громко расхохотался, после чего, добродушно улыбаясь, заменил миску и кружку ученика двумя камнями. Каждый день Каден стоял в очереди в трапезной лишь для того, чтобы увидеть, как монах, раскладывавший еду, поливает супом из черпака бесформенный кусок гранита. Порой на нем чудом удерживался кусочек баранины или моркови; но чаще мучимый голодом Каден был вынужден смотреть, как густой бульон стекает с камня обратно в общую кастрюлю. Когда другие монахи доверху наполняли свои кружки холодной водой, Каден мог лишь плеснуть воды на свой камень и затем облизывать его, царапая язык о шершавые крупинки кварца.

Спустя две недели Хенг, все так же улыбаясь, вернул Кадену миску с кружкой. Однако прежде чем дать их ему, он взял в руку камень, с которого Каден пытался пить.

«Твой ум подобен этому камню: он твердый и цельный. Больше в него ничего не влезет. Ты доверху набил его мыслями и эмоциями и еще считаешь, что этой полнотой стоит гордиться! – Он посмеялся нелепости такого представления. – Как тебе, должно быть, не хватало твоей старой пустой миски!»

На протяжении последующих лет Каден прилежно развивал в себе это умение, учась обустраивать пустое место внутри себя, в собственном уме. Разумеется, он не овладел им до конца – большинство монахов достигали ваниате лишь через тридцать-сорок лет практики, – но что-то у него все же получалось. Сама-ан – искусство запоминания и вызова воспоминаний – играло в практике центральную роль, это было то кайло, тот рычаг, при помощи которого хин выколупывали собственное «я». Хенг рассказал ему, что забитый до отказа ум сопротивляется новым впечатлениям, он предпочитает сам выплескиваться в окружающий мир, а не вливать этот мир в себя. Неспособность воспроизвести форму крыла дрозда, к примеру, указывала на ум, скованный бесполезными, эфемерными идеями.

И ум был не единственным препятствием. Тело тоже болело, зудело, раздражалось, требовало мелочных удовольствий. И когда монах опустошал свой мозг от мыслей и эмоций, голос тела с готовностью заполнял освободившееся пространство. Для того чтобы заставить его замолчать, хин подолгу стояли голыми на палящем солнце, бегали босиком по снегу, целыми днями сидели в одной и той же позе со скрещенными ногами, невзирая на сведенные судорогой мускулы и стянутый узлом желудок. До тех пор пока тело посягает на ум, достижение ваниате невозможно, поэтому хин один за другим вызывали на бой желания своего тела, повергали их наземь и отбрасывали.

Практика была не легкой. Не далее как в этом же году Каден помогал монахам вытаскивать со дна ущелья тело одного из учеников. Мальчик, которому было всего лишь одиннадцать лет, упал и разбился насмерть, когда ночью пытался сбежать из монастыря. Впрочем, такие трагедии случались нечасто. Умиалы должны были знать пределы возможностей своих учеников, и тот монах, под чьим началом состоял разбившийся мальчик, был подвергнут суровому наказанию. И тем не менее рассеченные ноги, отмороженные пальцы и сломанные кости считались неизбежной частью обучения новичка на протяжении первых пяти лет, проведенных в монастыре.

Поиск ваниате, разумеется, не имел завершения, и даже старейшие монахи признавали, что встречаются с трудностями. Ум подобен глиняному горшку, выставленному под дождь. Монах может опустошать его каждый день, и тем не менее все те же надежды и тревоги, скудные телесные силы и неувядающие недуги постоянно барабанят по днищу и стекают по стенкам, наполняя его заново. Жизнь хин проходила в вечном бдении.

Монахи не были особенно жестоки, однако они не делали поблажек капризам человеческих эмоций. Любовь и ненависть, печаль и радость – все это в их глазах были путы, привязывающие человека к иллюзии «я», а «я» в словаре хин было равносильно проклятию. Оно застилает собой все, затемняя ум, замутняя ясность мира. В то время как монахи стремились достичь пустотности, «я» постоянно просачивалось вовнутрь, словно холодная вода на дно глубокого колодца.

Конечности Кадена казались свинцовыми. В ледяной талой воде с гор, заполнявшей Умберский пруд, его пальцы на руках и ногах онемели, а все внутри застыло настолько, что каждый вдох приходилось с усилием проталкивать в отяжелевшие легкие. Он еще ни разу не оставался в пруду так долго ранней весной, и тем не менее Тан, по-видимому, не собирался его жалеть.

– Пустота, – задумчиво произнес монах. – Это слово можно перевести и таким образом, однако наш язык не очень хорошо подходит для столь чуждого нам понятия. Ты знаешь, откуда произошло слово «ваниате»?

Каден в отчаянии покачал головой. В настоящий момент ничто не заботило его меньше, чем происхождение какого-то странного понятия, которым были одержимы хин. Две зимы назад один из младших монахов, Фаллон Йоргун, замерз насмерть после того, как сломал ногу, обегая Вороний Круг, а ведь вода охлаждает тело гораздо быстрее, чем воздух.

– Кшештрим, – наконец проговорил Тан. – Это слово из языка кшештрим.

В любых других обстоятельствах Каден навострил бы уши и отнесся к этой информации со вниманием. Кшештрим были сказочными персонажами – злобная, давно исчезнувшая раса, которая населяла мир, когда он был еще молод, правила этим миром до появления людей и затем вела безжалостную войну, чтобы их уничтожить. Каден никогда не слышал, чтобы о кшештрим упоминали в какой-либо связи с ваниате. Почему хин взбрело в голову овладевать искусством, изобретенным какими-то давно вымершими недружелюбными существами, Каден представить себе не мог, а учитывая, что телесное тепло понемногу утекало из него, не мог также заставить себя заинтересоваться этим вопросом. Кшештрим уже несколько тысяч лет как не существовали, если они вообще когда-то жили, и если Тан не выпустит его из воды, он очень скоро последует за ними.

– Для кшештрим, – продолжал монах, – ваниате не было таинственным искусством, которым необходимо овладевать. Они постоянно пребывали в ваниате! Эмоции были так же чужды их уму, как пустота – нашему.

– Почему вы хотите, чтобы я этому научился? – слабым голосом выговорил Каден. Дышать было трудно, говорить – почти невозможно.

– Обучение, – презрительно отозвался Тан. – Ты слишком много внимания уделяешь обучению. Практика. Развитие. Рост. Твое «я»… Может быть, если ты прекратишь думать о своем обучении, то станешь наконец замечать мир, который тебя окружает! Ты мог бы заметить меня, сидящего среди теней.

Каден промолчал. В любом случае он не был уверен, что смог бы что-нибудь выговорить, не откусив себе кончик языка. «Что же, он сказал, что хотел, – подумал Каден про себя. – Теперь я наконец смогу вылезти из этого Шаэлем проклятого пруда!» Правда, он вовсе не был уверен в том, что в его руках осталось достаточно силы, чтобы выбраться на берег, но конечно же, Тан поможет ему. Старший монах, однако, не делал никаких попыток встать.

– Тебе холодно? – спросил он внезапно, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову.

Каден яростно закивал.

Тан разглядывал его с отстраненным любопытством, с каким другой монах мог бы изучать раненое животное.

– Что у тебя замерзло?

– Н-ноги, – с трудом вымолвил Каден. – Ру-руки…

Тан нахмурил брови.

– А тебе – холодно?

Его интонация звучала как-то по-другому, но Каден не мог понять, что это значит. Кажется, вокруг стало темнее… Не может же быть, чтобы солнце уже село? Он попытался вспомнить, поздно ли было, когда он начал спускаться к пруду, но не мог думать ни о чем, кроме тяжелой неподвижности своих членов. Он заставил себя сделать вдох. Был какой-то вопрос… Тан задал ему вопрос.

– Тебе холодно? – снова спросил монах.

Каден беспомощно смотрел на него. Он больше не чувствовал своих ног. Он вообще почти ничего не чувствовал. Холод куда-то пропал. Холод пропал, и Каден перестал трястись. Вода ощущалась как… как ничто. Как воздух. Как пространство. Может быть, если он закроет глаза, только на минуточку…

– Тебе холодно? – еще раз спросил Тан.

Каден устало качнул головой. Холода больше не было. Он позволил своим векам сомкнуться, и его окружило ничто, приняв в свои мягкие объятия.

Потом за его спиной появился кто-то и начал тащить из воды, ухватив за подмышки. Он пытался возразить, что слишком устал, чтобы двигаться, что он просто хочет немного поспать, но неведомый продолжал тянуть до тех пор, пока Каден не оказался распростерт на земле. Сильные руки закутали его в какую-то одежду или, может быть, одеяло – онемевшая кожа не ощущала плотности ткани. Резкий удар по лицу вывел Кадена из оцепенения. Он открыл глаза, чтобы протестовать, и Тан отвесил ему еще одну жесткую пощечину.

– Больно, – невнятно пожаловался Каден.

Тан приостановился.

– Что болит?

– Щека…

– А тебе – больно?

Каден попытался сосредоточиться на вопросе, но тот казался бессмысленным. Весь мир превратился в туман. Боль была красной линией, нацарапанной на небытии.

– Щеке больно…

– А тебе? – настаивал Тан.

Каден открыл рот, но на протяжении долгого времени не мог найти слова.

– Мне нет… – наконец сумел вымолвить он.

Чего монах от него добивался? Была боль, была темнота. Больше ничего не было.

– Я не… – начал он и не смог закончить.

Умиал молча ждал. Его темные внимательные глаза блестели.

– Хорошо, – произнес он в конце концов. – Будем считать это началом.

## 9

Святилище Хала, Владыки Тьмы, покровителя всех, кто обитает в тени, не было храмом. Это был огромный гробовой дуб, распростерший на добрую четверть акра свои корявые черные ветви, похожие на узловатые, скрюченные артритом пальцы, цепляющиеся за небеса. С каждой ветви, с каждого сучка дуба свисали летучие мыши, настолько плотно друг к другу, что, когда Валин впервые увидел дерево, он принял их за тяжелую черную листву – десятки тысяч летучих мышей, плотно завернувшихся в свои крылья в молчаливом ожидании ночи. Когда опустится тьма, они взмоют в небо мельтешащим, мечущимся безмолвным роем, оставив после себя голые, словно кости, ветви. Даже летом на гробовике не было листьев – летучие мыши действительно заменяли ему листву. Когда они перед рассветом возвращались на свои насесты, кровь, капающая с их клыков, просачивалась в плотную землю между корнями, питая дерево. В отличие от своих собратьев, этот гробовик не нуждался в солнечном свете.

Валину довелось в ходе своего обучения видеть и другие гробовые дубы – они встречались редко, но росли по всему Эридройскому континенту, – однако это дерево, взгромоздившееся на склон невысокого холма над Гнездом, намного превосходило размерами все, которые ему попадались. Внизу, среди складских построек, спальных корпусов и тренировочных площадок, кеттрал возвели также несколько небольших храмов, посвященных некоторым из молодых богов – богу храбрости Хекету, богу боли Мешкенту. Они устроили даже маленькое каменное святилище Кевераа, в надежде, что Повелительница Страха не станет трогать тех, кто ей поклоняется. Однако именно здесь, у подножия древнего гробовика, кеттрал возносили свои самые преданные молитвы. Храбрость и боль – это все, конечно, хорошо, но лишь темнота укрывала солдат, когда они летели на задание, пристегнутые к своим птицам, темнота окутывала их, когда они убивали врагов, и темнота плащом застилала их отступление, когда они растворялись в ночи.

До каждого задания и по возвращении с него солдаты оставляли под дубом свою жертву. Здесь не было монет и драгоценностей, наваленных между корнями, не было свечей и дорогого шелка. Кеттрал знали, что нужно дереву для выживания. Год за годом Валин смотрел, как они цепочкой поднимаются по узкой извилистой тропке, вытоптанной в склоне холма; смотрел, как они становятся на колени и вытаскивают свои клинки; смотрел, как сталь впивается в теплую плоть, как брызжет кровь, окропляя жадные корни. Знал ли об этом Хал и было ли ему до этого дело – оставалось только гадать. Старые боги всегда были непостижимы.

Когда Валин впервые прибыл на острова, мрачное дерево и пропитанная кровью земля под ним, мягко говоря, не вызвали у него приятных эмоций. Династия Малкенианов – род Валина – вела свое происхождение от Интарры, и Рассветный дворец, в котором он провел свое детство, всегда был наполнен светом и воздухом. Сейчас, однако, вид гробовика более чем соответствовал его настроению. Хотя прошла уже почти неделя с тех пор, как заведение Менкера рухнуло в воды залива, он по-прежнему не мог отогнать от себя образ Салии с лицом, залитым кровью. Засыпая, он вновь и вновь оказывался в горящем трактире, слышал голос Салии, умоляющий его о помощи, а просыпаясь, искал пятна ее крови на своей коже.

Он был в ярости на Ха Лин и одновременно чувствовал всю глупость своего гнева. Она сделала верный выбор в трудной ситуации. Как писал Гендран: «Либо умирают твои идеалы, либо ты». Если бы Валин попытался прыгать с телом Салии на плече, он наверняка окончил бы свои дни, нанизанный на одну из расщепленных свай. «Но это должно было быть мое решение!» – гневно возражал он себе, стискивая кулаки. В дополнение к основному обучению каждый из кеттрал овладевал какой-либо специальностью: кто-то готовился стать снайпером, кто-то подрывником, кто-то пилотом, кто-то личем. Командование с самого начала решило, что у Валина может хватить способностей на то, чтобы стать предводителем собственного крыла. Если он пройдет Пробу, то в его власти окажутся жизни других солдат, но власть подразумевает способность принимать решения.

Кровь оседала сверху мелкими каплями. Валин не обращал на нее внимания. Он не говорил с Лин со времени происшествия у Менкера; он просто не знал, что может ей сказать. По крайней мере, здесь, в мрачной тени гробовика, у него было время, чтобы подумать, чтобы определиться со своими чувствами, не говоря и не делая ничего, о чем он потом мог бы пожалеть… Вот только, взглянув с вершины холма в сторону лагеря, он обнаружил гибкую фигурку, поднимавшуюся по тропе по направлению к нему.

Ха Лин остановилась, чуть-чуть не дойдя до первых нависающих ветвей, и подняла голову, разглядывая дремлющих летучих мышей с выражением отвращения на лице. Валин не сомневался, что, когда наступит время, она, как и все остальные, придет сюда, чтобы принести жертву богу, но ей так и не удалось побороть неприязнь к этому месту. Это было одной из причин, по которым Валин его выбрал: он надеялся, что мрачные ветви и тихий шорох шевелящихся во сне мышей отпугнут девушку. Как бы не так.

Лин поглядела на него, поджав губы; ее глаза, обычно столь теплые и открытые, были сощурены. Она, должно быть, пришла сюда прямо с тренировки – ее черная униформа была вся в глине, а на левой щеке сочился кровью небольшой порез. Но и сейчас, измочаленная и грязная, она полностью владела собой и даже выглядела красивой. «И это, Шаэль побери, еще больше усугубляет проблему», – мрачно подумал Валин. Потому что он не испытывал бы и десятой доли таких мучений, придумывая, что сказать Лейту или Генту, или даже Талалу.

– И долго ты еще собираешься дуться? – наконец спросила Лин, поднимая бровь.

Валин скрипнул зубами.

– Было неправильно ее убивать!

– Валин, – произнесла Лин, – понятия «правильно» и «неправильно» – это роскошь.

– Это необходимость!

– Может быть, для других людей. Но не для нас.

– Для нас в первую очередь! Если у нас не будет представления о том, что правильно, а что неправильно, то чем мы лучше Присягнувших Черепу, которые убивают ради убийства, отнимают у людей жизни, чтобы порадовать Ананшаэля?

– Мы не Присягнувшие Черепу, – согласилась Лин. – Но мы и не рыцари Хекета. Мы не разъезжаем на белых жеребцах, по-идиотски махая тяжелыми мечами и бросая благородный вызов врагам. Может быть, ты не заметил? Мы кеттрал, Валин. Мы убиваем людей. Причем предпочитаем делать это с помощью яда или кинжала в спину. Иногда мы стреляем, когда они не смотрят; если есть возможность, мы делаем это ночью. Может быть, это не очень благородно, но это необходимо. Это то самое, к чему нас готовят.

– Но не служанок же, – упрямо возразил Валин. – Не гражданских.

– Да, служанок! Да, гражданских! Если так нужно. Если они мешают выполнению задания.

– Это было не задание, Кент подери! Мы пытались спасти жизнь этим людям!

– Может быть, это то, чем ты занимался, но я пыталась сохранить жизнь тебе! – отрезала Лин, яростно сверкая глазами. – Девушка была непосильным бременем. Из-за нее ты мог умереть. Я сделала то, что должна была сделать.

– Мог быть какой-нибудь другой способ.

Он думал об этом уже сотни раз. Может быть, он мог бы выскочить в одно из окон. Или, может быть, перепрыгнуть к одному из соседних зданий. Сейчас это был чисто теоретический вопрос. Трактир Менкера пошел ко дну, и Салия вместе с ним.

– Конечно, мог быть какой-нибудь другой способ! А ты мог бы быть сейчас мертв. Все решают шансы, Валин, ты знаешь это так же хорошо, как и я.

Лин глубоко вздохнула и обмякла, весь гнев внезапно словно вытек из нее, оставив ее слабой и беспомощной.

– Я всегда думала, что это произойдет в бою, – произнесла она после долгого молчания. – Хотя бы в какой-нибудь стычке.

Валин замялся, сбитый с толку новым поворотом разговора.

– Ты о чем? Что произойдет?

Лин взглянула ему прямо в глаза.

– Салия была у меня первой. Моя первая жертва.

На островах было принято праздновать первое убийство, так же как гражданские празднуют помолвку или день рождения. Подобно прохождению Халовой Пробы или вылету на первое самостоятельное задание, убийство было ритуалом перехода к новому статусу, необходимым шагом, который должен быть сделан. Сколько бы тебя ни обучали, сколько бы ты ни тренировался, до тех пор пока ты не убил человека, ты не мог считаться кеттрал. И Лин, конечно, была права: никто не ждет, что его первой жертвой будет трактирная служанка, лежащая в обмороке. Такого никому не нужно.

Валин длинно, медленно выдохнул. Охваченный гневом и чувством вины, он даже не думал о том, что значила смерть Салии для его подруги. Хотя он и держал девушку в момент ее смерти, это Лин бросила в нее нож. Она взяла на себя это бремя, причем не ради себя, но для того, чтобы защитить его! Из какого-то позабытого уголка его сознания выплыли слова его отца, жесткие и неуклонные: «Вы с Каденом оба когда-нибудь станете руководителями, и когда это произойдет, запомните одно. Руководитель – это не тот, кто отдает распоряжения. Распоряжаться может каждый дурак. Настоящий руководитель слушает. Он готов изменить свое мнение, готов признать свои ошибки».

Валин скрипнул зубами.

– Спасибо тебе, – проговорил он. Получилось жестче, чем он намеревался, но все же он сказал это.

Лин подняла к нему настороженный взгляд, словно ожидала какой-то уловки.

– Ты была права, – добавил Валин, выжимая из себя каждый слог. – Я ошибался.

– Ох, Ананшаэля ради, Валин! – простонала Лин. – Какой же ты все-таки гордец! Понятия не имею, почему я…

Она оборвала себя.

– Я пришла сюда не за тем, чтобы дать тебе возможность сообщить, что я была права, – объявила она. – Я пришла, потому что меня кое-что беспокоит.

– Беспокоит?

– Трактир Менкера, – пояснила Лин, махнув по направлению к Крючку по ту сторону пролива. – Он не просто рухнул сам по себе.

Валин сдвинул брови. Его мучила та же мысль, но он не был уверен, что эти подозрения обоснованны, а не являются результатом паранойи.

– Строения рано или поздно разваливаются, – сказал он. – Особенно старые. Особенно на Крючке.

– Эдолиец предупреждает тебя о готовящемся заговоре, а потом, спустя неделю, здание, спокойно стоявшее десятилетиями, вдруг случайно рушится через каких-то пару минут после того, как ты оттуда вышел?

Валин дернул плечом, пытаясь унять растущее внутри беспокойство.

– Если вглядываться, все что угодно начнет казаться подозрительным.

– Благодаря подозрениям люди остаются живы, – возразила Лин.

– Из-за подозрений люди сходят с ума, – парировал Валин. – Если кто-то хотел моей смерти, так для этого существуют более изящные способы, чем обрушивать мне на голову целое здание.

– Правда? – подняла брови Лин. – По мне так выглядит вполне изящно. Обычный несчастный случай: еще один притон на Крючке развалился, придавив десяток человек. Ничего слишком подозрительного. Ничего, что позволило бы заподозрить покушение на члена императорской семьи. Хал свидетель, это гораздо изящнее, чем просто перерезать тебе глотку!

Валин поморщился. И тут она была права. Он знал, что она была права, и тем не менее на островах всегда хватало несчастных случаев. Всего неделю назад Лему Геллену раздавило ногу огромным валуном во время учебного задания на Карне. Если начать оглядываться через плечо на каждом повороте, можно докатиться до того, что перестанешь спать и не будешь доверять ни единому человеку.

– Мы никогда не узнаем этого наверняка, – сказал он, глядя через пролив. Крючок лежал разноцветной мешаниной домов и лачуг, ясно видимый по ту сторону узкой полоски воды. – Я мог бы всю неделю рыться в развалинах и все равно ничего бы не нашел.

– Может быть, – осторожно начала Лин, – ты не тот человек, кому стоит рыться в развалинах. Тебя последние восемь лет обучали командовать крылом; я овладеваю благородным искусством стрельбы из лука. Однако у нас есть полдюжины братьев и сестер, которых учат взрывать мосты и рушить здания.

– Подрывники, – кивнул Валин.

– И я подумала, что кто-нибудь из них может более компетентно сказать, был ли трактир подготовлен к случившемуся.

Валин задумался над предложением.

– Это значило бы раскрыть свои карты. Мне придется признаться, что я что-то подозреваю.

– Разве это так уж плохо? Может быть, тот, кто пытается тебя убить, в следующий раз хорошенько подумает.

– Мне не надо, чтобы они хорошенько думали, – возразил Валин, подняв брови. – Мне надо, чтобы они вообще не думали или хотя бы как следует выпили перед этим.

– Все, что я хочу сказать: хуже от этого не станет.

Кажется, она снова была права. Валин окинул взором лежащий внизу лагерь. Строения выглядели так, словно были аккуратно нарисованы на плане – складские помещения, столовая, спальные корпуса, командный центр… Которое из них обрушится ему на голову в следующий раз? В котором из них засел предатель или предатели? Можно было ждать, на каждом шагу оглядываясь через плечо и предчувствуя новое нападение, или начать действовать самому.

– Похоже, у меня не такой уж большой выбор, – признал он. – Кого ты посоветуешь?

– Я могу дать тебе две попытки, – ухмыльнулась Лин, – но думаю, ты угадаешь и с одной.

– Гвенна. – Валин тяжело вздохнул. – Помоги нам Хал!

По всей видимости, Лин тоже была не в восторге от открывающейся перспективы, но прежде чем она успела ответить, в небе над ними скользнула темная тень, беззвучная и стремительная. Подняв голову, Валин увидел кеттрала – широко распластав крылья, он заходил на сброс груза на поле внизу.

– Птица на посадке, – произнесла Лин, прикидывая траекторию полета кеттрала над островом, начинавшуюся где-то над низкими утесами на северо-западе. – Похоже, они прилетели…

– Из Аннура, – закончил Валин. – Фейн вернулся.

* * *

Столовая кеттрал, низкое одноэтажное здание, заставленное скамьями и длинными деревянными столами, мало походила на заведение Менкера, да и на любой другой из трактиров на Крючке. Начать с того, что здесь не подавали эль. Всем, кому хотелось чего-нибудь покрепче, чем черный чай, приходилось переправляться на ту сторону пролива. Далее, здесь не было шлюх и вообще гражданских – одни кеттрал, как и повсюду на Карше. За столами постоянно кто-то сидел: те, кому предстояло лететь на задание, заправлялись сухарями и сухофруктами, те, кто вернулся, налегали на тушеное мясо. Кухонные рабы трудились дни и ночи напролет – еда требовалась солдатам в любое время. Как правило, приходившие сюда люди были сосредоточены на своей трапезе, любые разговоры были тихими и немногословными. Сейчас, однако, влетев в дверь, Валин и Лин обнаружили, что это место вполне можно было принять за трактир, и притом достаточно преуспевающий.

Казалось, в зал столовой втиснулась половина Карша; вокруг столов было не протолкнуться, и Валин подумал, что он, должно быть, одним из последних заметил летящую с севера птицу. Люди сидели тесными кучками – здесь члены одного крыла, там горстка кадетов, – но все они разговаривали одновременно.

Где-то в этой толкучке он потерял Лин, но сейчас Валина интересовал только один человек в дальнем конце помещения. Адаман Фейн сидел рядом с дверью, ведущей в кухню. Казалось, он был больше занят своим куском говядины, чем разговором, однако Валин заметил, что между глотками Фейн успевал отвечать на вопросы сидящих вокруг ветеранов. Компания у него подобралась суровая – Гирд-Топор, Пленчен Зее, Веррен из Раалте, – и Валин, несмотря на все свое нетерпение, медлил, прежде чем протиснуться в их кружок.

– Погоди-ка, Вал, – произнес кто-то, придерживая его за рукав. – Я бы на твоем месте не стал влезать в эту милую беседу, если ты не хочешь, чтобы тебе проломили голову.

Повернувшись, Валин увидел Лейта: с насмешливой улыбкой пилот показывал в сторону, откуда он только что пришел. Лейт был на ладонь ниже Валина, и к тому же довольно худощав, но у него была свободная, непринужденная манера держаться, которая в совокупности с острым языком обеспечивала ему место в любом разговоре и делала его словно бы выше, чем он был в действительности. Большинство кадетов на островах держались несколько нахально – высокое мнение о самом себе просто необходимо, если ты считаешь, что можешь занять место среди горстки самых смертоносных людей в империи. Самоуверенность Лейта, однако, несмотря на то, что он был таким же кадетом, как и Валин, была совсем другого толка. Он заставлял свою птицу летать быстрее, чем многие из ветеранов, выполнял маневры, от которых у Валина, наблюдавшего за ними с земли, скручивало живот, и никогда не упускал случая похвастаться своими подвигами. Он доводил до белого каления половину инструкторов; другая половина забавлялась от души, но предсказывала ему скорый конец еще до того, как он пройдет Пробу. Впрочем, несмотря на всю свою браваду, товарищ он был веселый и легкий в общении, а это можно было сказать далеко не обо всех кадетах. Они с Валином были в хороших отношениях.

– Пошли, – сказал он, обнимая Валина за плечи, чтобы увести его подальше от толкучки. – Наш столик вон там, в углу.

– Фейн привез вести о моем отце.

– Ты отлично умеешь видеть очевидное, – похвалил Лейт. – Так же, как и восемь дюжин остальных, находящихся здесь. Брось! Фейн летел всю ночь и больше половины дня; едва ли ему хочется сейчас говорить с тобой.

– Мне нет дела до того, что ему хочется… – начал Валин, но в этот момент он заметил Лин, делавшую ему знаки с дальнего конца столовой. Она сидела за тем самым столиком, на который показал Лейт, вместе с несколькими другими кадетами.

– Пошли, – снова повторил Лейт не без сочувствия в голосе. – Мы сидим здесь уже больше часа. Мы тебе все расскажем.

Они протиснулись к низкой скамье, где уже сидело четверо – Ха Лин, Гент, Талал и тихий парень по имени Феррон, у которого, по общему мнению, не было шансов пройти Пробу. Непредвиденное прибытие Фейна встряхнуло Валина, и он нетерпеливо присоединился к общему разговору.

– Ну что? – спросил он, оглядывая лица собравшихся в поисках какого-либо намека.

– Жрец, – коротко отозвался Гент. – Какой-то Кентом занюханный жрец, которому понадобилось немного больше власти.

– Уиниан Четвертый, – добавил Лейт, освобождая для Валина место на скамье. – Сомневаюсь, что в будущем кто-нибудь из жрецов, если в будущем вообще будут жрецы, захочет взять себе имя Уиниана Пятого.

– Жрец? Чей жрец? – спросил Валин.

Он покачал головой, не веря услышанному. Ладно, если бы отец погиб в битве или пал от руки подосланного иноземного убийцы… но чтобы Санлитуна убил какой-то жирный прелат?

– Интарры, – ответил Лейт.

Валин кивнул. «Даже не один из Присягнувших Черепу…»

– Как это произошло?

– Старый добрый способ, – отозвался Гент и добавил, сопровождая слова жестом: – Нож в спину, и готово дело.

– Гент, – тихо одернул его Талал, кивая в сторону Валина.

– Что? – возмущенно вопросил тот. Потом до него дошло. – Ох, прости, Вал! Я как обычно: вежливости во мне не больше чем в бычьем члене.

– Значительно меньше, – заметил Лейт, сочувственно хлопая Валина по плечу. – Короче, суть в том, что все это выглядит довольно примитивно: бьющая через край гордыня, жажда власти… Обычные будни нашего омерзительного мирка.

Валин обменялся с Лин быстрыми взглядами. Один неудовлетворенный чем-то жрец с ножом в руке не очень-то походил на великий заговор; но с другой стороны, культ Интарры – одно из крупнейших религиозных течений в империи. Если Уиниан представляет собой лишь часть чего-то более крупного, кто знает, куда это может привести?

– Как ему удалось к нему подобраться? – спросил Валин. – Моего отца всегда окружали полдюжины эдолийских гвардейцев, стоило ему показаться из своих личных покоев.

– Видно, он плохо подобрал эти полдюжины, – развел руками Лейт.

– Ошибки иногда случаются, – кивнула Лин. – Мы слышали что-то о том, что твой отец, возможно, сам приказал гвардейцам оставить его.

Валин пытался как-то увязать это предположение с тем, что помнил из своего детства, но идея о том, что его отец мог сам отказаться от охраны, казалась абсолютной бессмыслицей.

– Командование до сих пор стоит на ушах, – заметил Талал, рассеянно теребя один из железных браслетов на своей руке. – С тех пор как пришло известие об убийстве, крылья только и делают, что летают туда-сюда, днем и ночью. Возможно, кто-то из командиров считает, что за этим стоит что-то большее.

Это высказывание было вполне в манере лича: взвешенное, продуманное, осмотрительное. Личи с раннего возраста обучались держать свои тайны при себе; те, кто плохо учился, вскоре оказывались болтающимися на конце веревки. Талал не был исключением – он относился к миру с гораздо большей осторожностью, чем Лейт или Гент.

– Что может быть больше? – спросил Гент, пожав плечами. – Уиниан предстанет перед судом, а потом его казнят.

– Как говорит Гендран: «Смерть проясняет все», – согласился Лейт.

– А что моя сестра? – спросил Валин. – С ней все в порядке? Кто сейчас правит империей?

– Притормози, – посоветовал Лейт. – Успокойся. С Адер ничего не случилось. Ее повысили до главы министерства финансов. Регентом назначен Ран ил Торнья.

– Отличный выбор! – одобрил Гент. – Можешь себе представить, что бы было, если бы какой-нибудь бюрократ пытался сейчас удержать военных?

Валин покачал головой. Смерть его отца ничего не проясняла, а вся эта дополнительная информация – о жреце Уиниане, о кенаранге, назначенном на регентство, о предстоящем суде – лишь еще больше затемняла дело.

Внезапно столовая показалась ему слишком маленькой. Скопление людей, гул разговоров, вонь жарящегося мяса и подгорелого сала разом обступили Валина, его начало подташнивать, голова закружилась. Приятели-кадеты просто пытались ему помочь, просто снабдили его информацией, о которой он сам просил; однако в небрежном тоне, с каким они обсуждали смерть его отца, было что-то такое, отчего ему хотелось кого-нибудь ударить.

– Спасибо, – сказал Валин, с трудом поднимаясь на ноги. – Спасибо за новости. У меня еще остался часик до второго колокола, чтобы немного вздремнуть. Я, пожалуй, лучше им воспользуюсь.

– Ты что, решил заморить себя голодом? – вопросил Гент, подсовывая ему через стол миску с творогом.

– Я не голоден, – буркнул Валин, прокладывая себе дорогу к выходу.

Только оказавшись снаружи и проделав половину пути к своему бараку, он заметил, что Ха Лин последовала за ним. Он и сам не знал, вызвало это у него досаду или радость.

– Тебе, наверное, было тяжело все это вынести, – тихо сказала она, за несколько быстрых шагов догнав его и пристроившись рядом. – Я сожалею.

– Ты не виновата. Никто не виноват. Смерть – это нормально. Разве не этому нас учили последние восемь лет? Ананшаэль приходит за всеми нами.

– Смерть – это нормально, – согласилась она. – Убийство – нет.

Валин принужденно пожал плечами.

– Умирают по-разному. От гангрены, от старости, от ножа в спину… При любом раскладе все попадают в одно место.

## 10

Ангар подрывников не представлял собой ничего особенного: просто сарай, сколоченный из обрезков досок, с крышей, которая, судя по виду, едва ли была способна защитить от хорошего дождя. Не было большого смысла строить что-либо более существенное, учитывая, что примерно раз в год строение взрывалось или сгорало дотла. Валин подошел к нему, испытывая некоторый трепет. Некогда он проходил здесь практику, обучаясь конструировать и приводить в действие мощные взрывные устройства – «звездочки», «фитили», «кроты», «копья», – к которым имели доступ только кеттрал, но это место почти всех заставляло нервничать. Низкая котловина, в которой был расположен ангар, напоминала кусок каменистой пустыни или дно высохшего озера: из растрескавшейся почвы торчали редкие полуобгоревшие стебельки, обнажившиеся известняковые глыбы молчаливо плавились на горячем солнце, и над всем висел едкий запах селитры. Не считая тех кадетов и кеттрал, чье обучение было посвящено взрывчатым веществам, большинство обитателей базы предпочитало обходить это место стороной.

Валин бросил взгляд на Ха Лин, пожал плечами, толкнул шаткую дверь, заскрипевшую на петлях, и шагнул через порог. Внутри царил полумрак, но темно не было: солнечные лучи проникали через многочисленные щели в стенах, да и тонкая парусина, закрывавшая окна, пропускала достаточно света. По центру помещения, выстроившись в ряд, стояли разбитые лабораторные столы; некоторые из них были расчищены, на других громоздились кучи приборов и инструментов – перегонные кубы, реторты, пробирки, плотно закупоренные бутыли. В лучших обычаях кеттрал здесь не было никаких стандартов; подрывник каждого крыла собирал собственный комплект боеприпасов в соответствии со своими желаниями и нуждами. Разумеется, имелись и некоторые базовые рецепты, но большинство умельцев предпочитали импровизировать, изобретать, мастерить собственными руками. Валину доводилось видеть «звездочки», взрывавшиеся фиолетовым пламенем, и «кроты», способные выдрать в скальном основании дыру размером с фундамент сельского амбара. Понятное дело, что такие эксперименты были сопряжены с некоторым риском.

За время своей практики в ангаре Валин видел, например, как молодой кадет по имени Хальтер Фреммен зажег вполне безобидную с виду свечку. Залетевший порыв ветра качнул язычок пламени, и тот коснулся черной кадетской униформы. Ткань моментально занялась; затем огонь прошел глубже и начал проникать под кожу. Несколько друзей Хальтера оттащили его к одной из больших деревянных лоханей, стоявших поблизости, и окунули в воду, но даже под водой пламя продолжало вгрызаться в плоть, испуская яркое, яростное сияние. Валин стоял окаменев. Его учили быстро и решительно действовать в чрезвычайных обстоятельствах, но это… Никто никогда не рассказывал ему, что делать с огнем, который невозможно погасить. В конце концов Ньют, их инструктор по взрывному делу по прозвищу Афорист, вытащил вопящего парня наружу и закопал в песок. Только тогда чудовищное пламя угасло, но к тому времени у несчастного обуглилась половина кожи на теле и вытек один глаз. Он умер три дня спустя.

Вначале Валин решил, что в ангаре никого нет, но потом заметил в дальнем конце Гвенну – неподвижная, как камень, с лицом, скрытым завесой огненных волос, она склонилась над столом и, судя по всему, засовывала что-то в длинную трубку очень тонким пинцетом. Она никак не приветствовала их и даже не подняла голову; впрочем, Валин и не ожидал приветствий. Он не разговаривал с Гвенной с того дня, когда узнал о смерти отца – с того дня, когда она чуть не оторвала ему голову из-за незастегнутой пряжки, – и понятия не имел, дуется она на него до сих пор или нет. Те, кто знал Гвенну, не исключили бы первого варианта.

Нельзя сказать, чтобы Гвенна Шарп была плохим солдатом. Вообще-то она, возможно, знала о подрывном деле больше, чем любой другой кадет на островах. Проблема была в ее характере. Время от времени один из развязных ухажеров на Крючке делал попытку приударить за ней, не устояв перед видом этих ярких зеленых глаз и пылающей рыжей шевелюры, а также гибкого тела и волнующих форм, которые она, впрочем, старалась получше спрятать под своей черной униформой. Ни для одного из них это не кончилось добром. Последнего горе-соблазнителя Гвенна привязала к свае на пристани и оставила ждать прилива. Когда его друзья наконец отыскали беднягу, он ревел в голос, как ребенок, а волны плескали ему в лицо. Даже инструкторы шутили, что с таким темпераментом Гвенна может прекрасно обойтись без Кентом клятых взрывчатых веществ.

– Не хочу тебе мешать… – начал Валин, подходя к краю стола напротив Гвенны.

– Ну и не мешай, – отрезала девушка, не отрывая глаз от своей работы.

Узкий пинцет продвинулся еще на дюйм в глубь полого цилиндра. Сдержав резкий ответ, Валин сцепил руки за спиной и вооружился терпением. Он изначально не был уверен, что Гвенна согласится ему помочь, и не хотел усложнять себе задачу, с самого начала вызывая ее раздражение. Поэтому он перенес внимание на объект, с которым она так сосредоточенно возилась – это выглядело как несколько модифицированная «звездочка».

Пустотелая стальная трубка имела толщину в два его больших пальца. Ее внутренность покрывал слой какого-то похожего на деготь вещества, которое он не смог опознать. Гвенна вытащила пинцет, подобрала им маленький кусочек камня и принялась засовывать внутрь. Ха Лин охнула.

– Тихо! – произнесла Гвенна, придержав пинцет, и затем снова начала понемногу двигать его в глубину.

– Это ведь кларант, верно? – спросила Лин напряженным тоном. – Кларант и селитра?

– Они самые, – коротко подтвердила Гвенна.

Валин посмотрел на нее. Одной из первых вещей, которым Афорист обучил свой класс кадетов, было всегда – всегда, всегда! – держать эти два вещества отдельно друг от друга. «Мы вообще-то любим взрывы, – с усмешкой объяснял он, – но мы любим, когда можем их контролировать». Может быть, Валин упустил из виду что-то существенное, но насколько он понимал, если бы Гвенна хотя бы прикоснулась камешком, который держала в пинцете, к стенке своей трубочки, кому-то пришлось бы собирать по руинам части их тел. Он хотел было что-то сказать, но передумал и просто глубоко вдохнул и задержал дыхание.

– Именно поэтому, – проскрипела Гвенна, засунув пинцет в самую глубь, отпустив камешек и одним ловким, точно рассчитанным движением вытащив пинцет обратно, – мне не стоит мешать.

– Ты закончила? – спросила Лин.

Гвенна фыркнула.

– Не так быстро. Если он сдвинется хотя бы на полдюйма, у этого ангара слетит крыша. А теперь заткнитесь.

Лин заткнулась, и они вдвоем принялись напряженно-зачарованно смотреть, как Гвенна протянула руку в перчатке к флакону с пузырящимся воском, ухватила его двумя пальцами и опрокинула над трубочкой. Послышалось тихое шипение, из отверстия трубочки выплыла струйка едкого пара… и воцарилась долгая пауза.

– Ну вот, – наконец произнесла Гвенна, кладя трубочку на столешницу и выпрямляясь. – Теперь я закончила.

– Что это такое? – спросил Валин, опасливо поглядывая на приспособление.

– «Звездочка», – пожала плечами девушка.

– Как-то не похоже на обычную «звездочку».

– Я и не заметила, что ты стал специалистом по взрывчатым веществам, пока я выходила.

Валин едва сдержался. В конце концов, он пришел сюда, чтобы просить Гвенну об одолжении. Лин, стоило заметить, держала рот на замке, а если она могла соблюдать приличия, то мог и Валин.

– Кажется, она немного длиннее и тоньше обычной трубки? – спросил он, пытаясь выказать заинтересованность.

– Есть немножко, – отозвалась Гвенна, изучая свое произведение и соскребая с него ногтем застывшую каплю воска.

– Зачем?

– Больше. Громче. Горячее.

Она пыталась говорить небрежно, но в ее голосе было что-то такое… что-то, чего Валин не ожидал услышать. У него ушло несколько мгновений, чтобы понять, что это было: гордость. Гвенна всегда казалась настолько язвительной, настолько закрытой, что ему было сложно представить, будто она может чувствовать еще что-то помимо гнева или желчности. Неожиданное открытие, что она может в самом деле чувствовать радость по отношению к чему-либо во внешнем мире, обезоружило его. Однако стоило ему начать переоценивать свое мнение на ее счет, как она снова набросилась на него с обычной хмурой гримасой:

– Ты собираешься рассказать мне, зачем пришел, или как?

Валин понял, что испытывает странную нерешительность. Его страхи, которые Лин старательно раздувала, показались ему неестественными и надуманными теперь, когда пришло время огласить их вслух.

Гвенна нетерпеливо развела руками.

– Я так понимаю, что ты слышала про трактир Менкера, – неуверенно начал Валин. – Ну, который на Крючке, знаешь?

– Конечно, я знаю трактир Менкера, – отрезала Гвенна. – Я оставляла у этого ублюдка половину своего жалованья в уплату за ту разбавленную мочу, которую он называл элем!

– Ага. В таком случае ты, наверное, знаешь, что он рухнул, – продолжал Валин, стараясь не заводиться. – Я был там в это время, выпивал, и он обрушился сразу же после того, как я вышел за дверь.

– Тебе повезло.

– Почти все, кто остался внутри, погибли под обломками.

– Печальная участь.

Лин, отодвинув Валина, выступила вперед – ее терпение наконец лопнуло:

– Есть подозрение, что это была не случайность.

Это заставило Гвенну призадуматься. Ее взгляд метался от Валина к Лин и обратно. Он ждал, что она расхохочется, отпустит какую-нибудь шуточку насчет того, что императорский сынок, очевидно, считает, будто весь мир вертится вокруг его пупа. В конце концов, все обитатели островов постоянно подкалывали его насчет происхождения, даже его друзья, а Гвенна никогда не числилась среди его друзей.

Она не стала смеяться.

– И ты думаешь, что это как-то связано со смертью твоего отца. – Несмотря на свою стервозность, Гвенна никогда не была глупой.

Валин кивнул.

– Конечно, мало проку закалывать императора, если несколько дней спустя его сынок плюхнет свою задницу на трон.

– Я не наследник…

– Ох, вот только не надо мне гребаной политики! – отмахнулась Гвенна. – Я уловила общую идею.

– А трактир Менкера… – начала Лин.

– Вы хотите, чтобы я на него взглянула, – подытожила Гвенна, вытирая руки об униформу. – Проверила, что да как.

Валин настороженно кивнул.

– Я не разбираюсь во взрывном деле так хорошо, как ты. Не знаю, можно ли с помощью взрывчатых веществ вот так вот заставить здание обрушиться.

– Сковырнуть здание? Да запросто! Кент побери, да они ж для этого и придуманы!

– Я знаю, но вот так вот медленно, без явного взрыва?

Гвенна расширила глаза.

– Валин, как ты собираешься командовать крылом, если не понимаешь даже самых азов взрывного дела?

– Слушай, – вмешалась Ха Лин, поджав губы, – мы ведь не сидим целыми днями тут в ангаре, ковыряясь со спичками и минералами…

– …поэтому ты знаешь об этом гораздо больше, чем мы, – закончил за нее Валин, стремясь прервать завязывающуюся перепалку, пока она не перешла в критическую стадию. – Ты лучший подрывник, чем я или Лин, да и вообще чем большинство кеттрал на этих Шаэлем созданных островах. Мы, конечно, могли бы посмотреть и сами, но есть возможность, что мы упустим какую-нибудь существенную деталь.

Если Гвенне было нужно, чтобы ей почесали спинку, Валин готов был выдавить из себя несколько комплиментов, по правде говоря, заслуженных, но что ж – от этого произносить их не легче.

Она насупилась, потом отвела взгляд и принялась рассматривать стену ангара. Валин засомневался, так ли уж хорошо сработал его тактический ход. Кто знает, что у нее в голове?

– Как ты думаешь, у тебя найдется на это время? – решил поднажать он. – Я с радостью возмещу тебе затраченные усилия…

– Чем? Деньгами? Или твоей императорской милостью? – насмешливо оборвала Гвенна, сверкая зелеными глазами. Валин хотел ответить, но она перебила его: – Мне ничего от тебя не нужно. Я сделаю это, но только потому, что мне интересно. Я сама хочу знать. Ты понял?

Валин покорно кивнул.

– Я понял.

## 11

Почти все утро Гвенна провела, ныряя среди затопленных обломков Менкерова трактира. По тому, сколько времени она находилась под водой без воздуха, можно было заподозрить в ней дальнюю родственницу рыб – пару раз она не всплывала на поверхность так долго, что Валин уже начинал думать, что она застряла в предательском подводном лабиринте из обрушившихся балок и перекладин. Один раз он даже снял рубашку, готовясь нырнуть за ней, но не успел он подойти к берегу, как она показалась на поверхности, в двадцати шагах от того места, где погрузилась, мрачно отфыркиваясь и вытряхивая из волос соленую воду.

Немногочисленные прохожие, занятые чем-то сомнительным, что лишь с натяжкой можно было назвать делами, с угрюмым любопытством останавливались посмотреть. Какой-то старик в изорванной матросской куртке спросил Валина, не задумали ли они с Гвенной обшаривать трупы в поисках драгоценностей, и тут же закудахтал, обнажив гнилые зубы, радуясь собственной шутке. Валин чувствовал себя разоблаченным. Он предлагал прийти сюда ночью, но Гвенна язвительно заметила, что в мутной воде залива трудно что-то разглядеть даже в полдень. Если трактир действительно заминировали, а тот, кто это сделал, случайно проходил бы сейчас мимо, для него было бы более чем очевидно, что Валин что-то подозревает. Тем не менее Валину ничего не оставалось, кроме как сжав зубы наблюдать за тем, как Гвенна работает. Утро сменилось днем, и к моменту, когда она наконец вылезла из воды, ее губы были синими, а тело колотила дрожь.

– Ну что ж, – сказала она, наклоняя голову набок и выжимая воду из волос таким жестом, как будто скручивала шею курице, – если кто-то действительно подложил что-то в эту Шаэлеву лачугу, он использовал такие материалы, о которых я никогда не слышала.

– Какова вероятность, что это так? – осторожно спросил Валин.

– Какова вероятность, что ты завтра утром спутаешь свой член с яйцами?

Валин уставился на темную воду залива. Из-под воды торчало несколько обгорелых балок, между сваями, словно накипь, покачивался слой трухи и щепок – обломки рухнувшего трактира, еще не унесенные приливами в открытое море. Никто из местных жителей не сделал попытки расчистить завалы, но это было нормально для Крючка. Несколько лет назад в паре кварталов отсюда случился пожар, выгорел целый ряд домов. Обитатели острова переворошили обгорелые развалины в поисках чего-нибудь ценного, после чего оставили каркасы гнить.

– Ты нашла там внизу хоть что-нибудь? – спросил Валин.

– Трупы, – коротко ответила Гвенна. – Больше дюжины.

Валин перевел взгляд на плещущие волны. Он представил себе ужас людей, оказавшихся в ловушке среди горящих бревен, понимающих, что сейчас их утащит на дно и они утонут.

– Плохая смерть.

Гвенна пожала плечами.

– Это были плохие люди.

Валин помолчал. Обитатели Крючка были, без всяких сомнений, люди грубые: карманники, чересчур полагавшиеся на удачу на материке; пираты, уставшие от своего ремесла или обнищавшие настолько, что уже не могли снова пуститься в плавание; картежники, скрывающиеся от долгов шлюхи и жулики, надеющиеся прибрать к рукам ту мелкую монету, что осталась у кого-нибудь в карманах. Это были отчаянные и опасные люди, почти без исключения, но «отчаянный» далеко не всегда означает «плохой».

– Ты обыскивала тела? – спросил он.

– Только одного, – Гвенна пожала плечами. – Он был должен мне деньги. Не сказать, чтобы они принесли ему много пользы.

– А что насчет самого здания? – спросил он, подходя на шаг ближе и понижая голос. Немощеный проулок сейчас пустовал, но вокруг было слишком много незапертых ставней, слишком много распахнутых дверей покачивались на ветру, поскрипывая петлями.

– Ничего.

– Ты уверена?

Она бросила на него оскорбленный взгляд.

– Трактир стоял на сорока восьми сваях. Я проверила все до одной: никаких ожогов или царапин от взрыва, никаких следов боеприпасов. Если здание кто-то заминировал, я хотела бы отыскать этого ублюдка и вытрясти из него его секреты.

Валин не знал, следует ли ему чувствовать облегчение или нет. С одной стороны, тот факт, что питейное заведение обрушилось под собственной обветшалой тяжестью, означал, что никто не собирался его убивать – по крайней мере, пока. С другой стороны, мысль, что нападение уже произошло, как ни странно, принесла бы ему некоторое утешение. Он был обучен иметь дело с реальными угрозами и конкретными опасностями. Когда человеку на голову обрушивается крыша, это вполне реальная вещь. Он мог справиться со взрывами и заминированными зданиями почти так же хорошо, как если бы речь шла о поединке на клинках или кулачном бое. Но какие-то тайные замыслы, плетущиеся заговоры и безликие убийцы – со всем этим он совершенно не понимал, что делать. Если бы ему дали выбор, он предпочел бы сразиться с нападающими лицом к лицу, клинок против клинка. Но ему, Кент побери, не давали такого выбора! Оставалось лишь покрепче стиснуть зубы и почаще оглядываться по сторонам, а тем временем постараться снова сосредоточиться на своих тренировках.

* * *

Пока он оплакивал смерть отца и охотился за призраками, Халова Проба придвигалась, и, как напоминал ему скорбный список имен, выгравированных на Камне Павших за линией бараков, кадет мог запросто умереть на островах и без всяких секретных заговоров. Он возобновил свои долгие предрассветные заплывы, удвоил длину вечерних пробежек вокруг острова и со страстью вернулся к изучению тактики и стратегии. Солнечные деньки в начале весны сменились обложными дождями, от которых униформа становилась насквозь мокрой, стоило только выйти за дверь. После восьми лет тренировок ему вдруг стало отчаянно не хватать времени. Надо было изучать карты, практиковаться в языках, корпеть над схемами флотилий и крепостей – и, разумеется, как всегда, оставались еще учебные бои.

На Карше имелось несколько тренировочных площадок, где и кадеты, и ветераны могли как следует попотеть, бегая учебные дистанции или от души дубася друг друга притупленными клинками. Самые простые из них представляли собой квадраты земли, наспех обозначенные несколькими колышками с натянутой между ними веревкой. И только за западным краем базы, невдалеке от главной посадочной площадки Гнезда, наверху каменистого склона, спускающегося вниз к морю, располагалась единственная на островах настоящая арена – неглубокий, в фут глубиной, широкий круг, утопленный в землю и обложенный по краям камнями.

Валин прибыл незадолго до седьмого колокола, голый до пояса и потный как вол после пробега вдоль периметра острова. Прошла уже неделя с тех пор, как Гвенна обследовала останки Менкерова трактира, и, хотя он не забыл предостережения эдолийца и от него не отступило горе, вызванное убийством отца, неизбежные тренировки несколько отвлекли его от нависшей угрозы. «Пора заткнуться и пристегнуть ремни», как любили говаривать кеттрал; и ничто так не помогало собраться с мыслями, как три фута стали, со свистом несущиеся тебе в лоб.

Конец каждого вечера, с седьмого до восьмого колокола, отводился для занятий, которые в Гнезде значились как «парный ближний бой». Кадеты прозвали это время попросту «месиловом». Те, кому каким-то образом удавалось пережить утро без пополнения коллекции синяков и ссадин, могли быть уверены, что после «месилова» они отправятся на койку с болью во всем теле. Условия были просты: двое кадетов выходили на широкий, неглубоко врытый в землю ринг с западной стороны от оружейной и кузницы. Проигрывал тот, кто первый просил пощады. Иногда поединки велись с помощью затупленных клинков, иногда на ножах или дубинках, иногда просто на кулаках. Один из инструкторов всегда присутствовал – теоретически для того, чтобы проследить за соблюдением немногочисленных правил. На практике, однако, старые солдаты частенько подливали масла в огонь, подбадривая дерущихся градом насмешек и оскорблений со своего края ринга. Иногда делались ставки.

Вокруг ринга собралось сорок-пятьдесят кеттрал – здесь были и ветераны, и кадеты. Кто-то разминал застывшие мышцы, кто-то делал круговые вращения руками, чтобы разогнать кровь, другие тихо разговаривали, сбившись в небольшие кучки. Валин заметил на дальней стороне площадки Ха Лин, Гента и Лейта с Талалом и двинулся к ним по кругу, пользуясь моментом, чтобы перевести дыхание.

– Я хочу сказать, – говорил Лейт, доказывая что-то Генту и разводя руками, – что молоток – совершенно бесполезное оружие. Это просто смешно!

– Он бесполезен, если ты не можешь его поднять, – возразил Гент, скептически поглядывая на руки пилота.

– Шаэля ради, это же плотницкий инструмент! Наверное, не зря каждый из кеттрал носит за спиной два клинка, а не пару молотков! Вал, – он повернулся к новоприбывшему, – скажи хоть ты что-нибудь разумное этому буйволу!

– Можешь не стараться, – прервала Лин, предостерегающе подняв ладонь. – Они спорят об этом с шестого колокола и уже давно потеряли способность воспринимать разумные доводы.

– Что, сегодня мы деремся на молотках? – спросил Валин, с предвкушением поглядывая в сторону арены.

Больше всего на свете инструкторы любили включать в их ежедневные тренировки какой-нибудь неожиданный поворот, а молоток мог оказаться в поединке весьма опасным оружием.

– Про это я ничего не знаю, – отозвалась Лин, сверкая глазами. – Но можешь не беспокоиться, даже если так, я постараюсь быть с тобой помягче.

– То же самое мне всегда говорят шлюхи на Крючке, – заметил Лейт, подмигнув. – Не верь ей, Вал! Впрочем… – добавил он, оценивающе оглядывая их парочку прищуренными глазами, – с такой милашкой, как Ха Лин, возможно, ты и сам не захочешь, чтобы она тебя щадила…

Лин небрежно отмахнулась от пилота поясным ножом, но Валин видел, что на ее щеках появился румянец. Ему хотелось придумать какой-нибудь ответ, что-нибудь легкое и остроумное, такое, что заставило бы ее посмотреть на него и рассмеяться. Однако мастером по части острот среди них был Лейт, и прежде, чем Валин успел найти подходящие слова, со стороны ринга донесся грубый громкий хохот, нарушивший спокойную обстановку. Лин обернулась на звук, мрачнея на глазах.

Это был Сами Юрл со своей шайкой. Среди кадетов многие обладали большой силой и неприятным характером – и то и другое было до некоторой степени необходимо, чтобы выжить на островах, – однако приятели Юрла были хуже всех. Горстка жестоких юнцов, записавшихся в кеттрал не из большой любви к империи, но потому, что тренировки помогали им удовлетворять некоторую острую потребность, дарили зверское наслаждение от убийства, от чужой боли и от чувства собственного могущества. Они называли себя «Любимчиками Мешкента», несмотря на то, что наиболее рьяные поклонники этого бога располагались за пределами Аннура. Тем не менее это название вполне им подходило; Валин почти не сомневался, что если их повысят до действительных кеттрал, они смогут принести достаточно горя, чтобы Владыка Боли ими гордился. Он также был уверен в том, что любой из них без зазрения совести продаст своих товарищей манджарским работорговцам за пригоршню монет; но на островах каждому требовался кто-то, кто прикрывал бы его спину, и за годы обучения кадеты поневоле образовывали свободные союзы.

Нахмурясь, Валин снова повернулся к Лин.

– Постарайся сегодня держаться от Юрла подальше. До Пробы осталось всего три недели, и если что-нибудь случится…

– Ничего не случится! – отрезала она.

Заметив, что на него смотрят, блондин локтем подтолкнул одного из своих компаньонов под ребра, что-то сказал, и они оба грубо рассмеялись. Затем Юрл снова принялся разглядывать Лин, вызывающе облизывая губы.

– Смейся, смейся, ублюдок, – пробормотала Лин, достаточно громко, чтобы Валин мог ее слышать. – Ты еще у меня посмеешься.

Первым поединком в этот вечер стала грубая драка между двумя младшими кадетами. Она продолжалась, пока оба не свалили друг друга в грязь, и закончилась тем, что более крупный из парней отполз к краю ринга, держась за подбитый глаз. После этого начался долгий поединок на мечах – утомительный танец, полный выпадов и обманных ходов, продлившийся, кажется, до середины вечера. Старшие кадеты и инструкторы подбадривали сражающихся криками и давали советы из-за ограждения. Валин нетерпеливо ждал, когда начнется что-нибудь стоящее, то, на чем можно поучиться. В конце концов один из юнцов нанес удачный удар, другой повалился на землю, и Джордан Арберт, старший инструктор, решил, что настало время посмотреть на настоящий поединок.

– Эй, кто-нибудь, уберите этого Шаэлем трепанного идиота с моего ринга! – прорычал он. – Оттащите его в лазарет… Тут есть парочка самозваных солдат, которые думают, что готовы выдержать Халову Пробу. Я хотел бы взглянуть, на что они похожи, прежде чем ставить свои деньги на то, кто из них останется в живых. Так… посмотрим, кого же я хочу видеть…

Он задумчиво оглядел толпу кадетов. Валин потянулся рукой за спину, чтобы освободить в ножнах учебные клинки, и покрутил головой в разные стороны, разминая затекшую шею.

– Такой большой выбор… Как насчет того, чтобы сегодня немного усложнить задачу? Двое на двое! Посмотрим, сумеют ли такие кровожадные ублюдки, как вы, действовать сообща. – Лицо инструктора искривила зловещая усмешка. – На одной стороне я хочу видеть Юрла и Айнхоа. Вот уж неприятная парочка!

Валин не мог не согласиться. Хотя Балендин Айнхоа и входил в круг приспешников Юрла, трудно было найти двух настолько не похожих друг на друга людей. Если Юрл был мускулист и смазлив – образцовый экземпляр богатого аннурского дворянина, – то Айнхоа выглядел так, словно только что вылез из ханнских джунглей. Его длинные темные косы были увешаны перьями морских птиц, в ушах красовались кольца из железа и слоновой кости, по рукам змеились синие татуировки. По слухам, Балендин оказался на островах после того, как люди в его городе – это был какой-то крошечный городишко на западном побережье Баска – обнаружили, что он лич. Когда они явились за ним, он перебил половину толпы и бежал, по дороге крадя все, что попадалось под руку, и убивая всех встречных. В конце концов, чтобы его усмирить, были вызваны кеттрал, которые решили проблему, призвав его на службу.

В любом другом месте Аннурской империи лича бы вздернули, закололи или задушили на месте. Валин вырос в убеждении, что люди, подобные Балендину, являются чудовищами, что силы, которыми они владеют, отвратительны и противны природе. Он помнил, как Кренчан Шо, командир эдолийской гвардии, говорил, помахивая ножом, чтобы подчеркнуть свои слова: «Они обкрадывают мир, который их окружает, сосут силу из земли, по которой ходят. Никому не должно быть позволено гнуть и крутить законы природы по собственной прихоти».

Шо не был одинок в своих взглядах. Личей ненавидели все. За ними охотились повсюду. Исключением были только кеттрал.

Гнездо всегда искало людей, ходящих по краю. Им было недостаточно их птиц, недостаточно того, что они контролировали те немногие рудники, где добывалось сырье для легендарных кеттральских боеприпасов, недостаточно, что их солдаты были обучены и снаряжены лучше, чем любое другое боевое подразделение в мире. Командование Гнезда хотело иметь в своем распоряжении и личей тоже – даже убийц, таких как Балендин. В особенности убийц.

Впервые прибыв на Кирины, Валин испытал омерзение и ужас, обнаружив, что ему предстоит сражаться бок о бок с этими чудовищными созданиями. У него ушли месяцы, чтобы преодолеть первичное отвращение, и годы, чтобы начать чувствовать себя спокойно рядом с этими странными порождениями человеческого рода. Как выяснилось, рассказы об их могуществе, равно как и об их порочной природе, были значительно раздуты. Для начала они вовсе не бормотали нескончаемые заклинания и не пили кровь младенцев. Что было еще более важно с тактической точки зрения, у каждого лича имелся свой собственный колодец – источник, из которого он черпал свою силу. Колодцем мог быть гранит, вода, кровь – все, что угодно, и тайну своего колодца каждый лич хранил пуще собственной жизни. Когда рядом не было колодца, личи были не могущественнее любого другого человека, и этот факт значительно уравнивал их шансы. Проблема была лишь в том, что, не зная, что является колодцем для конкретного лича, было невозможно выяснить, когда его следует остерегаться.

Балендин шагнул на ринг, жестом приказав своим собакам оставаться на месте – это были волкодавы-близнецы, уродливые слюнявые твари, следовавшие за ним повсюду. Они уселись, словно часовые, сразу же за кругом камней, разинув пасти и громко пыхтя на жарком послеполуденном солнце. Лич посмотрел вверх, где в небе плавал кругами его ручной ястреб. Словно почувствовав его взгляд, птица испустила пронзительный крик.

– Эта кентова тварь напоминает мне стервятника, – сказала Лин.

– Обычная птица, – отозвался Валин.

– Может, и так, – согласился Лейт и повернулся к Талалу. – Ну что, тебе так и не удалось вычислить, где у этого ублюдка колодец?

Талал мрачно покачал головой.

– Вы с ним тренируетесь вместе по крайней мере дважды в неделю, неужели это так трудно? В мире не так уж много всего!

– Труднее, чем ты думаешь, – отозвался Талал. – Друг друга мы опасаемся еще больше, чем всех остальных. У каждого есть свои способы маскироваться, – добавил он, показывая на браслеты, унизывавшие его темные запястья.

– Ты хочешь сказать, что твой колодец – не медь и не золото? – спросил пилот.

– Я ничего не хочу сказать. Однако посмотри на Балендина: эти перья, кольца, татуировки… И это ведь только то, что он носит на себе! А колодец может быть и чем-то вовне, скажем, влагой или солью. Или камнем, или песком.

– Или эти Кентом клятые твари, – добавил Валин, настороженно поглядывая на волкодавов. – Он повсюду таскает их за собой.

– Может быть, и так, – согласился Талал. – У личей прошлого бывали колодцы-животные. Реннон Пирс, хозяин воронов, имел целую стаю, они всегда сидели на крыше его дома и летали над его головой, куда бы он ни шел.

– И ты еще удивляешься, что у всех чешутся руки вздернуть вас, ублюдков, на первом суку, – буркнул Гент. – Без обиды, Талал, но во всей этой мерзости есть что-то нездоровое.

Талал молча взглянул на крепкого товарища. Его глаза, наполовину прикрытые веками, были непроницаемы. Затем он снова повернулся к Валину.

– Люди строили догадки насчет Балендинова ястреба и волкодавов с того дня, как он появился здесь. Возможно, они и играют какую-то роль. А возможно, это он так играет с нами. Попробуй узнай наверняка.

– Кроме того, – кисло добавил Лейт, – на арене это все равно не будет иметь значения.

Согласно правилам, на ринге Балендин, как и любой другой кадет, должен был полагаться только на себя и свои клинки. Командование придерживалось концепции «всестороннего воспитания солдата», оно не видело проку в обучении группы кадетов, которые могут оказаться беспомощными в сражении, если у них вдруг пересохнет колодец. В реальности, однако, все обстояло несколько по-другому: до тех пор пока лич был способен работать незаметно, изменяя вокруг себя мироздание так, чтобы никто об этом не догадался, его вмешательство негласно допускалось. Инструкторы кеттрал при желании могли бы вычислить подобные штучки, но никогда не делали этого – кадетам необходимо было учиться сражаться при любых обстоятельствах, привыкнуть иметь дело с любым противником.

– Итак, одна пара у нас есть, – продолжал размышлять Арберт. – Как вы считаете, кого я могу поставить против них?

Кадеты разразились хором предложений. Между жестокими тренировками и изматывающей учебой на островах оставалось не так уж много свободного времени на развлечения, и большинство собравшихся ждали ежедневного «месилова» с тем же нетерпением, с каким жители Аннура предвкушают накрытый обеденный стол.

Арберт поднял руку, призывая к тишине, но прежде, чем он успел что-либо сказать, на ринг вышла Ха Лин.

– Шаэль без шляпы! – вполголоса выругался Валин.

– Я буду драться с ними, – ровным голосом произнесла она, не отводя взгляда от двоих противников.

Сами Юрл ухмыльнулся.

– Одна-одинешенька? – хохотнул Арберт. – Ну нет, это будет несправедливо!

Он повернулся к толпе кадетов.

– Кто-нибудь хочет присоединиться?

Кадеты неловко затоптались на месте, кто-то принялся смотреть в сторону бараков, другие уставились в открытое море. Сами Юрл, каким бы самодовольным ублюдком он ни был, умел стремительно действовать клинками и не щадил на ринге никого. К тому же надо было принять в расчет еще и лича.

– Это противоестественно, – пробурчал Гент, опасливо поглядывая на Балендина. Рослый кадет мало чего боялся, но его страх перед личами мог сравниться лишь с его же ненавистью к ним.

– Я бы поспешил на подмогу прекрасной даме, – заметил Лейт, ухмыляясь Валину, – но не хочу лишать тебя возможности проявить рыцарские чувства.

Валин вздохнул. Похоже, его возвращение на ринг собиралось быть более волнующим, чем он предполагал. Он не мог бросить Лин на произвол судьбы; к тому же у него чесались кулаки на Сами Юрла еще с их встречи в кабаке Менкера. Один на один против него он вряд ли бы выстоял, но Балендин владел клинками довольно средне. Если лича удастся быстро вывести с поля, то они с Лин смогут сосредоточить усилия на Юрле. «И к тому же, – уныло подумал он, – все равно больше никто не вызывается».

– Я готов, – сказал он, перешагивая через веревку.

Схватка началась неудачно. Валин предпочел бы выступить против Юрла, оставив Балендина для Лин, но лич успел первым завладеть его вниманием, так что Лин пришлось защищаться самой. Она была на целую голову ниже и, разумеется, слабее своего противника, но искупала эти недостатки сообразительностью. Когда клинки Юрла принялись мелькать вокруг, вызывая, отвлекая, прощупывая, она продолжала драться локоть к локтю с Валином, не давая сбить себя с толку серией хитрых уловок.

Когда Валин только прибыл на острова, он думал, что в фехтовании важнее всего сила, техническое мастерство и смелость. Реальность оказалась гораздо более приземленной. Хотя все эти качества, несомненно, имели значение, они бледнели перед дисциплиной – способностью выжидать, наблюдать и избегать ошибок. Гендран писал: «Первый шаг к победе – это избежать поражения». Пока Валин яростно отражал атаки лича, Лин держалась сбоку от него, ведя свою напряженную, осторожную игру; ее дыхание было тяжелым, но ровным. Валин понял, что улыбается. Если Лин сумеет просто удержать Юрла еще немного, он найдет брешь в защите противника, а потом они смогут вдвоем навалиться на Юрла…

И тут лич заговорил.

– Я никогда не понимал, – начал он сухим, сдержанным тоном, который не вязался с каплями пота, скатывавшимися с его лба, – почему кеттрал позволяют женщинам сражаться.

Валин отмахнулся от его выпада и заставил его отступить на пару шагов, однако лич продолжал свои подначки:

– Я, конечно, знаю все официальные оправдания: что женщина может пройти незамеченной там, где мужчина привлечет внимание, что их часто недооценивают как противников… Но все равно концы не сходятся, – продолжал он. – Начать с того, что они маленькие и слабые. К тому же они отвлекают. Вот, например, я сейчас на ринге. Мне надо бы сосредоточить внимание на своих клинках, а все, о чем я могу думать, – это как бы содрать штаны с этой сучки.

Лин рядом с Валином зарычала, парируя широкий рубящий удар сверху.

– Не слушай его, – посоветовал Валин. – Он просто пытается запудрить тебе мозги.

– Вообще-то, – с сальной усмешкой возразил Балендин, – меня больше интересуют не мозги, а другие части ее тела… Что ты на это скажешь, сучка? – обратился он к девушке. – Я могу сделать тебе поблажку сейчас и заставить тебя стонать немного позже.

Сами Юрл хохотнул густым мерзким смешком и отступил на шаг назад, демонстративно открывая свою защиту.

– Оставь его… – начал было Валин.

Однако Лин нападала уже не на Юрла. Вместо этого она использовала появившуюся возможность, чтобы ринуться на Балендина, перекрывая Валину линию атаки и нарушая их боевой порядок, чтобы заставить лича отступить.

На секунду Валину показалось, что сейчас она одолеет его, вобьет прямо в землю – настолько яростным был град ударов, которыми Лин осыпала лича. Однако, шаг за шагом продвигаясь вперед, она внезапно, стоя на плотно слежавшемся песке, подвернула ногу и с воплем гнева и отчаяния рухнула наземь.

Широко улыбаясь, Балендин с кошачьей грацией перепрыгнул через ее распростертое тело и снова напал на Валина. Лич был не самым сильным бойцом, однако знал, как занять своего противника, и Валин обнаружил, что, как бы он ни продвигался вперед, враг не уступал.

За спиной лича Сами Юрл снова сделал шаг к Лин. Она замахнулась на него одним из клинков, но он с легкостью парировал удар. Затем, действуя точно и стремительно, он прыгнул на нее и повалил на землю, впечатав лицом в грязь. Лин закричала. Валин изо всех сил пытался не отвлекаться от собственного поединка – он ничем не смог бы помочь Лин, если бы, как и она, оказался распластанным по земле; однако было трудно игнорировать ее разъяренные вопли, и он чувствовал, как в его груди горячей красной волной тоже поднимается гнев. Юрл оседлал девушку, и вместо того, чтобы закончить схватку ударом в основание черепа, засунул руку между ног отчаянно извивающейся девушки, пытаясь раздвинуть ее бедра.

«Это ловушка, – мрачно понял Валин. – Юрл хочет, чтобы ты сорвался». Это было ясно и в то же время это не имело никакого значения. Он попросту не мог обмениваться с Балендином пустыми ударами, когда рядом кричала Лин.

«А, Шаэль с ним!» Он с ревом ринулся вперед, осыпая лича градом яростных ударов, чтобы заставить податься назад. На какое-то мгновение ему показалось, что это сработает. Балендин начал отступать. Со смятением на лице лич шагнул назад, открывая Валину дорогу к Сами Юрлу. Валин шагнул в образовавшийся промежуток, но в спешке каким-то образом умудрился споткнуться – зацепился ногой там, где, казалось бы, не было ничего, кроме ровной площадки. А потом он упал. Он успел извернуться, пытаясь выставить руку в защиту, но лич оказался быстрее. Затупленный клинок опустился Валину на лоб, и кругом стемнело.

* * *

– Вот ведь ублюдок! – яростно ругалась Лин, соскребая кровь со щеки. Вместо того чтобы явиться в лазарет, как было предписано инструкцией, они с Валином спустились вниз к пристани, подальше от разговоров и взглядов, ожидавших их на базе, чтобы самим промыть свои раны. – Шаэлем клепанный, Кентом пристукнутый сукин сын!

– Это был Балендин, – сказал Валин, щупая рану на лбу. Останется шрам. Пускай, у него уже было их немало.

– Я знаю, что это был Балендин! – рявкнула Лин. – Когда я двинулась к нему, моя лодыжка подвернулась, словно я наступила в глину. В глину! Да у нас уже сколько дней не было дождя!

Валин кивнул.

– У меня то же самое: будто кто-то схватил меня за ногу. Я рухнул прежде, чем успел вообще понять, что происходит.

– Гент прав, – пробормотала Лин. – Их всех действительно надо вздернуть. Каждого Кентом клятого лича на обоих континентах!

Валин покосился на нее.

– Даже Талала?

– К Шаэлю Талала! – резко отозвалась Лин. – Нет, он, конечно, неплохой парень, – поспешила она поправиться прежде, чем он смог возразить. – Но можешь ли ты ему доверять? Можно ли доверять хотя бы одному из них? Мне наплевать, что Гнездо хочет приручить еще одну силу!

Валин не был уверен, что согласен с ней, но после выпавшей на их долю передряги у него не осталось сил спорить.

– И самое мерзкое то, – продолжала Лин, – что для любого, кто смотрел на бой со стороны, это выглядело так, будто они действительно победили!

– Но они и вправду победили, – заметил Валин.

– Они сжульничали!

– Не имеет значения. В конце схватки мордой в грязи лежали мы. Мне не меньше твоего хочется пересчитать Юрлу зубы, но нужно смотреть на вещи как они есть. Когда мы начнем летать на задания, у нас не будет правил, за которыми можно спрятаться.

– Я не нуждаюсь в твоих кентовых лекциях, – отрезала Лин, сплевывая в волны сгусток крови и щупая языком шатающийся зуб. – Мало мне того, что Юрл с Айнхоа нас побили, еще и ты будешь травить мне душу своими сентенциями!

Валин, собиравшийся положить руку ей на плечо, отодвинулся, уязвленный ее гневной отповедью.

– Нечего срывать на мне злость. Это не я нарушил боевой порядок.

Она вскинулась, но тут же виновато потупилась.

– Прости, Вал. Я просто в бешенстве от мысли, что со стороны это наверняка выглядело так, будто я поскользнулась на ровном месте. Просто стояла-стояла – и вдруг рухнула. Ребята, небось, до сих пор ржут надо мной.

Что-то в ее словах зацепило внимание Валина, но он не мог понять что. Он стоял, глядя на море, и мысленно повторял их. В голове до сих пор гудело от удара, поэтому у него ушло некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

– Повтори, что ты сейчас сказала? – попросил он.

– Я говорю, что это выглядело так, будто я просто рухнула ни с того ни с сего! Наверняка никто не понял, что произошло на самом деле.

«Рухнула».

– Как трактир Менкера, – тихо проговорил он.

– Хотелось бы думать, что я выгляжу немного приятнее, чем какой-то прогнивший кабак!

– Я говорю не о тебе и не о кабаке. Я говорю о том, из-за чего и ты, и кабак рухнули.

Лин вскинула голову и взглянула на него. Ее глаза горели гневом.

– Пресвятой Хал! – выдохнула она. – Этот долбаный лич!

## 12

– Пойдем, Каден! – подгонял Патер, дергая Кадена за пояс в попытке ускорить его продвижение по тропе. – Они, наверное, уже начинают. Поторопись же!

– Начинают что? – спросил Каден в третий раз.

Порой ему казалось, что в малыше только и есть, что голубые глаза и острые локти. Обычно воодушевление Патера вызывало у Кадена улыбку, но сегодня он был слишком разгорячен и расстроен, и совершенно не в том настроении, чтобы терпеть постоянные понукания и дерганье за одежду.

Он потратил почти все утро, разламывая небольшую каменную лачугу, и его хинское самообладание начинало давать трещину. Такая работа даже при более благоприятных обстоятельствах потребовала бы много сил и времени – неровные гранитные глыбы то и дело впивались в ладони и придавливали пальцы, так что его руки приобрели черно-синий оттенок. А сейчас обстоятельства были далеки от благоприятных. Если на то пошло, он всего лишь день назад закончил строить эту самую лачугу, забери ее Шаэль! Все это, разумеется, входило в «обучение», по мнению Тана. Вот уже почти две недели, сразу после случая у пруда, Каден по требованию монаха таскал камни со всех окрестных гор, укладывал их друг на друга, проверял, чтобы стены получались прямыми и ровными, и отправлялся за новым материалом. Тан не сказал ему, для чего будет предназначаться здание, но Каден предполагал, что оно хоть для чего-нибудь да послужит! Однако, стоило ему закончить работу и разогнуться, уложив последний камень, как Тан, безразлично кивнув, заявил:

– Отлично. Теперь разбери ее.

Он повернулся, собираясь уходить, и потом добавил, обернувшись через плечо:

– И я не хочу видеть здесь груду мусора. Каждый из этих камней должен оказаться в точности на том же месте, откуда ты его взял.

Не успел Каден смириться с мыслью о том, что проведет следующие полторы недели, таская камни обратно по крутым горным тропкам и отыскивая для каждого из них его родную ямку в земле, как появился Патер. Мальчик тяжело дышал и махал маленькой ручкой, призывая послушника оторваться от работы. По всей видимости, его прислал Тан – он лепетал что-то о каком-то собрании в трапезной, общем собрании всех монахов. Настоятель редко устраивал подобное, и Каден почувствовал, как в нем разгорается любопытство.

– Почему Нин хочет, чтобы все собрались? – терпеливо спросил он.

Патер закатил глаза.

– Не знаю! Мне никто ничего не говорит! Это насчет той козы, которую ты нашел.

У Кадена неприятно засосало под ложечкой. Прошел почти месяц с тех пор, как он набрел на растерзанную тушу животного, и за это время он приложил все усилия, чтобы выбросить эту сцену из головы. Он рассказал о случившемся настоятелю и всем остальным; после этого ему мало что оставалось, тем более что и Тан ни на минуту не оставлял его без дела. Однако временами, таща очередной камень с вершин по горным проходам, он чувствовал, как неприятный холодок пробегал по затылку, оглядывался – но ничего не обнаруживал. И тем не менее, если Нин созывает всех…

– Что-то произошло? – спросил он.

Патер в ответ лишь сильнее потянул его за край балахона.

– Да не знаю я! Скорее!

Очевидно, от малыша невозможно было добиться чего-то более вразумительного, поэтому Каден постарался замедлить дыхание и утихомирить свое нетерпение. До основных монастырских построек было не так уж далеко.

Обычно утром на немощеном дворе все неторопливо занимались своими делами: монахи исполняли свои дневные труды, послушники таскали в тяжелых железных котлах воду для приготовления вечерней трапезы, ученики спешили с поручениями от своих умиалов, старшие монахи прогуливались по дорожкам или сидели в тени можжевеловых кустов и, погруженные в выполнение своих обетов Пустому Богу, склоняли под капюшонами бритые головы. Обычно утром в воздухе висел тихий гул песнопений, доносящийся из медитационного зала – глубокая басовая нота, его прерывали резкие удары топора возле колоды, где послушники кололи дрова для очага. И хоть монастырь редко когда можно было назвать оживленным, внутри всегда текла жизнь. Однако сегодня Ашк-лан лежал молчаливый и пустой под яростными лучами весеннего солнца.

Совсем другая картина открывалась внутри трапезной. Здесь поместились почти две сотни человек; старшие и наиболее почитаемые монахи сидели на скамьях в передней части зала, послушники в ожидании стояли сзади. В воздухе висел густой запах шерсти, дыма и пота. Хинская дисциплина предписывала избегать любых волнений – едва ли можно было ожидать смятения от монахов, привыкших часами молча сидеть, скрестив ноги, в снегу, но все же Каден видел, что сейчас эти люди взволнованны – впервые за то время, которое он прожил в монастыре. Десятки человек одновременно вели тихие разговоры, на всех лицах были написаны ожидание и интерес. Каден с Патером протиснулись в заднюю часть трапезной, с трудом сумев закрыть за собой деревянные створки дверей.

В нескольких шагах перед ними стоял Акйил, и Каден, поймав взгляд приятеля, начал пробираться к нему через толпу, таща за собой Патера.

– Как продвигается строительство твоего дворца? – спросил Акйил.

– Великолепно! – отозвался Каден. – Возможно, я перенесу сюда свою столицу, когда наконец-то взойду на трон.

– Что? Ты готов отказаться от этой шикарной аннурской башни, к которой твоя семья так привязана?

– Не вижу ничего плохого в честной каменной архитектуре, – ответил Каден и указал рукой на зал трапезной: – Что здесь происходит?

– Сам не знаю, – пожал плечами Акйил. – Алтаф что-то нашел.

– Что именно?

– Только не надо читать мне лекции о важности конкретных деталей. Мне никто ничего не докладывает. Все, что я знаю, – это что Алтаф, Тан и Нин почти все утро просидели, запершись в келье настоятеля.

– Тан? – Каден поднял бровь. Теперь понятно, почему умиала весь день не было видно и никто до сих пор не устроил ему разнос. – Он-то тут при чем?

Акйил устремил на него взгляд, полный страдания.

– Как я только что объяснил, мне здесь никто ничего не докладывает.

Каден собрался было нажать на него посильнее, но в этот момент перед собравшимися монахами встал Шьял Нин.

– Мне ничего не видно! – прошептал Патер.

Каден взгромоздил малыша на свои плечи.

– Три недели назад, – без предисловий начал настоятель, – Каден нашел в горах нечто… необычное.

Он помедлил, дожидаясь, пока собравшиеся утихнут. Шьял Нин был человеком лет шестидесяти, тощим, как палка, бурым, как ствол можжевельника, и сухим, как вяленая баранина. Ему больше не приходилось выбривать себе череп, поскольку тот естественным образом облысел, а в уголках его глаз были глубокие морщинки от постоянного прищуривания вдаль. Когда Каден прибыл в монастырь, настоятель сперва показался ему человеком пожилым, даже хилым, однако долгие часы карабканья вслед за ним по крутым горным тропинкам впоследствии разубедили его в этом представлении. Возраст и худощавое телосложение Нина скрывали энергию, которая проявлялась в его походке и наполняла его голос, ясно и сильно разносившийся по залу трапезной:

– Он нашел труп козы, растерзанной каким-то неизвестным существом. Мы с двумя братьями провели расследование, но не смогли прийти к какому-либо заключению. С тех пор у нас пропало еще три козы. Двух из них Рампури и Алтаф сумели отыскать – обе оказались за пределами обычных пастбищ, и обе были обезглавлены. У обеих был раскроен череп и не хватало мозга. А недавно братья обнаружили тело скалистого льва. В таком же состоянии.

Никто не произнес ни слова, но воздух вздрогнул от общего вздоха монахов. Последнее сообщение было для Кадена новостью, и судя по лицам других монахов, они тоже слышали об этом впервые. Каден взглянул на своего друга – Акйил скорчил недоуменную гримасу и покачал головой. Расчлененная коза, даже жестоко растерзанная – это одно дело, но скалистые львы были природными хищниками. Даже пятнистому медведю пришлось бы повозиться, чтобы завалить одного из них.

– Первое животное было убито в восьми милях отсюда, но остальные трупы мы находили все ближе и ближе к монастырю. Вначале мы надеялись, что коз убил какой-нибудь кочующий хищник, который затем отправится дальше. Однако похоже на то, что эта тварь собирается поселиться здесь надолго.

Нин подождал, пока слушатели усвоят эту мысль, и продолжил:

– Причину понять несложно. В Костистых горах не так уж много дичи, особенно зимой. И козы из нашего стада – относительно легкая добыча. Но они необходимы нам самим, чтобы выжить. По-видимому, наилучшим решением для нас будет выследить этого хищника и убить его.

Услышав это, Акйил поднял бровь. С охотой монахи, возможно, еще и могли бы справиться, но убийство никак не входило в хинское обучение. Разумеется, каждый год для трапезной забивали несколько десятков коз, но едва ли этот опыт мог помочь в случае с существом, разорявшим монастырское стадо. Каден плохо понимал, чем, по представлению Нина, монахи должны убить животное. Каждый из них за поясом рясы носил нож, обычный, универсальный, с коротким лезвием, которым можно при необходимости срезать ягоды синики или проткнуть кусок баранины в вечерней похлебке; однако от него было бы мало проку при встрече с любым хищником. Каден попытался представить, как он нападает на скалистого льва, вооруженный этим жалким клинком, и содрогнулся.

– Первым делом, – продолжал между тем Нин, – необходимо отыскать это существо. У нас ушло почти две недели на то, чтобы найти его след – судя по всему, оно предпочитает передвигаться по камням, – но в конце концов Рампури это удалось. Он нарисовал для нас несколько копий.

– Так значит, там действительно не было никаких следов, которые я мог бы запомнить! – пробормотал Каден вполголоса, вспоминая свою первую горькую встречу с новым умиалом и чувствуя одновременно обиду и удовлетворение.

– То есть ты не так уж безнадежен, – с ухмылкой отозвался Акйил.

– Ш-ш-ш! – зашипел на них Патер, сидя у Кадена на плечах и повелительно хлопая его по голове маленькой ладошкой.

Нин уже передавал несколько свитков монахам, сидящим в переднем ряду.

– Прежде всего я хотел бы знать, не видел ли кто-нибудь такие следы до сегодняшнего дня.

Он принялся терпеливо ждать, пока свитки, переходя из рук в руки, доберутся до дальнего конца зала. Монахи один за другим брали бумагу, запоминали увиденное и передавали лист следующему. Ученикам требовалось больше времени на то, чтобы тщательно выгравировать в памяти все детали, и прошло несколько минут, прежде чем рисунки добрались до задних рядов. Наконец кто-то передал один лист Акйилу, который поднял его так, чтобы было видно всем стоящим поблизости.

Каден сам не знал, что ожидал увидеть: возможно, какое-то подобие отпечатка лапы скалистого льва или что-нибудь, напоминающее широкие лапы и длинные когти медведя. Однако то, что оказалось у него перед глазами, не походило вообще ни на один след животного, какие ему доводилось видеть. Было ясно одно: эти отпечатки оставили не лапы и не когти. Он даже не смог бы сказать, сколько ног имела эта тварь.

– Это еще что такое, во имя Шаэля? – вопросил Акйил, поворачивая лист разными концами в попытке хоть что-нибудь понять.

На рисунке виднелось с десяток углублений – такие отметины могла бы оставить среднего размера палка, если бы ее неоднократно втыкали в землю… острая палка. Ни одна из ямок не превышала в ширину пары дюймов, но судя по расстоянию между ними, существо было размером с крупную собаку. Каден присмотрелся поближе: похоже, что половина отметин была разделена надвое тонкой линией, так, словно посередине ноги, или что это там было, имелась щель.

– Раздвоенные, – заметил Акйил. – Может, что-то вроде копыта?

Каден покачал головой. На копыте разлом, разделяющий два пальца, был бы шире; весь смысл раздвоенного копыта в том, чтобы обеспечить животному надежную опору. Именно это позволяет козам уверенно ступать по неровной поверхности. Кроме того, отпечатки были не той формы. Они больше напоминали не копыта, а какие-то клешни с плотно сжатыми половинками. Каден неохотно вызвал в памяти сама-ан растерзанной козьей туши и принялся изучать разорванную шею, раздробленный череп. Такие повреждения могли быть нанесены клешнями… во всяком случае, если клешни достаточно большие. По его позвоночнику пробежал тревожный холодок. Что это может быть за животное, размером с козу, с двенадцатью ногами с клешнями на концах?

– Итак, теперь, когда вы все имели возможность познакомиться с рисунком, – сказал настоятель, – скажите, встречал ли кто-нибудь подобные следы прежде?

– Я вообще не уверен, что это следы, – отозвался Серкан Кундаши, делая шаг от стены. – Больше похоже на царапины от палки на земле.

– Но там не было палки, – заметил Нин.

– Я живу в этих горах вот уже тридцать лет, – сказал Реббин, старший повар в трапезной. – Я готовил обед из всего, что только можно готовить, но мне никогда не доводилось видеть ничего подобного.

Настоятель мрачно кивнул, словно ничего другого не ожидал. Он открыл было рот, чтобы продолжить, когда заговорил кто-то еще, сидевший в передних рядах.

Кадену из-за толпы не было видно говорившего, но по медленной, мягкой речи он понял, что это, должно быть, отшельник Йеррин. Йеррин, хотя и носил хинскую рясу и соблюдал хинскую дисциплину, держался в стороне, спал в пещере на полпути к Вороньему Кругу и появлялся в монастыре лишь два-три раза в месяц, всегда неожиданно, чтобы выпросить себе еды из трапезной или ниток из кладовой. Он был грязным, но при этом добрым. У него имелись имена для всех деревьев и половины животных в окрестных горах. Порой Каден натыкался на него на каком-нибудь горном карнизе или в ущелье, где он навещал своих «дружков», как он их называл – перевязывал надломленные бурей ветки или собирал опавшие листья для своей постели. Каден не ожидал увидеть его здесь.

– Я знаю эти следы… или очень похожие, – сказал Йеррин.

В зале воцарилась полная тишина; все напрягли слух, чтобы расслышать его тихий голос. Йеррин помолчал, словно бы собираясь с мыслями, и затем добавил:

– Мои дружки оставляют такие следы рядом с моей пещерой.

– Кто эти твои дружки? – спросил Нин. Его голос звучал терпеливо, но твердо.

– Ну как же, морозные пауки, конечно, – отозвался Йеррин. – Они приходят за муравьями, которые живут в большой земляной куче.

Каден попытался понять, что это значит. Он, разумеется, изучал пауков – все виды, включая морозных. Но до сих пор ему не было известно, что они могут оставлять следы.

– Но эти следы не совсем такие, как те, что оставляют мои дружки, – простодушно заметил Йеррин. – Тут больше ног.

– И к тому же эта тварь размером с большую собаку, – вмешался Серкан, указывая на самое очевидное, с точки зрения Кадена, возражение. – Пауки не вырастают до таких размеров!

– Твоя правда, – согласился отшельник. – Твоя правда… Однако мир велик. У меня много дружков, но тех, с кем можно подружиться, еще больше.

Каден взглянул на Рампури Тана, стоявшего в тени в дальнем конце зала. Выражение его лица было трудно разглядеть, но глаза в полумраке ярко блестели.

– Ну хорошо, – подытожил Шьял Нин, когда стало понятно, что Йеррину больше нечего сказать. – Мы не можем позволить этому существу уничтожать наши стада. Выследить его у нас шансов мало. Это означает, что мы должны как-то заманить его к себе. Рампури предложил привязать нескольких коз в полумиле от монастыря, а пара монахов засядет среди скал в засаде. Что же до остальных, никому из вас не позволено покидать монастырский двор в одиночку. Ученикам и послушникам вообще запрещается выходить за пределы монастыря без умиала.

Ответ последовал незамедлительно: Чалмер Олеки, бывший учитель Кадена, поднялся со своей скамьи в первом ряду. Он был старейшим из хин, в полтора раза старше настоятеля, и его слабый голос слегка дрожал:

– Эта тварь убивает коз, согласен. Это проблема для нас, тоже согласен. Но неужели ты веришь, что она станет нападать на взрослых людей?

Шьял Нин собрался было ответить, но его опередил Тан, выступивший вперед из тени. Каден всегда считал, что от его умиала исходит какая-то угроза, даже до того, как был вынужден обучаться под его руководством. В прошлом, однако, что-то всегда эту угрозу сдерживало. Тан напоминал ему громадный снежный склон высоко в горах, готовый обрушиться лавиной при первом раскате грома, или воздетый меч, неподвижно замерший в верхней точке своей траектории, остановленный на неопределенное время некой таинственной силой. В нынешнем движении Тана не было ничего особенного – всего лишь шаг вперед, не больше, – и тем не менее Каден вздрогнул, как если бы это небольшое движение отмечало некую перемену, нарушение долго сохранявшегося равновесия.

– Когда ты не знаешь о существе ничего, – проскрежетал монах голосом, жестким как горный обвал, – ожидай, что оно явилось, чтобы тебя убить.

## 13

Теперь, снова оказавшись перед развалинами трактира, Валин уже сам не очень понимал, что надеялся тут увидеть. Бо́льшая часть строения исчезла под мутными волнами в хаосе разбитых балок и разбухших от воды стен. И в любом случае, даже если здесь и оставалось то, на что стоило бы посмотреть, солнце уже склонялось к горизонту тусклым красным диском, и света было слишком мало, чтобы увидеть что-нибудь помимо скелетоподобных очертаний.

Уверенность, которую он испытал тотчас после схватки на ринге, угасала в нем подобно этому вечернему свету. Да, возможно, что за разрушением трактира Менкера стоял лич – личей на островах было, вероятно, больше, чем в любом другом месте империи. Да, возможно, что все это было частью заговора, направленного против него, против его семьи, частью намечающегося переворота. Загвоздка заключалась в том, что возможно было почти все что угодно. Ему было нужно что-нибудь конкретное, что-нибудь, на что можно опереться, что можно исследовать, а кеннинг лича, если он был, оставил бы еще меньше следов, чем взрывчатые вещества кеттрал. Это значило, что нужно обращаться к людям – людям, которые могли заметить что-нибудь необычное, увидеть что-то, чего они не ожидали.

– Выбраться сумели только четверо, – сказал он, хмурясь. Кроме Юрена, из развалин удалось выкарабкаться еще троим.

– Четверо из двенадцати, – пожала плечами Лин. – Не так уж плохо, учитывая, что эта халупа съехала прямиком в залив. В большинстве сражений у проигравшей стороны меньше шансов на то, чтобы выжить.

Порез у нее на щеке уже зарубцевался, но рана от недостойного поражения на ринге, по-видимому, оставалась свежей и все еще болела. Кеттрал уделяли бесчисленные часы турникетам, шинам, лекарственным травам и перевязочным средствам, однако мало кто говорил об унижении, которое ты испытываешь, когда твое лицо оказывается в грязи, в то время как твой соратник грубо засовывает тебе руку между ног, а дюжина других смотрит на это.

– Но это было не сражение, – возразил Валин, перед которым снова встал образ Салии и горячей, красной струйки крови, вытекающей из раны на ее шее. – Эти люди просто пришли сюда выпить. Они не подписывали контракта.

– Никто не подписывает контракта на то, чтобы его убили.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать.

Лин устремила на него жесткий взгляд.

– Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя виноватым.

– Конечно, – пожал плечами Валин. – За мной кто-то охотится, а дом рушится на этих бедолаг? Я думал, что мы должны защищать граждан Аннура.

Лин всплеснула руками.

– Да разве можно называть эту падаль гражданами? Большинство из них, если бы они показались на материке, тут же вздернули бы на первой веревке или зарезали.

– Но это не значит, что их смерть была заслуженной.

– Избавь меня от своей вины, Валин. Ты жалеешь себя и тратишь время впустую. Ты их не убивал. Наоборот, ты пытался их спасти. Ты благородный человек, ты это хочешь от меня услышать? Ты принц, мать-перемать!

У Лин раскраснелись щеки, ее глаза горели. Валин сдержал резкий ответ и вместо этого попытался положить руку ей на плечо. Она отдернулась.

– Давай лучше найдем ублюдков, которые это сделали, – сухо сказала она, отказываясь встречаться с ним взглядом. – Так будет лучше.

Валин начал отвечать, затем отвернулся, пытаясь охладить свой гнев. Над грязной улицей нависали ветхие постройки: отслаивающаяся краска, проседающие крыши, напрочь сгнившие пороги под покосившимися дверями… Несмотря на яркие цвета, каждое из этих строений выглядело так, словно было готово в любой момент сдаться и рухнуть в бухту рядом с трактиром Менкера. Может быть, они с Лин все это вообразили?

«Всему рано или поздно приходит конец, – подумал Валин, снова взглянув на подругу. – Может быть, трактиру просто настало время развалиться».

С другой стороны, его отца убили. Существовала возможность, что весь заговор сводился к одному недовольному жрецу, но Валин пока что не был готов в это поверить. Если кто-то из обитателей островов нес ответственность за злодеяние, Валин желал, чтобы они были найдены. Он желал, чтобы они были мертвы.

– Юрен был одним из тех, кто сумел выбраться, – проговорил он, нарушив молчание. – Лейт говорит, что он засел в «Черной шлюпке» и пьет так, что попадет к Шаэлю прежде, чем у него срастется нога.

– Кто такой Юрен?

– Громила, которому Менкер платил, чтобы он присматривал за заведением.

Лицо Лин стало жестким.

– Тот, который выскочил первым? Который отказался помогать другим?

Валин кивнул.

– Сейчас он мало кому нужен со своей сломанной ногой.

– В таком случае у него должна быть уйма времени на то, чтобы поговорить.

Общая комната в «Черной шлюпке» была большой, пустой и полутемной, слишком большой для того количества стульев и столов, что стояли как попало. Когда Валин только что прибыл на Острова, «Шлюпка» была самым преуспевающим трактиром на Крючке – вино из самого Шиа, раскрашенные шлюхи на каждом балконе, музыка ночи напролет. Однако за последующие годы владелец умер, один из его сыновей в споре из-за наследства заколол кинжалом другого, и место постепенно пришло в упадок. Сейчас за столами сидело не больше полудюжины человек, которые, подняв на вошедших тяжелые взгляды, мутные от вина и скуки, вернулись к своим негромким разговорам и игре в кости.

Юрен сидел возле барной стойки, положив ногу в лубках на соседний стул. Рядом с ним стоял стакан с вином, наполовину пустой, а рядом со стаканом – кувшин с вином, наполовину полный.

– Не возражаешь, если мы присоединимся? – спросил его Валин, пододвигая еще один стул.

Вышибала поднял на него налитые кровью глаза. Он приоткрыл было рот, словно собираясь сказать, что возражает, потом посмотрел на их черные униформы и кеттральские клинки за поясом и передумал.

– Как хотите, – хмуро буркнул он.

– Юрен, верно? – наигранно-приветливо спросила Лин, с мрачной усмешкой усаживаясь на стул.

Тот проворчал что-то невнятное.

– Ты ведь работал у Менкера, так? – продолжала она. – Ты был там в тот день, когда здание обрушилось.

– Ногу там поломал, – отозвался тот, махая рукой в сторону лубков. – А Менкер сгинул вместе со своим сортиром. Ублюдок. Он был мне должен за две недели.

Валин сочувственно покачал головой.

– Да, приятель, не повезло тебе. Не повезло… Слушай, нам только что выдали жалованье – хочешь, мы дольем тебе кувшин доверху?

Юрен на мгновение просветлел, затем подозрительно прищурился:

– С чего это вдруг вы хотите со мной пить? Я ведь вас часто вижу… Я даже видел вас у Менкера в тот день, когда его хибара рухнула! Обычно вы, кеттрал, птицы слишком высокого полета, чтобы якшаться с такими, как я.

Валин слегка покривился.

– Это не наше решение, друг. У командования свои правила. Оно блюдет безопасность.

– Безопасность! – сплюнул Юрен. – Это точно.

Несмотря на то, что он служил у Менкера наемным охранником, он, похоже, был не слишком высокого мнения о безопасности.

Лин взяла заново наполненный кувшин и долила стакан Юрена, затем налила также Валину и себе.

– А я ведь тоже тебя помню, – сказала она, кивая, словно бы вспоминая. – Ты добрался до двери первым.

Тот поерзал на стуле, словно желая подальше отодвинуться от них.

– Ты добрался до двери, – продолжала Лин обманчиво ровным голосом, – а потом вместо того, чтобы помочь выбраться и другим, ты… прыгнул на берег.

– А вы кто такие, полицейские, что ли? – спросил Юрен, быстрым движением облизывая губы. – Я приехал на Крючок специально, чтобы быть подальше от этого дерьма.

– Насколько я могу понять, – сказал Валин, склоняясь к нему так близко, что на него пахнуло кислым винным духом, – под «этим дерьмом» ты подразумеваешь такие вещи, как отвага и человеческое достоинство.

– Вот не надо мне читать проповеди! – огрызнулся Юрен, отталкивая его мясистой рукой. – Мне-то не платят стопками золотых монет за то, чтобы я рисковал своей жизнью! Я сделал то, что должен был сделать. Только поэтому я остался жив.

– Нет-нет, мы не собираемся читать тебе проповеди, – легко согласилась Лин. – Мы просто хотим задать несколько вопросов.

– Засуньте себе в задницу свои вопросы!

Она поджала губы и взглянула на Валина.

Его, в свою очередь, уже начало утомлять поведение собеседника. В конце концов, существовали и более быстрые способы вытащить нужный ответ из пьяного грубияна, чем накачивать его вином. Они с Лин как раз провели последние годы, овладевая ими в совершенстве.

– Послушай, приятель, – сказал он, многозначительно кладя руку на поясной нож. – Наши вопросы довольно легкие. Не надо их усложнять.

Юрен насупился, затем сплюнул на пол через плечо.

– Что за вопросы?

– Не видел ли ты в тот день в трактире других кеттрал? – спросил Валин. – Может быть, утром или перед тем, как мы туда пришли?

– Нет, были только вы двое, – проворчал Юрен. – И еще тот гладкий золотоволосый ублюдок. Который разбил стакан.

Валин задумался. Сами Юрл был более чем способен на участие в заговоре или убийство – и он действительно был в тот день в трактире. С другой стороны, Юрл не был личем. Может, он и был каким-то образом замешан в этом деле, но казалось маловероятным, чтобы он мог обрушить трактир исключительно своими силами.

– А утром тоже никого? – настаивала Лин. – Больше никаких кеттрал?

Вышибала наморщил лоб, пытаясь пробиться сквозь туман винных паров.

– Да! Точно! Была еще одна девчонка. Маленькая такая, коротко стриженная. Тоже в черном, как и все ваши. Глаза как булавки. Она недолго тут пробыла.

– Похожа на пятнадцатилетнюю?

– Я-то откуда знаю, во имя Хала? Молчаливая такая, почти ничего не говорила.

– Анник, – сказал Валин, взглянув на Лин. Та поморщилась и кивнула.

Анник Френча была лучшим снайпером среди кадетов, и одним из лучших на всех островах, несмотря на то, что еще даже не прошла Пробу. В этой девушке таилась загадка. По всей видимости, она не испытывала ни потребности, ни желания общаться с другими людьми, и несмотря на свою внешнюю хрупкость, была не менее жестокой, чем Юрл или Балендин. Валин как-то раз наблюдал, как она тренируется с луком в поле к северу от базы. Она прострелила лапу кролику за сотню шагов, и животное с дикими, перепуганными криками (ужасный, нечеловеческий звук) пыталось уползти в безопасное место. Анник какое-то время наблюдала за ним, склонив голову набок, потом выпустила еще одну стрелу. Эта пронзила животному заднюю лапу. Даже то, что она вообще попала в цель на таком расстоянии, было впечатляющим результатом, но тут Валин начал подозревать, что она намеренно не стреляла в сердце. «Почему ты не убьешь его?» – спросил он. Анник подняла на него ледяной взгляд своих светлых глаз. «Мне нужна движущаяся мишень, – ответила она, накладывая на тетиву еще одну стрелу. – Когда они мертвые, они не двигаются».

Валин без труда мог поверить, что Анник была способна разрушить трактир и пожертвовать жизнями находившихся там людей только для того, чтобы достичь своей цели. Однако она, как и Юрл, не была личем.

– Как насчет такого высокого парня – весь в татуировках, перья в волосах? – спросила Лин.

– Не-е, – протянул Юрен, отмахиваясь от предположения. – Таких тут не было.

– С ним еще всегда таскается пара волкодавов, – добавила Лин.

– Говорю ж тебе, не было тут такого!

Только было Валин собрался спросить, что Анник делала в трактире, как дверь с грохотом распахнулась. Он опустил руку на рукоять поясного ножа. Люди, которые вот так вышибают двери, как правило, не собираются провести тихий вечер за картами, и он уже приготовился к встрече с каким-нибудь пьяным моряком, полумертвым от рома и размахивающим «розочкой». В комнату, однако, ворвалась молодая женщина. На ней было замызганное красное платье с низким вырезом, на несколько размеров больше, чем требовалось для ее маленькой фигурки, в бесцветные волосы была вплетена дешевая лента. По ее белым щекам градом катились слезы, растерянные карие глаза блестели в тусклом трактирном свете.

– Эми убили! – причитала она. – Связали и порезали! Она там висит мертвая!

Валин быстро осмотрел комнату. Он понятия не имел, кто эта женщина, кто такая Эми и что, во имя Шаэля, тут вообще происходит, но звучало все это очень неприятно. Как правило, у местных жителей хватало здравого смысла не впутывать кеттрал в свои междоусобицы и мелкие распри, но если он и научился на островах чему-нибудь, так это тому, что страх и гнев делают людей непредсказуемыми. О чем бы ни шла речь, ничего хорошего это не сулило.

Он поглядел на Лин. Из Юрена они, похоже, уже вытянули все, что можно было вытянуть; надо было отыскать еще нескольких уцелевших посетителей Менкерова трактира, и у него не было ни времени, ни желания ввязываться в какую-то идиотскую местную разборку в «Черной шлюпке». Однако его подруга не собиралась уходить. Она глядела на вошедшую, приоткрыв рот, но не говоря ни слова.

– Ты ее знаешь? – спросил Валин.

Лин кивнула.

– Это Рианна. Она проститутка. Работает в основном в порту, но у них с сестрой есть небольшой садик на горе за городом. Я весной покупала у нее огненные яблоки.

– А Эми кто такая? – настороженно спросил Валин, поглядывая на посетителей трактира.

Все смотрели на Рианну. Никто не поднялся с места, но за несколькими столиками были слышны перешептывания, люди отодвигались подальше от столов, освобождали заткнутые за пояса ножи и сабли, обмениваясь пристальными взглядами. Среди посетителей больше не было кеттрал, но, очевидно, и они тоже были научены горьким опытом не доверять неожиданным гостям. Валин смерил расстояние до двери, промежуток между ним и другими столиками, одновременно прикидывая полдюжины тактических уловок на случай, если начнется заварушка.

– Эми – это и есть ее сестра, – ответила Лин.

Она по-прежнему не отрывала взгляда от Рианны, не обращая внимания на растущее в комнате напряжение.

Рианна сделала пару шагов вперед, протянув перед собой костлявые ладони, словно держа в них невидимое тело. Люди за ближайшими столиками отодвинулись, давая ей пройти. Она беспомощно заглядывала в одно лицо, в другое, в третье, словно ища в них что-то, суть чего сама давным-давно позабыла. Потом она увидела Лин.

– Ха Лин! – прошептала она, падая на колени на грубый деревянный пол; Валин не понял, было ли это сделано, чтобы усилить мольбу, или у нее просто закончились силы стоять. – Ты должна мне помочь! Ты ведь солдат, кеттрал… Ты сможешь их найти. Прошу тебя!

Рианна провела дрожащими пальцами по спутанным волосам. Ее лицо было все в темных полосах от слез, смешавшихся с углем, которым она подводила глаза.

– Ты должна мне помочь! – повторила она.

Все взгляды устремились на двоих кадетов.

– Это не наше дело, – вполголоса сказал Валин своей подруге, бросая на стойку пару монет и собираясь пройти мимо коленопреклоненной женщины.

Лин пронзила его гневным взглядом.

– А чье же это тогда дело?

– Ее отца. Или брата.

Валин старался говорить тихо и одновременно развернуть Лин спиной к любопытным взглядам.

– У нее нет отца! И брата нет. Они с Эми жили одни.

– Как, во имя Хала, их занесло на Крючок?

– А это важно? – рявкнула Лин.

Валин глубоко вздохнул.

– Не сейчас, – напряженно сказал он. – Мы пришли сюда не за этим.

Положение Рианны было ужасным, трагическим, но не могли же они гоняться за каждым убийцей на Крючке и защищать каждую портовую шлюху! Кроме того, даже если они и найдут того, кто это сделал, Гнездо недвусмысленно запрещало любое самовольное насилие над гражданским населением. Существовала тысяча причин, по которым им следовало аккуратно обойти заплаканную женщину, принеся ей свои глубочайшие соболезнования, и вернуться на Карш.

Лин придвинулась к нему, – настолько близко, что на него пахнуло морской солью от ее волос, – открыла рот, чтобы что-то сказать, потом посмотрела через плечо, словно бы только сейчас впервые заметив остальных посетителей трактира. Ее губы сжались в тонкую линию.

– Так вот что, по-твоему, значит защищать граждан Аннура?

Валин с трудом сдержал проклятие. Все теперь смотрели на него – быстрые, звериные взгляды исподтишка над краем кружки; пристальные и расчетливые взгляды с дальнего конца комнаты. Все это очень дурно пахло. Они пришли в «Шлюпку», чтобы вытрясти ответы из Юрена, чтобы узнать что-нибудь о тех, кто хотел убить Валина, чтобы попытаться раскрыть заговор, целью которого было уничтожение целой империи, черт ее дери! Но, очевидно, все, что требовалось, чтобы сбить их со следа, – это портовая шлюха со слезливой историей. И кстати, если уж речь зашла о заговорах: это внезапное, непредвиденное появление Рианны само по себе выглядело довольно подозрительно…

Валин собрался было возразить, но снова закрыл рот. «Ссорьтесь, если это необходимо, – писал Гендран, – но не на виду у всех. Открытые разногласия воодушевляют врага». Валин понятия не имел, как расценивать неожиданно возникшую ситуацию с Рианной, но спорить об этом с Ха Лин посреди полного народом трактира было не лучшим способом справиться с ней. В конце концов, Юрен со своей сломанной ногой никуда не денется, а с ним и любые секреты относительно падения Менкерова кабака. Их также можно будет раскопать через день или через неделю. «Время еще есть», – сказал себе Валин.

Кроме того, Лин была права: если Рианна говорила правду, это значило, что она, как и Валин, потеряла близкого человека. Как и Валин, она хотела знать причины. Однако, в отличие от Валина, она не была кеттрал. У нее не было средств, чтобы разгадать собственную загадку, не было необходимого обучения, чтобы наказать виновных. Перед ним снова всплыло воспоминание о трупах из Манкерова заведения – изувеченные тела, разбухшие от воды. Что бы тут ни происходило, задачей кеттрал было защищать граждан, охранять простых людей, оберегать беззащитных. Именно поэтому, а не только из-за клинков и птиц Валин ступил на борт корабля восемь лет назад.

– Чего ты хочешь от нас? – осторожно спросил он у Рианны.

* * *

Тесное чердачное помещение на четвертом этаже высокого узкого дома рядом с гаванью. Шаткая винтовая лестница круто взбиралась вверх, потолок был настолько низок, что Валин пробирался чуть ли не на четвереньках, доски пола – такими кривыми и неровными, что каждый раз, когда они скрипели под его весом, он был уверен, что все строение вот-вот развалится и он окажется в погребе. «Если кто-то хочет меня убить, – мрачно подумал он, – здесь самое место». Солнце зашло, еще пока они были в «Черной шлюпке», и единственным источником света внутри здания оставался маленький штормовой фонарь Рианны – слабый, моргающий огонек, который не столько светил, сколько выхватывал робкие, колышущиеся тени из окружающей темноты.

Эта темнота не нравилась Валину. Невзирая на то, что Хал был покровителем кеттрал, несмотря на все их ночные учебные задания и нескончаемые тренировки по сборке и разборке с завязанными глазами арбалетов и бомб, замкнутая, душащая темнота на лестнице ощущалась как чуждая и враждебная. Считалось, что тени – помощники солдата, однако эта чернильная темнота была плотной и угрожающей: превосходный плащ для любого возможного убийцы.

Он поглядел через плечо на Рианну. Пока они шли по пыльной улице, женщина едва ли не тащила их силой, но по мере приближения к зданию в ней начало проявляться нежелание идти дальше, словно ее переполнял ужас перед тем, что ждало их наверху.

– Что это за место? – спросил у нее Валин, стараясь говорить мягко и подавляя собственные дурные предчувствия.

Она провела рукой по лицу, вытирая слезу с покрасневших глаз.

– Ничего особенного.

– Кто его владелец?

– Никто. Раньше здесь сдавали комнаты для приезжих, но сейчас никто не живет уже, пожалуй, четыре года.

– Как же твоя сестра оказалась здесь? – удивленно спросил он. – Что она тут делала?

Рианна опустила взгляд.

– Мы иногда их сюда приводили, – промямлила она. – Мужчин.

– Разве не проще было бы водить их домой? – нахмурился Валин.

Рианна остановилась несколькими ступеньками выше него и обернулась, так что свет фонаря ударил ему прямо в глаза. Он ощущал запах ее дешевых духов, и за ним более резкий, более отчаянный запах страха, голода, измождения.

– А ты бы водил? – бесцветным голосом спросила она.

Остаток лестницы они преодолели молча. На подходе к чердаку Валин заметил в воздухе новый запах. Это был тот же запах, что и на корабле, тот же, что и на любом поле сражения, которые ему довелось изучать, разве что там тела лежали снаружи, и до того, как он приходил на них посмотреть, их успевало омыть дождем и высушить солнечными лучами. Лин толкнула шаткую дверь, и его окутала удушающая пелена сладковатого застоявшегося духа смерти и разложения. Он остановился на пороге, сглатывая наполнившуюся желчью слюну. Рианна снова начала всхлипывать.

– Все в порядке, – сказал он. – Тебе не обязательно входить вместе с нами. Может, подождешь внизу?

Она слабо кивнула, вручила ему фонарь и повернула обратно в темноту.

Вступив на тесный, обветшалый чердак, Валин порадовался, что отослал ее. Здесь было только одно тело, но его вид был не менее ужасен, чем любая картина побоища на поле сражения. Убийцы сорвали с несчастной девушки всю одежду – тряпки грязной кучей валялись в углу, – после чего подвесили ее за запястья к низким стропилам. Распухший труп уже довольно сильно подгнил, но можно было предположить, что Эми была еще младше сестры – наверное, лет шестнадцати. Светловолосая, светлокожая, скорее всего, хорошенькая… По всей длине ее стройного тела, вдоль рук и вдоль ног шли гноящиеся багровые разрезы – достаточно глубокие, чтобы залить всю кожу ручейками крови, но не настолько, чтобы жертва сразу умерла. Распухшая плоть розошлась в стороны, открывая раны. Веревка слегка поскрипывала под тяжестью тела, поворачиваемого легким невидимым сквознячком.

Валин гневно втянул в себя воздух, стиснул кулаки и отвернулся. За узким окошком была ночь, спокойная и тихая. На другой стороне гавани виднелись огни «Черной шлюпки» и других кабаков, а также черная зияющая дыра на том месте, где стоял трактир Менкера. По улицам Крючка ходили люди, смеялись, ссорились, занимались своими делами, понятия не имея о девушке, которая была связана, убита и оставлена гнить на заброшенном чердаке.

– Вот суки, – выдохнула Лин за его спиной.

Она была в ярости, Валин это достаточно ясно слышал, но помимо гнева в ее голосе прозвучал слабый отзвук чего-то еще… Страх и смятение.

Валин снова повернулся к комнате, надеясь найти что-нибудь конкретное, какую-нибудь отдельную деталь, на которой он смог бы сосредоточить свое тренированное внимание. Смотреть было особенно не на что. В углу, скомканный, валялся тощий тиковый матрас, набитый тростником – его явно отбросили ногой в сторону во время нападения. Под окном ютилась трехногая табуретка, вдоль одной из стен на деревянной полке стояло несколько свечей. Свечи догорели до основания, заляпав салом неровный пол. Валин какое-то время смотрел на них. Свечи стоили довольно дорого – нужно было срезать жир, перетопить его и отлить на фитиль. Для тех, кто работал по ночам, они, разумеется, были необходимостью, но бедный и бережливый человек никогда бы не позволил излишкам сала пропадать на полу. Фонарь Рианны, как и большинство фонарей на Крючке, заправлялся дешевым рыбьим жиром, давал тусклый неверный свет и немилосердно чадил. Валин задумался о том, могли ли свечи принадлежать Эми, которая впоследствии соскребла бы с пола накапавший жир, или же их принес убийца, заранее позаботившись о том, чтобы у него было достаточно света для выполнения ужасного плана.

Валин неохотно повернулся обратно к трупу. Лодыжки девушки тоже были связаны, без сомнения для того, чтобы она не пыталась лягаться. Взгляд Валина упал на узел: нестандартный двойной булинь с парой дополнительных петель. Он начал было детально рассматривать его, но заставил себя оторвать взгляд. «Ты смотришь на узел, чтобы не смотреть на девушку», – одернул он себя и против желания перевел взгляд с ее запястий на лицо.

– Ну хорошо, – резко произнес он, возвращаясь к навыкам, которые оттачивал так много лет. – Как она умерла?

Ха Лин не ответила. Она стояла в центре комнаты с безвольно опущенными плечами и смотрела на вращающееся тело, медленно и молча качая головой.

– Лин! – окликнул ее Валин, добавив в голос резкую нотку, которая, как он надеялся, должна была напоминать характерный рык Адамана Фейна. – Что, по-твоему, послужило причиной смерти девушки? Как давно это произошло?

Ха Лин покорно повернулась к нему. Сперва он решил, что она вообще не ответит, но после долгой паузы ее глаза снова сфокусировались, и она встряхнулась с ног до головы, словно пробуждаясь от глубокого сна. Ее губы сжались и затвердели, она резко кивнула и шагнула к болтающемуся телу. Наклонившись, она понюхала раны, провела пальцем вдоль самых глубоких порезов, исследуя упругость тканей.

– Запаха яда нет. Крупные артерии не повреждены. – Она закусила губу. – Похоже на смерть от потери крови, ясно и просто.

– И болезненно, – угрюмо добавил Валин. – И медленно.

Он протянул руку и перерезал веревку над головой девушки, придержав тело, прежде чем бережно опустить его на пол.

– Погляди-ка, – сказал он, протягивая ей обрезок веревки.

Лин сощурилась в полумраке.

– Лиранская, – проговорила она с нескрываемым удивлением.

До Ли отсюда нужно было плыть несколько месяцев, это был другой край света. Там делали самые лучшие в мире веревки и самую прочную сталь, однако подобные вещи нечасто оказывались в руках моряков с Крючка. А вот кеттрал… кеттрал порой использовали лиранские веревки. Многим они были не по вкусу – слишком скользкие; но они отличались легкостью и прочностью, и среди кеттрал были такие, кто предпочитал такую веревку любой другой.

Валин и Лин обменялись мрачными взглядами.

– Когда она умерла? – спросил он наконец, нарушая молчание.

Лин склонилась над телом, чтобы еще раз понюхать раны.

– Трудно сказать. Судя по степени разложения, прошло почти две недели, но может быть погрешность в несколько дней, учитывая обстоятельства.

– Днем здесь наверху довольно жарко, – согласился Валин. – Тело могло разложиться и быстрее.

Лин кивнула. Потом, запустив пальцы в один из разрезов, немного покопалась там и вытащила наружу что-то белое и блестящее.

– Кожа может обманывать, но черви не лгут. – Она поднесла извивающееся тельце к лицу Валина, чтобы тот мог получше рассмотреть. – Кровяные черви, все еще в личиночной стадии.

Валин взял червя – омерзительное, похожее на слизня существо – и поднес его к угасающему свету из окна.

– У него уже прорезались глаза.

– Но еще нет сегментации. Что дает нам меньше одиннадцати дней.

Валин кивнул.

– Шесть дней на инкубацию, один на то, чтобы вылупиться из яиц и еще четыре до появления глаз. И это означает, что она умерла…

Он отсчитал дни, начиная от текущего, и замолчал, повернувшись сперва к телу, потом к Лин. Она ответила ему таким же пристальным взглядом. Ее карие глаза были широко раскрыты в тусклом свете фонаря.

– Это означает, что она умерла в тот самый день, когда трактир Менкера рухнул в гавань.

## 14

Почва на Крючке, как и на всех островах Киринской гряды, была каменистой и неподатливой, так что у Валина с Лин ушло почти два часа посменной работы позади жалкой лачуги, в которой ютились Рианна и Эми, чтобы выкопать достаточно глубокую яму, в которой можно было бы похоронить убитую девушку. Это была самая легкая часть задачи. После этого им пришлось вернуться на ужасный, пропитанный запахом тления чердак, завернуть труп в кусок парусины, купленной ими в порту, и перенести его к приготовленной могиле. К тому времени, когда над засыпанной ямой наконец возник холмик камней, присыпанный тонким слоем почвы, а сверху были разбросаны несколько жалких лепестков, которые Рианна надергала с росшего за домом желтолистника, луна уже начала склоняться к горизонту, а прямо над их головами повисли яркие звезды, которые люди называли «жемчугом Пта» – холодные, далекие и безжалостные.

Валин отложил лопату. У него болело все тело. Тренировки кеттрал подготовили его почти к любому виду физических страданий, но в копании могилы было что-то еще, словно выбрасываемая из ямы земля была не просто землей, но чем-то более тяжелым, более неподатливым. Ему доводилось видеть множество трупов, его годами обучали убивать людей, однако тела на поле боя – взрослые мужчины, снаряженные для войны и сраженные в пылу и ярости схватки, совсем не походили на бледную фигурку с соломенными волосами, которую они нашли изувеченной на крошечном чердаке.

Когда Лин водрузила на место грубо отесанный надгробный камень, Рианна снова начала тихо плакать, как она проплакала всю ночь. Валин повернулся к ней. Ему хотелось сказать что-нибудь утешительное, какое-нибудь мудрое напутствие, но он не знал, какое. Банальности, какие говорят в таких ситуациях, казались мелкими и пустыми. «Я сожалею о твоей потере?» Но сестру Рианны никто не терял – ее связали, вздернули и искромсали, словно коровью тушу на бойне, подвергли мучительным истязаниям и оставили умирать. «Теперь она в лучшем мире?» Но что это за мир? Если после смерти их и ждал какой-нибудь мир, оттуда еще никто не возвращался, чтобы рассказать о нем. Нет, Шаэль побери, сказать было решительно нечего; и однако он не мог вот так просто стоять и смотреть на нее.

– Может, выпьем? – неловко предложил он. Это был солдатский способ встречать смерть, но лучше такой, чем никакого. – Выпьем за твою сестру!

– Да… давайте, – выдавила Рианна между всхлипываниями. – У меня есть персиковое вино, немножко. Оно не очень хорошее, но мы с Эми иногда…

Воспоминание о сестре не дало ей закончить фразу. Валин беспомощно смотрел, как она давится рыданиями. Лин положила руку на ее узенькие плечи.

– Твоя сестра уже в безопасности, – мягко произнесла она. – С ней случилась ужасная вещь, но сейчас все позади.

Рианна, уткнувшись в ее плечо, снова разразилась слезами. Ха Лин подняла взгляд на Валина.

– Может, принесешь вино сюда? Выпьем за память Эми. И ей плеснем на могилку.

Валин, кивнув, направился к дому, чувствуя благодарность за эту минутную передышку. Кеттрал годами приучали солдат к виду мертвых тел; но они почти ничего не говорили о том, как быть с теми, кто остался в живых.

Щербатый глиняный кувшин с персиковым вином нашелся без труда. У сестер было не так уж много пожитков: один-единственный соломенный матрас, аккуратно застеленный драным лоскутным одеялом; комод, в котором не хватало одного ящика; две миски и две ложки рядом с широким жестяным умывальным тазом. Он представил, как они сидели вдвоем на кровати – всего лишь девчонки, – хлебая какую-нибудь бурду и рассказывая друг дружке разные истории, чтобы как-то скрасить жизнь. Покачав головой, он толкнул дверь и вышел обратно в темноту.

Они пустили бутылку по кругу, немного плеснули на могилу, потом сделали еще по глотку. Лин спросила Рианну, не хочет ли она сказать несколько слов о своей сестре.

– Она присматривала за мной… – Это было все, что смогла выжать из себя Рианна. – Она была моложе, и все равно… присматривала за мной…

– Ну-ну, все хорошо, – тихо успокоила ее Лин.

Валин хотел поинтересоваться, что хорошего можно увидеть в том, что случилось с Эми, но принудил себя молчать. Жизнь Рианны и без того была достаточно тяжела, не стоило добавлять ей лишний вес горькими словами.

– Как вы думаете, Ананшаэль добр к мертвым? – спросила она шепотом через какое-то время.

Лин с Валином переглянулись. Мало кому пришло бы в голову назвать Владыку Костей добрым. Бог, который разлучал души живущих с телами, отрывал родителей от их детей и юношей от их возлюбленных, естественно, рисовался воображением как существо ненадежное и злонамеренное. Ходило множество жутких рассказов про Присягнувших Черепу – кровавых жрецов Ананшаэля, которые пили из кубков кровь и душили младенцев в колыбелях. Присягнувшие Черепу были безжалостные убийцы, прошедшие специальное обучение; опаснейшие люди на обоих континентах, если не считать кеттрал. Глядя на его избранных жрецов, было сложно представить, что Ананшаэль может быть добр.

С другой стороны, Гендран называл смерть последним даром, который может быть принесен страдающему солдату. Валин снова вспомнил тело Эми, подвешенное за запястья на чердаке, с вылезшими из глазниц глазами. Возможно, в самом конце Ананшаэль действительно был к ней добр. Возможно, он был не более злым, чем садовник, подрезающий деревья, или крестьянин, собирающий урожай.

– Только мертвые поистине спокойны, – тихо произнес Валин, цитируя вспомненный отрывок.

Рианна кивнула. Маловероятно, чтобы у нее была возможность изучать труды Гендрана, но, по-видимому, смысл высказывания оказался ей близок. Если подумать о том, какую жизнь она вела, было нетрудно понять почему. Валин поднес кувшин к губам, сделал еще один глоток и передал дальше. Какое-то время все трое молчали и пили вино, сидя на холодной земле и глядя на холодную кучку камней, символизировавшую конец земного существования.

– У тебя есть идеи насчет того, кто мог это сделать? – наконец спросил Валин.

Ему очень не хотелось нарушать тишину – иллюзию спокойствия, – но этот вопрос уже давно не давал ему покоя. Рианна уныло покачала головой:

– Нет. Мне и в голову не приходило, что кто-нибудь может…

Ее голос оборвался, однако на этот раз она сдержалась и не начала плакать. «Молодец, – подумал Валин, – смогла взять себя в руки всего лишь за одну ночь». Ему доводилось видеть кадетов кеттрал, у которых уходило больше времени на то, чтобы переварить свой первый урок на поле сражения.

– Эми не говорила, может быть, она собиралась с кем-нибудь встретиться? – поддержала тему Лин. – Может быть… с мужчиной?

Рианна прикусила губу и сощурилась, глядя перед собой в темноту.

– Она говорила… Да… Она говорила, что собирается встречаться с кем-то из солдат, но это было еще раньше, днем.

Валин и Лин обменялись взглядами.

– Кеттрал? – медленно спросил Валин, хотя ответ был очевиден.

Супружеские отношения для кеттрал были запрещены: муж или жена стали бы лишним бременем, отвлекающим фактором, а также удобным рычагом для врага, который мог попытаться использовать их для манипуляции или шантажа. По мысли Гендерсона Джейкса, основателя Гнезда, кеттрал должны были стать элитным подразделением солдат, преданных целомудрию, империи и военному искусству. Однако ему пришлось ограничиться лишь двумя из этих трех пунктов. Молодые мужчины и женщины, согласные прыгать с огромных птиц на горящие здания по одному лишь кивку командующего офицера, встретили яростным протестом требование воздерживаться от половых взаимоотношений. После того как шесть или восемь солдат были отправлены на виселицу за то, что занимались сексом в ночном дозоре, в разведке, а также будучи пристегнутыми к одной из Кентом клятых птиц (последний эпизод Валин всегда находил равно невероятным и достойным восхищения), недовольство в войсках достигло точки кипения. Все склонялось к тому, что Джейкса могла ожидать безвременная и жестокая кончина, а вместе с ним и орден, который он пытался основать. Однако, будучи хорошим стратегом, Джейкс знал, когда следует уступить. Запрет на вступление в брак остался в силе, однако относительно сексуальных контактов солдатам был дан зеленый свет.

Сейчас, несколько столетий спустя, на Крючке в изобилии водились проститутки и публичные дома – простейшее решение древней проблемы. Валин тоже посещал их несколько раз; обычно его затаскивали Лейт или Гент, когда они все были в подпитии. Впоследствии он всегда чувствовал себя немного грязным, но всегда знал, что пойдет туда снова, когда его прижмет. Дело казалось достаточно безобидным, и в конце концов, этих женщин никто не заставлял. Однако сейчас, со смертью Эми…

– Она собиралась встретиться с одним из кеттрал? – переспросил он более резким тоном, чем намеревался.

Рианна кивнула.

– Но имени не называла?

– Нет, – угрюмо отозвалась та. – Сказала только, что они встречаются у Менкера. Она была взволнована, вот что странно. То есть, она же была шлюха… Бывают работы и похуже, но не то чтобы Эми это нравилось. Она никогда не… радовалась… встрече с мужчиной.

Сердце Валина забилось сильнее. В этом был какой-то извращенный смысл. Если кто-нибудь и мог знать, как связать девушку, как сделать, чтобы она не кричала, как ее зарезать и потом выскользнуть так, чтобы никто не заметил, то это были кеттрал. Именно этому их и обучали на базе. И кроме того, разумеется, не следовало забывать о лиранской веревке. Следующий вопрос непрошеным возник на его губах, но прежде чем он успел его задать, их разговор был прерван шумом, донесшимся из проулка по ту сторону лачуги. Судя по звуку, людей было двое, причем сильно выпивших; они подходили к дому, на ходу выкрикивая нетвердыми голосами рифмованные строчки:

В мундирах черных в бой идем,
Мы в черном спим и в черном пьем.
Черны как ночь, как смерть, как грех;
Нас в черном в гроб положат всех.

Нас в бой ведет Ананшаэль,
Врагу готовит он постель.
Ты спросишь: ужас послан кем?
Ответ всегда один: Мешкент!

– Кеттрал, – сказал Валин, взглянув на Лин.

Она сдержанно кивнула, убрав руку с плеча Рианны, чтобы иметь свободу действий.

– Рианна! – раздался с улицы радостный вопль. Кто-то заколотил кулаком в хлипкую дверь с передней стороны лачуги. – Эми! Открывайте! Мы пришли с вином и членом!

– И с цветами, – добавил другой, более басовитый голос.

– Прре-кррас-ными цветами!

– Я разберусь, – произнес Валин, шагнув к задней двери дома.

Он в несколько шагов пересек крошечное внутреннее пространство, на ходу проверяя клинки за спиной, подошел к двери и распахнул. За ней маячили два знакомых лица. Лейт держал в каждой руке по бутылке; он приготовился к встрече, встав за дверью в театральную позу – голова запрокинута, бедра выпячены вперед, руки распростерты для объятия. На полшага сзади стоял Гент в расшнурованном до середины груди мундире, зажав в мясистом кулаке обтрепанный букет местных цветочков.

Оба кадета отшатнулись, выпучив глаза и мучительно пытаясь сообразить, чем может объясняться неожиданное появление Валина за этой дверью. Затем Лейт разразился хохотом.

– Отличный ход, Валин! Отлич-чный! А мы-то думали, ты ночи напролет вздыхаешь по Лин!

– Что вы здесь делаете?

Валин почувствовал себя глупо, едва успев задать этот вопрос. Эми и Рианна были проститутками; не требовалось большого ума, чтобы понять, что могло заставить двух кадетов барабанить в их дверь посреди ночи.

Гент расцвел пьяной улыбкой. Лейт склонился вперед с заговорщицким видом:

– Порой нас привлекают выдающиеся библиотеки, порой ученые диспуты о большой политике… Но сегодня! – он подмигнул. – Сегодня, пожалуй, нам хочется немного тепла, если ты понимаешь, о чем я. Надеюсь, ты не слишком утомил наших подружек?

Внезапно он взревел так громко, что у Валина зазвенело в ушах:

– Эми! Р-риан-на! Мы пр-ришли с вином и членом!

– Да заткнись ты, Кентом клятый дебил! – прошипел Валин.

Он ухватил обоих кадетов за одежду и затащил их внутрь. Лейт первым восстановил равновесие и обвел мутным взглядом комнату.

– Эй, ты чего? А где Эми? Где Рианна?

– Эми мертва, – резко сказал Валин и подождал, убеждаясь, что его слова проникли сквозь пелену алкогольных паров. – Кто-то подвесил ее к потолочной балке и порезал на ленты.

Как бы ни были пьяны двое кадетов, при этом известии они довольно быстро протрезвели. Гент еще немного покачивался, а у Лейта порой замутнялся взгляд, но к тому времени, когда Валин закончил рассказ, Гент уже отбросил букет, и оба тянули руки к ножам.

– Где? – спросил Лейт, поворачиваясь спиной к Валину и Лейту и осматривая маленькое, темное пространство лачуги.

– Не здесь, – отозвался Валин. – Эми…

Он остановился. До него снова дошли слова Рианны: «Эми собиралась встретиться с кем-то из солдат». Охваченный внезапным подозрением, Валин покосился на Гента с Лейтом. Они были знакомы полжизни; Лейт слишком быстро летал и слишком много пил, а Гент на тренировках набрасывался на товарищей как бешеный бык, но ни один из них не казался способным на такую жестокость. Кроме того, Эми была мертва уже больше недели. Если бы они были теми, кто ее убил, то едва ли заявились бы сюда посреди ночи, ища возможности перепихнуться.

– Это не здесь, – повторил он.

– Когда? – спросил Лейт.

– А что с Рианной? – угрюмо пророкотал Гент.

– Около двух недель назад, – ответил Валин. – Но Рианна нашла тело только сегодня вечером, связанное и порезанное, на одном чердаке возле гавани. Рианна в порядке – насколько можно быть в порядке после такого. Мы только что похоронили Эми.

– Шаэлево дерьмо, – пробормотал Лейт, засовывая в ножны поясной нож и качая головой. – Где она сейчас?

Валин кивнул на заднюю дверь.

Лейт шагнул в ту сторону, потом остановился, неловко подобрал цветы, брошенные Гентом на пол, и снова собрал из них нечто напоминающее букет.

Увидев кадетов, Рианна опять начала плакать. Взгляд Гента скользнул по могиле, затем кадет обернулся к девушке и натянуто произнес:

– Валин нам все рассказал. Найдите этого ублюдка, и мы его прикончим. – Он закончил фразу решительным кивком, словно нашел выход из сложной ситуации.

Лейт заключил Рианну в объятия. Она пыталась сопротивляться, но потом обмякла у него на плече, шмыгая носом. Кто-нибудь другой мог бы почувствовать себя неловко, утешая проститутку, с которой собирался переспать и ради этого переплыл пролив, но для Лейта чувство неловкости было не очень знакомо. Он целовал ее в голову, словно она была его сестрой, и нежно покачивал взад и вперед, не говоря ни слова. Лин наблюдала за ними, прищурив глаза.

– Что это вы там делаете?

– А это важно? – вполголоса отозвался Лейт.

Они посмотрели друг другу в глаза над головой Рианны. Лин покачала головой.

– Нет, наверное, нет.

Весь следующий час они впятером пили вино, принесенное Лейтом. Как выяснилось, двое кадетов время от времени спали с сестричками еще начиная с того возраста, когда научились кое-как вытаскивать члены из штанов. Валин был удивлен тем, как много они сумели вспомнить об убитой девушке. Их рассказы были один непристойнее другого, и вначале он думал, что эти грубости могут оскорбить или расстроить Рианну. Однако та, как ни странно, казалась тронутой тем, что посторонние люди тоже что-то помнят о ее сестре. Она смеялась их шуткам, хотя чем дольше они сидели, тем больше заплетался ее язык. Кувшины шли по кругу один за другим, и в конце концов бедная девушка погрузилась в пьяный сон, положив голову Лейту на колени.

Кадет провел пальцем по ее щеке, позвал по имени, потом еще раз, громче. Когда стало ясно, что она не собирается просыпаться, он повернулся к Валину:

– Ты можешь мне сказать, что, во имя Кента, там произошло?

Рассказ занял немного времени, и когда он подошел к концу, ни у кого не было настроения говорить. Где-то в дальнем конце переулка лаяла собака – безостановочно, затравленно, безысходно.

– Значит, кеттрал? – произнес наконец Лейт. В его голосе звучала несвойственная ему подавленность.

– Необязательно, – довольно резко отозвалась Лин. – Рианна говорила, что Эми собиралась этим утром встречаться с кем-то из солдат, но это еще не значит, что кто-то из солдат повинен в ее смерти. Шлюхи постоянно попадают под раздачу. Когда мужчина платит за девушку как за скот, ничего удивительного, если он и обращается с ней, как со скотом.

Валин поморщился.

– Поднять ее по всем этим ступенькам, связать в таком виде, как мы ее нашли, сделать так, чтобы она не кричала все это время…

– Крючок тоже не Кентов монастырь, – оборвала его Лин. – Это же сумасшедший дом: в порту дерутся моряки, остальной город бухает; здесь можно быка забить прямо на улице средь бела дня, и никто даже не заметит.

– Я хочу сказать только, что это дело не пахнет любительщиной… – начал Валин.

– Это дело пахнет дерьмом! – пророкотал Гент.

– Еще бы оно не пахло дерьмом, – отрезала Лин. Ее голос был полон яда. – Здесь все пахнет дерьмом! Что, говорите вы, э-э… посещали Эми уже много лет? С тех пор, как ей исполнилось тринадцать?

– Брось, Лин, – примирительно отозвался Лейт. – Мы ее не убивали. И вообще, а сколько было тебе, когда ты впервые трахнулась? Двенадцать? Шлюхи и солдаты взрослеют быстро.

– Она уже не повзрослеет, – рявкнула Лин. – Она мертва!

– Да, и мы пытаемся выяснить, кто ее убил, – вставил Валин, стараясь утихомирить их прежде, чем Рианна проснется посреди начавшейся свары.

– Какой-нибудь больной на голову ублюдок, которому надо сперва порезать шлюху, прежде чем забавляться с ней, – предположил Гент.

Лин метнула взгляд на спящую девушку.

– Она в отключке, – довольно мягко заметил Лейт. – Я-то думал, что у меня есть все поводы напиться до беспамятства, но тут…

Он замолк, качая головой.

– Итак, кто? – настаивал Валин. – Мы с Лин были здесь, на Крючке, в тот день, когда она умерла. Это случилось в тот день, когда рухнул трактир Менкера. Сами Юрл, кстати, тоже тут был.

– Похоже на Юрла, – заметил Гент. – Взять девчонку силой. Сделать ей больно.

Лин, казалось, хотела сказать какую-то резкость, но прикусила губу.

– Нет, – вымолвила она почти с неохотой. – Взять силой, да. Может быть, даже убить. Ему бы это несомненно понравилось. Но то, что мы там увидели… все эти свечи, веревка, порезы… все это было слишком…

– Слишком интимно, – согласился с ней Валин после минутного раздумья. – Юрл любит причинять боль, унижать людей, но он любит делать это на публике.

– Ну хорошо, – хмурясь, сказал Лейт. – Но он не единственный среди наших почтенных собратьев по оружию, кто любит делать людям больно.

Это мимолетное замечание напомнило Валину об их разговоре в «Черной шлюпке» предыдущим вечером. Казалось, прошла уже неделя, а не одна ночь, с тех пор, как они пытались вытрясти из Юрена информацию.

– Анник тоже была на Крючке в тот день, когда убили Эми, – коротко сообщил он. – Парень, который присматривал за Менкеровым кабаком, говорит, что видел ее там в начале дня.

– Анник, конечно, смертоносная штучка… – задумчиво проговорил Лейт.

– Менкер! – перебила Лин, кивая головой. – Эми собиралась тем утром к Менкеру! Рианна говорила нам.

– Зачем? – спросил Лейт.

– Чтобы встретиться с кем-то из солдат.

Они переглянулись.

– Н-ну… – проговорил Гент. – Я не особенно много понимаю насчет Анник, но она точно не мужик.

Валин взмахом руки отмел возражение в сторону:

– Мы ведь не знаем, мужчина убил Эми или женщина. Мы знаем только, что это был кто-то из кеттрал.

С гавани начал задувать легкий утренний бриз, наполненный запахами соли и отлива. Где-то поблизости мужчина и женщина начали кричать друг на друга – то ли на улице, то ли в одной из жалких лачуг наподобие той, в которой ютились Эми с Рианной. Крики продолжались какое-то время, потом женщина резко вскрикнула, словно от боли, и все стихло.

– Женщина не сделала бы такого с другой женщиной, – наконец проговорила Лин.

– Кеттрал не похожи на остальных людей, – заметил Валин. – И уж во всяком случае женщины-кеттрал точно не похожи на остальных женщин.

Он постарался смягчить тон своего последнего замечания, но это ему не особенно удалось.

– Но почему? – спросил Гент. Он напрягся и нахмурил свое жесткое лицо, сосредоточившись и пытаясь понять. – Зачем Анник могло понадобиться ее убивать? Чтобы… что?

– А зачем эта сука вообще что-то делает? – отозвался Лейт. – Поди пойми. Она же сумасшедшая. Здравого смысла у нее как у слепой лисы в запертом курятнике.

Хотя Анник было всего пятнадцать лет, закаленные инструкторы кеттрал в шутку говорили, что у нее каменное сердце и стальной желудок. В столовой она ела отдельно от других, в одиночку тренировалась на стрельбище, и если верить слухам, спала, положив свой лук на койку рядом с собой. Мысль о том, что она могла заглянуть к Менкеру, опрокинуть пару кружек эля и поболтать с посетителями, была столь же далека от реальности, как предположение, что акула может выйти из моря на плавниках, чтобы попросить мисочку супа.

– Может быть, Анник и сумасшедшая, – тихо сказал Валин, – но у нее есть метод. Она вполне могла сотворить что-нибудь подобное.

– Но мы до сих пор не имеем представления о мотиве, – отметила Лин. – Ну, зашла Анник в трактир, и что, только поэтому будем считать ее убийцей?

– А что, она не может быть убийцей только потому, что она женщина? – парировал Лейт.

Лин открыла было рот, но, прежде чем она успела возразить, Валин прервал их спор, подняв руку.

– «Ничего не предполагай», – процитировал он первую главу «Тактики». – Если мы будем считать, что убийцей мог быть кто угодно, то у нас будет меньше причин для разочарований.

## 15

– Настоящий воин кеттрал, – прогремел Адаман Фейн таким голосом, что его, наверное, было слышно на берегу в тысяче шагов отсюда, – не боится воды!

«Край ночи» мягко покачивался на волнах. Дюжина кадетов стояла на палубе. Гвенна, вся перепачканная, слушала вступительную лекцию с хмурой миной – без сомнения, она была раздражена тем, что ради этого ей приходится отрываться от своих драгоценных бомб. Юрл улыбался с обычным самодовольным видом, словно Фейн и все остальные были лишь слугами, ожидающими его милостей. Балендин, облокотясь на поручень, щурился и крутил на пальце одно из своих железных колец. Над его головой парил ястреб. Задание было неординарным, и Валин знал, что ему следует внимательно слушать инструктора, но не мог удержаться, чтобы не бросать украдкой взгляды на Анник.

Снайперша была тощей и долговязой, высокой для своего возраста, но не настолько высокой, как Валин. На первый взгляд в ее тонких руках было недостаточно силы, чтобы натянуть большой лук, однако под кожей при движении перекатывались веревки мускулов. Валин как-то наблюдал, как она пронзила стрелой лимон за три сотни шагов – на такое не был способен ни один из других кадетов на островах (да и большинство настоящих снайперов-кеттрал, если уж на то пошло). Финн Черное Перо провозглашал, что она управляется с луком лучше, чем кто-либо другой из тех, кого он видел, по крайней мере в ее возрасте.

Она вовсе не была похожа на жестокосердного убийцу. Поначалу ее даже можно было принять за молодую крестьянку, а не за солдата. Тусклые каштановые волосы, свисающие на лоб и болтающиеся около ушей, коротко обрезанные со всех сторон, чтобы не попадали на тетиву. Острый нос, острый подбородок – оба были несколько маловаты для ее загорелого лица, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза, если не всматриваться. Она выглядела совершенно нормально, безобидно… пока ты не встречался с ней взглядом.

Словно почувствовав, что Валин наблюдает за ней, Анник внезапно подняла голову. Ее голубые глаза были холоднее рыбьей чешуи.

– Настоящий воин кеттрал, – продолжал трубить Фейн, – радостно приветствует воду! Вода – это его дом, так же как и воздух. Так вот, сегодня нам предстоит определить, насколько каждый из вас в воде как дома! Или же вы поддадитесь панике, почувствовав над собой водную толщу?

Он обвел взглядом группу кадетов.

– Ну как, кто желает опозориться первым? Страдать будут все; разница лишь в том, когда это произойдет.

Валин отвел глаза от Анник и, поколебавшись, шагнул вперед.

– Я пойду.

– О! Светоч Империи благоволит возглавить своих смиренных подданных, вдохновив их храбрым примером!

Валин проигнорировал подначку.

– Что я должен делать?

– Ты? Ты ничего не должен делать. – Фейн обвел взглядом кадетов. – Анник! Иди-ка сюда.

Та выступила вперед, и инструктор достал свинцовый груз размером с две Валиновых головы, а также моток крепкой веревки. С внушительным стуком уронив груз на палубу, Фейн вручил веревку Анник. Почувствовав, как у него напряглись мышцы, Валин усилием воли принудил себя успокоиться. «Это всего лишь тренировка, – сказал он себе. – Что бы ни случилось на том чердаке, здесь у нас обычная тренировка».

– Вас, идиотов, уже заставляли проходить через эту бодягу, – продолжал Фейн, – но вы делали это на мелководье в гавани. Сегодня мы посмотрим, готовы ли вы по-настоящему поплавать с акулами! Давай, начинай.

Последние слова были обращены к Анник, но она уже начала, не дожидаясь команды. Быстрыми, уверенными движениями она обмотала веревкой Валиновы лодыжки – один, два, три оборота, – каждый раз затягивая конец так туго, что у него начали неметь ноги еще до того, как она закончила. Работая, она поглядывала вверх, впиваясь в его лицо своими голубыми глазами, но каждый раз, ничего не произнося, снова возвращалась к своему делу. Она продела веревку через широкое ушко груза, сделала одну петлю, другую, продела в обратную сторону… Валин попытался подсмотреть уголком глаза, что за узел она вяжет, но Фейн отвесил ему увесистую оплеуху, сопроводив ее короткой фразой:

– Когда будет надо, чтобы ты жульничал, я тебе сообщу.

Подняв глаза, Валин обнаружил, что в нескольких шагах стоит Балендин, наблюдая за ним.

– Удачи тебе там, внизу, благородный принц! – насмешливо проговорил тот. – Надеюсь, сегодняшняя тренировка кончится для тебя лучше, чем наша небольшая стычка на прошлой неделе.

Валин почувствовал, как кровь бросилась ему в голову, и попытался шагнуть вперед, забыв, что Анник связала ему лодыжки. Он пошатнулся, борясь с путами, и тут снайперша предательски врезала ему кулаком под коленки, заставив рухнуть на палубу.

– Готово, – проговорила она, выпрямляясь и поворачиваясь к Фейну.

– Ты быстро справилась, – отозвался инструктор. – Надеюсь, ты не стала с ним нежничать.

– Готово, – повторила она и отступила в сторону. Ей явно было безразлично, что будет дальше.

Фейн пожал плечами.

– Вы слышали ее. Давайте, грузите его за борт.

Дюжина рук схватили Валина, подняли в воздух. Он попытался как-то выпрямиться, немного привести себя в чувство, прежде чем его сбросят в воду, но в этот момент Сами Юрл, державший его за голову, ухмыльнулся ему и повернул ее так резко, что Валину показалось, будто у него сейчас переломится шея. Он успел лишь прорычать гневное ругательство… в следующий момент он уже летел – свободный, отчаянно трепыхающийся, – чтобы еще через секунду врезаться в воду.

Ему все же удалось глотнуть воздуха перед погружением. Перед ним промелькнул темный корпус корабля, а затем веревка на его лодыжках натянулась и начала тащить вниз. Он плотно сжал губы. Хотя он вошел в воду под углом, свинцовый груз вскоре поставил его вертикально. Теперь настало время принять меры, чтобы не утонуть.

Вода, приятно прохладная на поверхности, по мере погружения становилась все холоднее. Валин запрокинул голову, пытаясь разглядеть солнце, но десятки футов мутной воды превратили сияющее светило в тусклое, обманчивое пятно. Уже здесь, в какой-то четверти мили от берега, океан был достаточно глубоким, чтобы поглотить корабль целиком, вместе с мачтами. Масса воды навалилась на него с такой силой, что он уже чувствовал, как боль пронзает его уши, как давит на глаза, как множество тонн морской воды громоздятся на сердце, трудолюбиво стучащее в грудной клетке, медленно ломая его волю и принуждая к покорности… А погружение все продолжалось.

Желание высвободиться и рвануться к поверхности было очень сильно, но Валин подавил его. «Не будь ослом, – резко приказал он себе. – Ты под водой меньше минуты, а уже начинаешь дергаться». Он хорошо знал, чего следует ожидать, по мелководным опытам таких погружений. Узлы, крепившие груз к его лодыжкам, наверняка настолько сложны, что их было бы трудно развязать даже при благоприятных обстоятельствах и их будет невозможно даже расслабить, пока на них висит тяжесть металлического якоря. Он должен выждать, пока его ноги коснутся дна, найти точку опоры, которая позволит ему ослабить веревки до такой степени, чтобы можно было развязать узлы. Сражаться с ними сейчас значило бы попусту тратить воздух, а Валин не мог себе этого позволить.

Поэтому он просто начал считать удары своего сердца, стараясь замедлить их, как его учили на тренировках. Чем чаще сердцебиение, тем меньше воздуха остается, а если он сумеет утихомирить этот молот, колотящий в его грудную клетку, это даст ему несколько дополнительных секунд, необходимых для того, чтобы остаться в живых. «Двадцать один, двадцать два, двадцать три…» Кажется, они, наоборот, участились, однако Валин продолжал считать. «Все равно здесь больше нечем заняться», – угрюмо подумал он.

На счете «двадцать девять» он почувствовал, как веревки, связывающие ему ноги, ослабели, а потом снова натянулись, но более мягко. Вот оно, дно. Ничего особенного в нем не было – тут, под водой, вообще не было ничего особенного, только пространство, полное черно-синих форм и смутных теней, – но Валин сумел различить неровные очертания нескольких крупных каменных глыб. Натренированным движением он перегнулся в пояснице, ухватился за веревку на своих лодыжках и, в таком перевернутом положении, притянул свое туловище сквозь последние несколько футов воды к илистому дну. После этого было уже достаточно легко заклинить бедро в расщелине между камнями; а потом он принялся за узлы.

Веревка была толщиной с его большой палец и гладкая – такая, которая легко сворачивается кольцами на палубе и которую приятно пропускать между пальцами. Впрочем, Анник затянула узлы до предела, и они успели разбухнуть за время его долгого, медленного путешествия ко дну. Валин заставил себя действовать неспешно, проводя пальцами по веревке, прощупывая многочисленные петли и повороты. Ошибка большинства людей заключается в том, что они сразу начинают дергать и тянуть, не разобравшись, как завязан узел. Это была прямая дорога к тому, чтобы так и не развязаться – прямая дорога к тому, чтобы утонуть.

Двойной булинь, понял он. От волнения его сердце забилось немного быстрее. Булинь всегда легко ослабить, даже если он намок и туго затянут. Может быть, Анник действительно решила его пожалеть? Сейчас он просто… но нет! Валин скрипнул зубами. Разумеется, все было не так просто! Проклятый узел был, конечно, булинем, но после него рабочий конец веревки как-то хитро заворачивался и образовывал еще один, контрольный узел, незнакомый Валину. Если бы он сразу же начал развязывать его как обычный булинь, то непоправимо испортил бы все дело. «Черт, тебе еще повезло, что ты вовремя заметил», – сказал он себе. Впрочем, он не чувствовал, что ему повезло. Он был под водой больше минуты, и воздух в легких уже начинал гореть, так что чувствовал он скорее первые уколы паники, готовые превратиться в сдавливающие клещи. Глаза Анник, жесткие как осколки кремня, заполнили пространство его внутреннего видения – эти глаза, а также воспоминание об убитой девушке на чердаке.

«Не торопись, – напомнил он себе, пропуская хитрую петлю между большим и указательным пальцами. – Действуй, когда будешь уверен». Веревка делала один оборот, другой, потом исчезала в образованной собою же петле и снова появлялась… Валин ощутил в животе холодную тяжесть. Даже в темноте, даже под несколькими тоннами воды, он понял, что за узел находится у него под руками: двойной булинь с дополнительными петлями, в точности такой же, каким была связана умирающая Эми! В головоломке появился еще один недостающий фрагмент, но пока что Валин заставил себя выкинуть эти мысли из головы. Если он погибнет здесь, на дне моря, его открытие умрет вместе с ним.

Десятки метров воды давили на него сверху, словно наковальня. Глухое жжение в легких превратилось в огонь. «Время еще есть, – сказал он себе, подавляя животную панику. – Потом будешь думать, что это значит. Сейчас просто развяжи этот чертов узел».

Его брюшные мышцы начали непроизвольно сокращаться, пытаясь перехватить контроль у мозга, чтобы втянуть в себя хоть немного воздуха там, где никакого воздуха не было. Закрыв глаза – здесь, внизу, от них все равно было мало проку, – Валин постарался сосредоточиться на узле. Первая петля, неохотно поддавшись, распустилась, но оставались еще две.

Поле его зрения начали заполнять звезды – звезды, которым было неоткуда взяться на дне океана. Он снова почувствовал, как его сердце рванулось, словно испуганная лошадь в горящей конюшне. Узел поддавался его усилиям, но чересчур медленно! После того как появляются звезды, времени остается совсем немного – не больше десяти-пятнадцати ударов сердца. Именно столько ему было необходимо, чтобы вернуться на поверхность. Мысль о ледяной воде, заползающей в легкие, удушающей, заполонила его мозг, и он выпустил рабочий конец веревки. Вокруг него зароились силуэты – зловещие тени, кружащие и подбирающиеся все ближе. «Акулы», – понял Валин и отчаянно затеребил узел. Это было неверной реакцией. Даже если бы у него оставалось время, которого не было, подобными судорожными действиями он лишь еще больше затянул бы путы, впивающиеся в его лодыжки. «Идиот, – ругал он себя, пытаясь снова нащупать петли и заново разобраться в них, хотя его ум тупел, а кровь горела в жилах и в сердце. – Тупой, Кентом проклятый болван!»

Потом вокруг него сомкнулась темнота, холодная, черная и бескрайняя, словно море.

* * *

Он пришел в себя на палубе «Края ночи», изрыгая в шпигат зловонную смесь соленой воды и галет. Еще один спазм – и из его легких вырвалась очередная порция соленой слизи, за ней другая, третья. Он чувствовал себя так, словно его били кулаками по ребрам. В голове болезненно пульсировало, а каждый вздох продирался по легким, словно пригоршня гравия. Так значит, черные тени, кружившие вокруг него на дне океана, были не акулы – это были инструкторы. Они ждали, пока он вырубится, чтобы разрезать веревки. «Лучше бы они позволили мне утонуть, – думал он, сворачиваясь в клубок на сухой палубе. – Самое сложное было уже позади».

Содрогаясь и с трудом дыша, Валин осознал, что над ним нависает чья-то фигура, загораживая свет. Фейн… Он уже было подумал, что это может быть Анник. Огромный инструктор что-то орал.

– Шаэль пресладчайший, да что с тобой такое, солдат! Сколько лет ты уже околачиваешься на островах?

Валин попробовал ответить, но сумел лишь извергнуть на палубу еще немного воды.

– Прошу прощения! – Фейн наклонился, приложив к уху согнутую чашечкой ладонь. – Тебя плохо слышно!

– Я не… не смог развязать узел, сэр.

Фейн фыркнул.

– Это я и сам понял, когда увидел, что ты не поднимаешься на поверхность! Не смог развязать простейший двойной булинь? Похоже, наш Светоч Империи слегка приугас!

Последнее замечание вызвало одобрительный смешок со стороны Сами Юрла.

– Это был… это был не обычный булинь, сэр, – сумел выговорить Валин.

Он не хотел, чтобы это звучало так, словно он оправдывается, но не хотелось ему также и чтобы Фейн считал его некомпетентным. Воспоминание о дополнительной петле, о связанных руках Эми, почерневших и стиснутых словно клешни, снова заколотилось у него в мозгу. Боролась ли она, как и он, в последние мгновения, отчаянно пытаясь выкарабкаться из ловушки, разорвать веревку и оказаться на свободе?

– О, я не сомневаюсь, что это не было похоже на обычный булинь – там, внизу, когда во рту у тебя полоскалась вода, а в штанах – полтонны дерьма! Однако уверяю тебя, этот узел абсолютно ничем не отличается от сотен булиней, которые мне довелось повидать на своем веку.

И Фейн протянул ему обрезанный кусок мокрой веревки с по-прежнему завязанным на ней узлом.

– Там были добавочные петли.

– Анник, – произнес Фейн, поворачиваясь к снайперше. – Это тот узел, который ты завязала?

Она кивнула. Ее глаза были неподвижны словно камни.

– Это весь узел? – настаивал Фейн. – Ты ведь не делала ничего такого, что могло бы сбить с толку Его Всесиятельнейшее Высочество? Его легко сбить с толку.

Она молча покачала головой.

Валин попытался понять, что за чувства скрываются за этими непроницаемыми глазами. Анник лгала; по крайней мере это было ясно.

– Не самое удачное начало дня, – заключил Фейн, с отвращением швыряя веревку с узлом на палубу. – Совсем неудачное, я бы сказал! Анник, ты следующая. Шарп, Айнхоа – выкиньте за борт нашего бесстрашного лидера, пускай плывет себе обратно на остров.

## 16

Каден выглянул из узенького окошка гончарной мастерской. Хотя в каменном помещении все еще царил промозглый холод, против которого был бессилен его грубый балахон, солнце уже взобралось на восточный небосклон над Львиной Головой, заливая светом Ашк-ланские тропинки и здания. Снаружи, должно быть, намечался отличный денек – живительная зелень молодых побегов на фоне ярко-синего неба, свежий весенний ветерок, порывами налетающий с вершин, терпкий можжевеловый аромат, смешивающийся с запахом теплой грязи… К несчастью, находки зарезанных коз и странных следов за пределами монастыря привели к изменению распорядка: выполняя запрет, наложенный Шьял Нином на любые работы послушников за пределами монастырского двора, Тан перевел Кадена в амбар, служивший гончарной мастерской.

– Свой замок закончишь разбирать позже, – сказал он, как бы отметая взмахом руки строительные труды Кадена, оказавшиеся бессмысленными. – Пока что делай горшки. Широкие и глубокие.

– Сколько? – спросил Каден.

– Сколько понадобится.

Старый монах не пояснил, что это может значить.

Подавив вздох, Каден оглядел внутреннее пространство гончарни – молчаливые ряды кувшинов, горшков, кружек, чайников и чашек, аккуратно расставленных на деревянных полках. Он бы предпочел быть сейчас снаружи, вместе с монахами, пытающимися отловить загадочную тварь, а не сидеть взаперти и лепить горшки, но его предпочтения мало что значили.

Каден, конечно же, был знаком с гончарным ремеслом. Хинские монахи каждую весну и осень сбывали свою керамику вместе с медом и вареньем кочевым ургулам – варварскому народу, не имевшему достаточного умения или интереса, чтобы заниматься такими вещами самим. Обычно ему нравилось проводить время в гончарне: разминать пальцами прохладную глину, качать ногой педаль, следя за тем, как под руками словно сама собой возникает изящная форма чашки или кувшина. Однако, учитывая последние события, назначение на круглосуточную работу в гончарне немного смахивало на тюремное заключение, и его мысли не раз отвлекались настолько, что не миновать бы ему порки, если бы Тан был рядом и видел это. Ему даже пришлось разбить несколько изделий из-за «детских» ошибок, каких он не допускал уже лет пять или шесть.

Он как раз собирался сделать перерыв, чтобы съесть горбушку черствого хлеба, которую за завтраком припрятал за пазухой балахона, когда окошко над его головой закрыла чья-то тень. Еще до того, как он успел обернуться, в его уме возник сама-ан растерзанной козьей туши с вычерпанным из черепа мозгом. Каден привстал с сиденья, потянувшись к поясному ножу. Это было смехотворное оружие, но… но в нем не было нужды. За окошком на корточках сидел Акйил – черные кудри освещены сзади ярким солнечным светом, на лице насмешливая улыбка.

– «Страх – это слепота, – торжественно процитировал юноша, помахивая пальцем. – Спокойствие – зрение».

Каден испустил долгий вздох.

– Благодарю тебя за эту мудрость, о учитель! Неужели ты закончил свое послушническое обучение за те два дня, что я здесь томлюсь?

Акйил пожал плечами и спрыгнул с подоконника внутрь комнаты.

– Это удивительно, с какой скоростью я способен продвигаться вперед, когда ты не мешаешься под ногами. Оказывается, ваниате – все равно что обчищать карманы: кажется сложным только до тех пор, пока не поймешь, в чем фишка.

– Опиши же мне это переживание, о просветленный!

– Ваниате-то? – Акйил нахмурил брови, словно в раздумье. – Это глубочайшая тайна! – наконец провозгласил он, пренебрежительно махнув рукой в сторону Кадена. – Такой недоразвитый червь, как ты, никогда не сможет ее постигнуть.

– А знаешь, – сообщил Каден, снова устраиваясь на табуретке, на которой работал, – Тан сказал мне, что ваниате практиковали кшештрим.

У него было предостаточно времени на то, чтобы обдумать это необычное заявление, но Акйил несколько последних дней безвылазно провел на кухне, за большими железными котлами, в которых варил синичное варенье под присмотром Йена Гарвала, так что у двоих приятелей не было возможности поговорить. Со всей этой суматохой вокруг неведомой твари, убивающей коз, Каден в конце концов решил отложить разговор с Акйилом о ваниате до тех пор, пока не выдастся удобный момент.

– Кшештрим? – Акйил наморщил лоб. – Я думал, Тан не из тех, кто интересуется сказками для детишек.

– Но ведь есть же записи, – возразил Каден. – Они вполне реально существовали.

Все это они уже обсуждали прежде. Каден видел летописи в имперской библиотеке – свитки и тома, заполненные неведомыми письменами, которые, по утверждению писцов его отца, принадлежали некоей давно вымершей расе. Там были целые комнаты, отведенные под тексты кшештрим – бесчисленные полки, уставленные бесчисленными кодексами; изучать эту коллекцию приезжали ученые изо всех стран, даже за пределами двух континентов – из Ли и даже из Манджарской империи. Однако Акйил был склонен верить лишь тому, что можно увидеть или украсть. Кшештрим не разгуливали по Ароматному Кварталу в Аннуре, а значит, не о чем и говорить.

– Может, это кшештрим убивают наших коз, – с деланой серьезностью предположил Акйил. – Вдруг они едят мозги? Кажется, мне кто-то говорил что-то в этом роде.

– От людей можно услышать все что угодно, – ответил Каден, игнорируя его сарказм. – На рассказы нельзя полагаться.

– Так это же ты веришь всяким россказням! – запротестовал Акйил.

– Я верю в то, что кшештрим действительно жили. Я верю, что мы вели с ними войну, которая длилась десятилетия, а то и столетия. – Каден покачал головой. – Но помимо этого трудно сказать что-нибудь определенное.

– То ты веришь рассказам, то ты не веришь рассказам… – Акйил погрозил ему пальцем. – Не вижу логики!

– Хорошо, давай тогда на примере. Тот факт, что половина твоих россказней – ложь, еще не значит, что Ароматный Квартал в Аннуре не существует.

– Моих россказней? Ложь? Я протестую!

– Это реплика из речи, которую ты выучил для выступления перед судом?

Акйил пожал плечами, прекратив притворяться.

– Все равно это не помогло.

Он показал приятелю клеймо – восходящее солнце, – выжженное на тыльной стороне его правой кисти. Всех аннурских воров клеймили таким образом, когда они попадались в первый раз. Если хотя бы половина Акйиловых историй о том, как он чистил карманы и обносил богатые дома, была правдой, это значило, что ему неслыханно повезло. Во второй раз клеймо выжигали уже на лбу преступника. Получив такую метку, человек не мог найти себе работу: символ его злодеяний был на виду у всех. Большинство этих людей возвращалось к преступной жизни. Попавшихся в третий раз аннурские судьи приговаривали к смертной казни.

– Но если забыть о том, что ты думаешь насчет кшештрим, – настаивал Каден, – не правда ли, это довольно странно, что хин продвигают идею, основанную на языке и образе мыслей какой-то древней расы? Более того, это выглядело бы еще непостижимее, если бы кшештрим никогда не существовали.

– Я думаю, что у хин странно вообще все, – возразил Акйил, – но они дают мне пожрать два раза в день, дают мне крышу над головой, и больше никто не пытается выжечь что-либо на моей шкуре раскаленным железом. Это больше чем я мог бы сказать о твоем отце.

– Мой отец не причастен…

– Ну конечно, он не причастен! – вспыхнул Акйил. – Император Аннура слишком большая фигура, чтобы лично заниматься наказанием какого-то мелкого воришки!

Годы, проведенные в Ашк-лане, несколько притупили озлобленность парня на социальные несправедливости Аннура, но время от времени, когда Каден делал какое-нибудь замечание относительно рабов или пошлин, судопроизводства или наказания преступников, Акйил все же не мог это пропустить.

– Что слышно снаружи? – спросил Каден, надеясь сменить тему. – Еще убитые козы были?

Поначалу казалось, что Акйил пропустит вопрос и продолжит ссору. Каден терпеливо ждал. Спустя несколько мгновений он увидел, как его друг сделал половинный вдох, задержал дыхание, затем вдохнул до конца. Зрачки его темных глаз расширились, затем уменьшились. Успокаивающее упражнение. Акйил владел хинскими практиками не хуже любого из других послушников – даже лучше многих из них, учитывая, что он сумел воспользоваться ими в такой ситуации.

– Две, – ответил он после долгой паузы. – Еще две козы. И это не те козы, которых мы привязали в качестве приманки.

Каден кивнул, встревоженный новостями, но обрадованный тем, что удалось избежать ссоры.

– То есть эта тварь достаточно умна.

– Или ей повезло.

– А как к этому относятся остальные монахи?

– Ну, как вообще хин относятся к чему бы то ни было? – Акйил возвел глаза к небу. – Если не считать того, что после общего собрания Нин запретил новичкам и послушникам покидать монастырь, они все так же таскают воду, рисуют и медитируют… Клянусь Шаэлем, я думаю, что если сейчас орда твоих кшештрим прилетит на облаке и начнет рубить им головы и насаживать их на пики, то половина монахов будут пытаться это нарисовать, а остальные вообще не обратят внимания!

– Из старших монахов никто больше ничего не говорил на этот счет? Нин или Алтаф? Или Тан?

– Ну, ты же знаешь как у них это происходит, – насупился Акйил. – Они говорят нам не больше чем я бы сказал хряку, которого собираюсь зарезать для праздничного обеда. Если ты хочешь что-нибудь узнать, тебе придется поискать самому.

– И ты, разумеется, честно соблюдал распоряжение настоятеля оставаться в пределах монастыря…

Глаза Акйила заискрились.

– Разумеется! Может быть, пару раз мне доводилось заплутать – Ашк-лан ведь такой большой, в нем столько разных зданий и проходов… но я никогда бы по своей воле не нарушил приказ нашего достопочтенного настоятеля!

– И когда тебе доводилось заплутать, ты не заметил ничего необычного?

– Не-а, – отозвался тот, разочарованно тряхнув головой. – Если уж Алтафу с Нином не удается выследить эту Кентову тварюгу, то у меня вообще нет шансов… Но я все же подумал – иногда ведь просто везет, да?

– А иногда не везет, – мрачно отозвался Каден, вспоминая разодранную тушу, сочащуюся кровью. – Акйил, мы ведь не знаем, что это за тварь. Будь осторожен, прошу тебя.

* * *

На следующий вечер Тан вернулся в гончарню. Каден бросил работу и выжидающе поднял голову, надеясь вычитать на суровом лице умиала какие-нибудь сведения о том, что происходит снаружи. Он не сомневался – Тан знает больше, чем другие монахи. Однако вытащить из него эти знания было невозможной задачей. Внезапное появление жестоко растерзанных трупов, кажется, производило на него не большее впечатление, чем находка в горах новой полянки с колокольчиками. Он закрыл за собой дверь и критическим взглядом осмотрел полтора десятка горшков, вылепленных и обожженных учеником.

– Ну как? Есть какой-нибудь прогресс? – спросил Каден, выждав продолжительную паузу.

– Прогресс.

Тан произнес это слово так, словно впервые его слышал.

– Ну да. Нашли вы того, кто убивал коз?

Тан постучал ногтем по краешку одного из горшков, потом провел подушечкой пальца изнутри.

– А это было бы прогрессом? – спросил он, не поднимая глаз от горшка.

Подавив вздох, Каден сделал над собой усилие, успокоил дыхание и заставил сердце колотиться не так сильно. Если Тан собирался говорить загадками, Каден не хотел поддаваться искушению и начать его донимать, словно какой-нибудь лупоглазый новичок. Его умиал прошествовал к следующему горшку, побарабанил по ободку костяшками пальцев, потер одно место на поверхности, показавшееся ему неидеальным.

– А как насчет тебя? – спросил наконец Тан, после того как осмотрел половину горшков. – У тебя есть какой-нибудь прогресс?

Каден колебался, пытаясь обнаружить скрытый в вопросе подводный камень.

– Ну, я сделал вот это, – настороженно отозвался он, махнув рукой в сторону молчаливого ряда посуды.

Тан кивнул.

– Это точно.

Он поднял один из сосудов и понюхал его внутри.

– Из чего это сделано?

Каден с трудом сдержал улыбку. Если умиал собирался поймать его на вопросах о глине, его ждало жестокое разочарование. Каден знал все разновидности местной речной глины лучше, чем любой другой ученик в монастыре.

– Здесь – черный ил, смешанный с красной прибрежной глиной в пропорции один к трем.

– А еще?

– Еще немного смолы, чтобы придать ему нужный оттенок.

Монах перешел к следующему горшку.

– Как насчет этого?

– Белая глина с мелководья, – с готовностью отозвался Каден. – Среднезернистая.

«Если ты пройдешь это испытание, – сказал он себе, – возможно, тебе еще удастся увидеть солнце до наступления зимы».

Тан прошелся вдоль всего ряда горшков, останавливаясь напротив каждого и каждый раз задавая одни и те же вопросы: «Из чего он сделан? А что в нем есть еще?» В конце ряда он повернулся к Кадену, впервые посмотрев ему в лицо, и покачал головой.

– Нет, ты не добился никакого прогресса.

Каден уставился на него. Он был уверен, что не допустил ни одной ошибки.

– Ты знаешь, зачем я послал тебя сюда?

– Чтобы делать горшки.

– Делать горшки тебя мог бы научить любой гончар.

Каден помедлил в нерешительности. Тан мог отхлестать его за глупость, но порка, которую он получил бы за попытку блефовать, была бы еще хуже.

– Я не знаю, зачем вы послали меня сюда.

– Выскажи предположение.

– Чтобы я не мог сбежать в горы?

Взгляд монаха стал жестким.

– Приказ Шьял Нина тебя недостаточно удерживает?

Каден вспомнил свой разговор с Акйилом и заставил себя сделать неподвижное лицо. Большинство хинских умиалов могли учуять обман или умолчание не хуже, чем гончая чует лису. Сам Каден не сделал и шага за пределы гончарни, однако ему совсем не хотелось подвести своего друга под тяжкое наказание.

– «Послушание – нож, разрезающий узы несвободы», – ответил он, цитируя начало древнего хинского высказывания.

Тан молча смотрел на него непроницаемым взглядом.

– Продолжай, – велел он наконец, выдержав паузу.

Кадена не заставляли повторять это с тех пор, как он стал послушником, однако слова пришли к нему с легкостью:

Послушание – нож, разрезающий узы несвободы.

Молчание – молот, разбивающий стены речи.

Неподвижность – сила, боль – мягкое ложе.

Отставь свою чашу: пустота – единственный сосуд.

Произнеся последние слова, он внезапно осознал свою ошибку.

– Пустота! – тихо проговорил он, указывая на ряд молчаливых горшков. – Когда ты спрашивал меня, из чего они сделаны, я должен был ответить «из пустоты»!

Тан угрюмо покачал головой.

– Ты знаешь правильные слова, но никто до сих пор не заставил тебя их прочувствовать. Сегодня мы это исправим. Следуй за мной.

Каден послушно поднялся с табурета, набираясь мужества в предвидении какой-нибудь новой жестокости, нового ужасного наказания, после которого у него будет болеть все тело, покрытое ссадинами, рубцами или синяками – все ради постижения ваниате, концепции, которую ему до сих пор никто не потрудился толком объяснить. Он встал, потом помедлил. Восемь лет он бежал, когда монахи говорили ему бежать, рисовал, когда они говорили «рисуй», работал, когда они приказывали работать, и постился, когда ему не давали еды. И для чего? У него в памяти внезапно всплыли слова Акйила, сказанные накануне: «Они говорят нам не больше чем я бы сказал хряку…» Учеба и упражнения – это, конечно, очень хорошо, но Каден даже не знал, чему его, собственно, здесь обучают.

– Пойдем, – повторил Тан жестким, неумолимым тоном.

Мышцы Кадена дернулись, чтобы повиноваться, но он заставил себя остаться неподвижным.

– Зачем?

Кулак старшего монаха соприкоснулся с его скулой прежде, чем он заметил движение. Кожа лопнула, юноша полетел на пол. Тан сделал шаг вперед, нависая над ним.

– Вставай.

Каден поднялся на нетвердые ноги. Боль – это ничего, с болью он мог справиться; но вот в мозгу все плыло и мутилось от удара.

– Пойдем, – снова сказал Тан, показывая на дверь.

Каден сделал шаг назад. Разбитая скула сочилась кровью, но он заставил себя не поднять руки. Он покачал головой:

– Я хочу знать зачем. Я сделаю то, что ты говоришь, но я хочу понимать смысл. Зачем мне нужно изучать ваниате?

Было невозможно прочесть какие-либо чувства в глазах старого монаха. С таким же выражением он мог бы смотреть на труп или на пробегающие облака. Возможно, это был взгляд охотника, склонившегося над раненым зверем и готовящегося нанести смертельный удар. Интересно, подумал Каден, ударит ли он еще раз? Может быть, так и будет продолжать бить? Он никогда не слышал о послушниках, убитых в процессе обучения, но, с другой стороны, если Тан захочет забить своего ученика до смерти, кто сможет ему помешать? Шьял Нин? Чалмер Олеки? Ашк-лан лежал больше чем в сотне лиг от границы Аннурской империи, вообще от любых границ цивилизованных стран. Здесь не было законов, не было ни судов, ни должностных лиц… Каден опасливо наблюдал за своим умиалом, стараясь утихомирить сердце, колотящееся о ребра.

– Твое неведение является препятствием, – наконец снизошел до ответа монах. Он еще немного постоял неподвижно, затем повернулся к двери. – Возможно, твое обучение пойдет успешнее, если ты поймешь, насколько безотлагательна стоящая за ним необходимость.

* * *

Хижина Шьял Нина стояла, прислонившись к отвесной скале, в нескольких сотнях шагов от основного монастырского комплекса. С каменными стенами, сложенными без раствора, она и сама казалась частью горы; изможденная, худосочная сосна бросала на нее свою скудную тень и одинаково засыпала бурыми иголками крышу строения и землю вокруг. Обычно Каден с Акйилом старались избегать этого места – как правило, ученики и послушники представали перед настоятелем только в случае какого-либо серьезного нарушения, требующего не менее серьезного наказания, – и теперь, невзирая на заявление Рампури Тана, что Шьял Нин сможет дать ответы на его вопросы, Каден приближался к зданию с некоторым трепетом, идя шаг в шаг за своим умиалом. Тан без каких-либо предупреждений толкнул деревянную дверь, и Каден, охваченный внезапным сомнением, шагнул вслед за ним через порог.

Внутри помещения было сумрачно, и он не сразу заметил Шьял Нина, сидевшего за низким письменным столом, поверхность которого была абсолютно пуста, не считая единственного листа пергамента – Каден вдруг понял, что это был рисунок следов неведомой твари, которая уничтожала монастырских коз. Если настоятель и был удивлен или раздражен их неожиданным приходом, то никак этого не показал. Он просто поднял взгляд от листка и продолжал сидеть, ожидая.

– Мальчик хочет ответов, – отрывисто сказал Тан, отступая в сторону.

– Как и большинство людей, – отозвался Нин. Его голос был ровным и тяжелым, как струганая дубовая доска.

Он внимательно посмотрел на монаха, потом обратил свое внимание на Кадена.

– Ты можешь говорить.

Теперь, когда он стоял перед настоятелем, Каден не очень хорошо понимал, что он может сказать. Внезапно он почувствовал себя глупым, словно маленькое дитя, которое доставляет взрослым ненужные хлопоты. Тем не менее, если Тан по какой-то причине смягчился настолько, чтобы привести его к настоятелю, то было бы непростительно не воспользоваться предоставившимся шансом.

– Я хотел бы знать, зачем меня сюда послали, – медленно начал он. – Я понимаю, что является целью хин: пустота, ваниате. Но почему это и моя цель? Разве это так уж необходимо для управления государством?

– Нет, не необходимо, – ответил Нин. – Манджарские императоры за Анказскими горами не поклоняются Пустому Богу. Дикари на границах твоей империи молятся Мешкенту. Лиранские цари на дальнем конце земли вообще отказываются служить богам и почитают вместо них своих предков.

Каден бросил взгляд на своего умиала, но Тан стоял молча, с каменным лицом.

– Тогда зачем я здесь? – спросил он, снова обращаясь к настоятелю. – Мой отец перед тем, как отправить меня сюда, сказал мне, что хин могут научить меня тому, чему не может он.

– Твой отец был одаренным учеником, – отозвался Нин, кивая собственным воспоминаниям. – Но он не смог бы стать умиалом: у него не хватало соответствующего опыта. Твое обучение оказалось бы для него невероятно трудным, даже если бы у него не было империи, требующей его внимания.

– Какое обучение? – спросил Каден, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал чересчур резко. – Рисованию? Бегу?

Настоятель склонил голову набок и принялся рассматривать Кадена – так дрозд мог бы рассматривать весеннего дождевого червяка.

– У императора много титулов, – произнес он в конце концов. – Один из древнейших и менее всего понимаемых звучит как «Хранитель Врат». Ты знаешь, что это значит?

Каден пожал плечами.

– В Аннур можно войти через одни из четырех ворот – Береговые Ворота, Стальные Ворота, Ворота Странников и Обманные Ворота. Император их хранит, оберегает. Защищает город от врагов.

– Именно так считает большинство людей, – ответил Нин. – Частично потому, что это действительно так: императоры на самом деле охраняют ворота Аннура, они делают это уже сотни лет, начиная с того дня, когда Оланнон уй-Малкениан обнес город первым частоколом из бревен, скрепленных прутьями. Однако есть и другие врата – более древние, более опасные. Именно к ним относится императорский титул.

Каден почувствовал, как в нем разгорается огонек возбуждения, – и притушил его. Если настоятель увидит в нем хотя бы искру эмоции, то, скорее всего, тут же отошлет Кадена обратно в гончарню, вместо того чтобы продолжить свой рассказ.

– Четыре тысячи лет назад, – продолжал Нин, – возможно раньше, возможно позже (архивы на этот счет высказываются довольно туманно), на земле появилось новое существо. Оно не было ни кшештрим, ни неббарим, ни богом, ни богиней: продолжительность жизни тех измерялась тысячелетиями. Это новое существо было человеком.

Ученые и жрецы до сих пор ведут спор о нашей родословной. Одни говорят, что Ума, праматерь человечества, вылупилась из гигантского яйца и породила девятьсот сыновей и дочерей, от которых мы и произошли. Другие придерживаются мнения, что нас создала Бедиса, чтобы у ее великого возлюбленного Ананшаэля был бесконечный запас игрушек для уничтожения. Родичи Тьмы верят в то, что мы прибыли со звезд; что нас пронесли сквозь межзвездный мрак корабли с огненными парусами… Количество предположений на этот счет бесчисленно.

Мой предшественник на этом посту, однако, считал, что нашими родителями были кшештрим. Он полагал, что спустя тысячелетия, на протяжении которых они правили землей, кшештрим по неизвестной причине начали производить на свет детей, которые отличались… некоторыми странностями.

Каден взглянул на своего умиала, но лицо Тана было непроницаемой маской.

– Странностями? – переспросил он.

Он всегда слышал, что кшештрим и люди были заклятыми врагами. Мысль о том, что они могут находиться в родстве друг с другом – более того, что люди могут происходить от своих непримиримых противников, – была настолько необычной, что ее было трудно постичь.

– Кшештрим были бессмертны, – отвечал настоятель. – Их дети, однако, умирали. Кшештрим, несмотря на все великолепие своей логики, обладали не большей эмоциональной чувствительностью, чем жуки или змеи. Дети, которые у них рождались – человеческие дети, – больше них находились во власти Мешкента и Сьены. Кшештрим могли ощущать боль и удовольствие, но люди, в отличие от них, придавали значение своим страданиям и наслаждениям. Возможно, в результате этого они впервые начали ощущать эмоции: любовь и ненависть, страх, храбрость. Или же, наоборот, рождение младших богов привело к появлению у людей эмоций. В любом случае, для кшештрим эти эмоции были проклятием, страшным недугом. Существует рассказ о том, что, когда они увидели, какую любовь испытывает друг к другу первая пара детей-близнецов, они попытались задушить обоих в колыбели. Мой предшественник считал, что Эйра, богиня-покровительница такой любви, спрятала близнецов от их родителей и унесла их прочь, к западу от Великого Разлома, где они породили расу людей.

– Это выглядит маловероятным, – заметил Каден. Годами хин учили его верить только тому, что можно наблюдать, полагаться лишь на показания своих глаз, носа и ушей. И вот теперь, вразрез со всеми его привычными представлениями, настоятель плел перед ним замысловатые истории, словно маскер на одной из больших сцен Аннура. – Откуда вы знаете, что это было так?

Шьял Нин пожал плечами.

– Я ничего не знаю точно. Практически невозможно отделить миф от воспоминания, историю от идеализации. Но одно можно сказать наверняка: до нас этим миром правили кшештрим – непререкаемые властители страны, простиравшейся от одного полюса до другого.

– А что насчет неббарим? – спросил Каден, помимо воли увлеченный грандиозной картиной.

Во всех древних преданиях неббарим фигурировали как героические противники кшештрим, создания невероятной, трагической красоты, столетиями воевавшие со злобной расой кшештрим, пока в конце концов не были вынуждены сдаться перед их безжалостностью и коварством. На красочных рисунках в исторических книгах, над которыми Каден с Валином в детстве проводили долгие часы, неббарим всегда изображались в виде принцев и принцесс со сверкающими глазами: они вздымали свои мечи против кшештрим, которые рядом с ними выглядели смутными серыми тенями.

«Если Нин считает, что этим книгам можно верить, – подумал Каден, – возможно, сегодня я узнаю, как все было на самом деле».

Шьял Нин, однако, промолчал. За него ответил Тан, слегка качнув головой:

– Неббарим – это миф. Сказки, которые люди рассказывали друг другу, чтобы было легче умирать.

Настоятель снова пожал плечами.

– Если они действительно существовали, кшештрим уничтожили их задолго до нашего появления. Записи, оставшиеся относительно неббарим, немногочисленны, скудны и противоречивы. Зато архивы твоего Рассветного дворца полны документов, повествующих о нашей собственной борьбе с кшештрим. В них говорится о долгих годах заточения, когда нас содержали и разводили в стойлах Аи, как скот. И далее об Ариме Гуа, солнечном личе, который скрывал свою силу сорок сезонов, дожидаясь момента, когда начнутся солнечные бури, которые он один мог чувствовать, после чего он разбил запертые врата и вывел наш народ на свободу. Существуют душераздирающие песни о голодных годах, когда снег закрывал с верхушкой самые высокие сосны в горных проходах и детям приходилось поедать плоть своих родителей, чтобы выжить. Это были годы Хагонских Чисток, когда наши враги травили нас в снегах, словно диких зверей.

– За всей этой поэзией стоит один непреложный факт, – заметил Тан. – А именно: кшештрим пытались нас уничтожить, а мы боролись за выживание.

Шьял Нин кивнул.

– В те годы люди молились всем богам, истинным и воображаемым.

– И Пустому Богу? – спросил Каден.

Настоятель покачал головой.

– Пустого Бога не интересуют ни люди, ни кшештрим, ни наши войны, ни наш мир. Его владения бесконечно шире. Наши предки молились более земным богам, отчаянно желая даже не победы, но хотя бы передышки, возможности хотя бы на мгновение оказаться в безопасности. И тогда случилась поразительная вещь: боги услышали наши молитвы. Не старые боги, разумеется, – те, как всегда, бродили своими неисповедимыми путями, разрушая и заново создавая миры в соответствии со своими древними правилами, плетя паутину из света и тьмы, безумия и закона.

Однако существовали и новые боги, неизвестные кшештрим, и они, невзирая на риск, покинули свои обиталища и пришли в этот мир в человеческой форме, чтобы сражаться на нашей стороне. Тебе, разумеется, знакомы их имена: это Хекет и Кевераа, Орелла и Орилон, Эйра и Маат. Явились даже Сьена с Мешкентом. Они бились за нас, и понемногу наше бегство превратилось в защиту, защита – в сражение, а сражения переросли в войну.

– Все было не так просто, – прервал Тан. – Даже с помощью богов перевес был не на нашей стороне. Кшештрим были невероятно древние существа, бессмертные, неумолимые. Поскольку они постоянно жили в состоянии ваниате, они не чувствовали ни жалости, ни усталости, ни страха перед болью и смертью.

– В какой-то степени они были более могущественны, чем даже боги, – согласился Нин. – Разумеется, богов нельзя было убить, но клинок кшештрим мог разрушить их человеческую форму, ограничив их силу на протяжении ближайших эпох. Поэтому они старались держаться в тени, тайно и незаметно направляя свои силы. Не считая Хекета, никто из них не выходил на поле брани.

Каден слушал, пытаясь понять услышанное. Ему, разумеется, доводилось встречаться с разнообразными версиями истории о том, как молодые боги храбрости и страха, любви и ненависти, надежды и отчаяния вступили в сражение на стороне людей, но он всегда полагал, что это просто легенды, и не больше. Однако сейчас, когда то же самое ему рассказывали его настоятель и умиал, он почувствовал, как его наполняет неожиданное возбуждение.

– Но мы выжили, – сказал он. – Мы объединились и уничтожили кшештрим.

– Нет, – ответил Тан. – Мы погибали. Мы гибли тысячами и десятками тысяч.

Нин кивнул, подтверждая.

– Нас спасла не хитрость и не храбрость, Каден, но только наша многочисленность. В то время как силы молодых богов прибывали, кшештрим, которые и изначально были малодетны, вообще потеряли способность размножаться. О нет, их женщины, как и прежде, беременели и рождали детей – но это были человеческие дети, с рождения полностью пребывавшие во власти Сьены, Мешкента и происходящих от них молодых богов. Они разделяли наши страхи и страсти, нашу ненависть и нашу надежду.

Наши жизни были коротки – не более мгновения в глазах наших противников, – но мы были плодовиты. В битвах сражались наши отцы, но войну выиграли матери. Кшештрим неуклонно сокращались в числе, а нас становилось все больше, и через какое-то время победа была уже несомненной.

– И тогда, – добавил Тан, – появились кента.

Каден перевел взгляд со своего умиала на настоятеля и обратно. Он никогда не слышал этого слова.

– На языке кшештрим это означает «дар», – пояснил Нин, – но для людей кента были вовсе не подарком. Личи кшештрим тысячу дней и ночей обуздывали силы, с которыми боялись сталкиваться даже старые боги, и погибли в этой борьбе, но они создали то, что наши предки называли Вратами Смерти.

Война в том смысле, в каком она была знакома людям – в том смысле, в котором мы сейчас ее понимаем, – рассыпалась на кусочки. Имея врата, кшештрим могли появляться где угодно и когда угодно, в мгновение ока пересекать тысячи лиг. Мы по-прежнему превосходили их числом, но численность была бесполезна там, где не было фронта. Вновь и вновь случалось так, что армии людей считали, будто загнали кшештрим в ловушку, и обнаруживали, что враг испарился, воспользовавшись невидимыми вратами. В то время, когда легионы людей охотились на них в горах, в сотнях лиг от своих домов и семей, кшештрим появлялись в самом центре их городов и уничтожали все население. Они не знали жалости.

Посевы предавались огню, города разрушались до основания. Женщин и детей, считавших себя в безопасности в сотнях миль от любой угрозы, сгоняли в храмы и сжигали живьем. Если вначале кшештрим, возможно, хоть как-то сдерживали себя, сейчас они дали себе полную волю, поскольку понимали и не сомневались в этом, что борьба идет за выживание их расы.

– Почему люди не попытались уничтожить врата? – спросил Каден.

– Они пытались. У них ничего не вышло. В конце концов люди построили крепости вокруг всех врат, которые сумели обнаружить, заключив их в футляры из камня и кирпича. И даже тогда их приходилось сторожить, чтобы кшештрим не прорвались и не начали резню.

– Но почему люди попросту не воспользовались вратами сами? Не ударили по врагу его же оружием?

– Как раз такая глупость привела к смерти тысяч людей, – сказал Тан.

– Такие попытки были, – продолжал рассказ Нин. – Целые легионы проходили сквозь кента и попросту исчезали. Поскольку было неясно, где открываются врата с другой стороны, вначале никто не осознавал потери. Не дождавшись рапорта от разведывательных отрядов, наши генералы, предположив, что они попали в засаду кшештрим, посылали все новых и новых людей им на выручку. Прошли недели, прежде чем мы поняли свою ошибку.

– Но куда же они делись? – в ужасе спросил Каден. – Люди ведь не пропадают просто так!

– Эта твоя уверенность, – отозвался Тан, – когда-нибудь может стоить жизни тысячам людей.

– Лишь позже люди узнали, что врата принадлежат силе, еще более древней, чем кшештрим, – сказал Нин. – Они принадлежат Пустому Богу. Он забрал этих людей.

Каден поежился. В отличие от Ананшаэля или Мешкента, старые боги не участвовали в делах людей, а Пустой Бог был старейшим из них. Несмотря на то, что Каден провел последние восемь лет, служа этому древнему божеству, он до сих пор по-настоящему не размышлял над его могуществом. Большинство монахов, казалось, думали и отзывались о нем скорее как о некоем абстрактном принципе, нежели о сверхъестественной силе, обладающей собственной волей и образом действий. Мысль о том, что Пустой Бог может касаться мира людей, может поглощать целые легионы, внушала беспокойство – и это еще мягко сказано.

Настоятель, между тем, продолжал:

– Это не так уж удивительно. Когда кто-либо использует врата, пространство, разделяющее это место и, скажем, Аннур не просто сокращается: оно становится несуществующим. Человек в буквальном смысле проходит сквозь ничто – а ничто является владениями нашего господина. Очевидно, его оскорбляет вторжение на его территорию.

Настоятель прервался, и на протяжении долгого времени оба старших монаха просто сидели, пристально глядя на Кадена, словно ожидали, что он закончит рассказ.

– Существует какой-то способ, – наконец произнес он, пытаясь найти ответ. – Кшештрим пользовались вратами, значит, наверняка есть какой-то способ.

Ответа не было. Каден успокоил свое сердце и привел в порядок ум, прежде чем закончить:

– Ваниате. Это имеет какое-то отношение к ваниате. Если мы овладеем им, то станем подобными кшештрим, а кшештрим могли пользоваться вратами.

Наконец, Нин кивнул.

– Человек не может превратиться в ничто, по крайней мере, не полностью. Однако он может культивировать некоторое «ничто» внутри себя. Похоже на то, что бог позволяет проходить через свои врата тем, кто несет в себе пустоту.

– «Хранитель Врат», – проговорил Каден, возвращаясь мыслями к началу разговора. – Так вот почему меня сюда послали. Это имеет какое-то отношение к вратам.

Нин снова кивнул, но заговорил на этот раз Тан:

– Кшештрим не всегда убивали своих пленников. Заинтригованные нашими эмоциями, они оставили себе небольшое количество людей для изучения.

В устах Рампури Тана это звучало необычно: из всех ашк-ланских монахов он казался наименее способным хоть сколько-нибудь придавать значение человеческим чувствам.

– Некоторые из этих заключенных, – угрюмо продолжал Тан, – втайне проводили свои собственные опыты. Они слушали и наблюдали, изучая своих тюремщиков. Они первыми раскрыли тайну врат, а вместе с ней и ваниате. И тогда они поклялись друг другу вырваться из плена, распространить это знание и использовать его для того, чтобы уничтожить кшештрим.

– Это и были первые хин, – медленно произнес Каден. До него постепенно доходило, что это означает.

Тан кивнул.

– Это искаженное слово из древнего языка: «ишшин» – «те, кто мстит».

– Но какое отношение это все имеет к империи и ко мне?

– Терпение, Каден, – вздохнул настоятель. – Сейчас ты услышишь. Когда люди в конце концов одержали верх над кшештрим, эта победа в значительной степени была сочтена заслугой ишшин. И хотя война закончилась, ишшин продолжали сторожить врата, поскольку были убеждены, что их враги не побеждены полностью, но лишь временно бездействуют.

– На это были причины, – вмешался Тан. Его голос звучал сурово. – Наши люди выслеживали кшештрим еще столетия спустя после того, как война завершилась. Но потом мы стали забывать.

Нин подтвердил его правоту легким наклоном головы.

– Годы шли, становясь веками, и постепенно ощущение насущности задачи стало пропадать. Некоторые вообще забыли о кшештрим. А тем временем новые поколения ишшин открыли для себя тихую радость жизни, проводимой в поиске ваниате. Они начали почитать Пустого Бога самого по себе, а не только с целью отомстить давно исчезнувшим врагам. Отложив в сторону клинки и доспехи, они нашли для себя менее… воинственные занятия.

– Не все, – вмешался Тан.

– Даже ты, старый друг, в конце концов пришел сюда. Невозможно вечно гоняться за призраками.

Тан поджал губы, но промолчал.

– Наш путь нелегок, – продолжал настоятель, – и по мере того как важность нашей миссии понемногу ускользала, все меньше и меньше молодых людей присоединялись к ордену. Были, однако, и такие, кто не забыл нашу отчаянную борьбу за выживание, и видя, как ряды хин редеют, как одни врата за другими остаются без присмотра, эти монахи стали опасаться, что кшештрим могут вернуться. Именно в этот момент твой предок Териал занял шаткий трон государства, раздираемого гражданской войной…

– …И именно в этот момент хин бросили поставленную перед ними задачу, – добавил Тан.

– Не бросили. Мы передали ее в другие руки. Аннурское государство стало слишком большим, чтобы его мог контролировать один человек. Страну рвали на части мятежники и претенденты на трон. Териал узнал о существовании врат и осознал, какую силу они скрывают для его собственных политических целей. Императору, который может мгновенно переноситься в любой уголок своей империи, нет нужды опасаться восстания военачальников в дальних регионах или недостоверных реляций от провинциальных правителей. Император, способный воспользоваться вратами, мог принести единство и стабильность на территории целых континентов.

– И он заключил договор с хин, – закончил Каден, чувствуя, как кусочки головоломки становятся на места.

Шьял Нин кивнул.

– Они обещали обучить его тайне врат – ваниате; он в ответ дал слово задействовать свои имперские ресурсы на охрану этих врат от возвращения кшештрим. Монахи хин, давно потерявшие и способность, и желание выполнять свою изначальную задачу, согласились на такой обмен. Начиная с этого времени все наследники рода Малкенианов проходили обучение здесь, у нас. И это не совпадение, что они с тех пор поддерживали непрерывную линию наследования.

– Хранители Врат, – произнес Каден, впервые осознавая значение этого древнего титула. – Мы охраняем врата от кшештрим!

– Должны охранять, – сухо поправил Тан. – Однако память правителей коротка.

– Кое-кто, – сказал Нин, кивая в сторону Каденова умиала, – считает, что хин не должны были передавать свою задачу в другие руки и что императоры пренебрегли взятой на себя ответственностью.

Каден повернулся к Рампури Тану. Тот стоял в тени, скрестив руки на груди; его глаза в тусклом свете казались темными провалами. Он не двигался, не издавал ни звука и не отрывал взгляда от своего ученика.

– Ты не веришь, что их больше нет, верно? – тихо спросил Каден. – Ты готовишь меня не к монашеской жизни и не к управлению империей. Ты готовишь меня сражаться с кшештрим.

На протяжении нескольких мгновений Тан не давал ответа. Его непроницаемый взгляд ввинчивался в Кадена, словно выискивая скрытые в его сердце тайны.

– По всей видимости, кшештрим мертвы, – наконец отозвался он.

– Тогда зачем же вы рассказываете мне все это?

– На случай, если это не так.

## 17

– Она солгала! – снова и снова повторял Валин, впечатывая кулак в столешницу. – Проклятая Кентова сука солгала!

– Отлично, она солгала, – отозвалась Лин. – Ты можешь говорить это сколько хочешь, но вряд ли это поможет.

– Хотя это здорово, когда можешь твердо держаться фактов, – добавил Лейт слишком серьезным тоном, чтобы заподозрить его в том, что он шутит.

Было уже поздно. Большинство солдат разлеглись по своим койкам или, наоборот, ушли куда-то на ночные учения, так что длинное пустое помещение столовой полностью находилось в их распоряжении. Почти все пространство было погружено в темноту – нет смысла тратить масло на освещение комнаты, где никого нет; только в дальнем конце, за открытой дверью, ведущей в кухню, виднелся мигающий свет ламп и слышалось мычание Джареда, ночного повара. Старик напевал, передвигаясь между плитами, на которых жарилась свинина для завтрака и кипел чайник в ожидании солдат, возвращающихся с позднего задания. Лейт зажег лампу и над столом, где сидела их троица, но прикрутил фитиль настолько, чтобы они могли видеть лица друг друга. Пилот сидел, откинувшись на спинку стула и балансируя на задних ножках, подняв голову, он рассматривал потолочные балки. Волосы Лин, все еще сырые после долгого заплыва, блестели в свете лампы.

Она умиротворяюще подняла руки:

– Я не говорю, что ты ошибаешься насчет Анник, но уверен ли ты на сто процентов? Ты говорил, что Фейн потом показал тебе узел, и это был обычный булинь.

Валин напрягся, потом заставил себя сделать глубокий вдох. Она просто пытается помочь, пытается вместе с ним разобраться в фактах.

– Я смог частично развязать его до того, как вырубился, – объяснил он. – В конце я запаниковал, но узел запомнил достаточно хорошо. Он действительно ощущался как обычный булинь, но это был другой узел. У него было две добавочные петли – очень похоже на тот, которым связали веревку на Эми.

– Вообще-то, – заметил Лейт, со стуком опустив передние ножки стула на пол и выпячивая губы, – ни в каких правилах не сказано, что она должна была связать тебя простым узлом. Это очень похоже на Анник – попытаться утопить тебя из принципа.

– Похоже, – согласилась Лин. – Но зачем ей было лгать насчет этого?

Лин по-прежнему не была убеждена, что за смертью Эми стояла Анник, и ее нежелание принять очевидную реальность начинало раздражать Валина. Обычно Лин была объективной и здравомыслящей, но в смерти Эми было что-то такое, что словно бы заслоняло ей зрение. Лин была убеждена, что по самой своей природе это преступление могло быть совершено только мужчиной.

– Потому что она знает! – взорвался он. – Это единственное объяснение! Она знает, что мы нашли Эми – сейчас об этом, наверное, знает уже весь Крючок. И если у нее есть в голове хоть какие-то мозги, то она смогла сообразить, что мы ходили в «Черную шлюпку», чтобы задавать вопросы.

– И что из того? – не сдавалась Лин. – Теперь она убьет нас всех четверых? Может, еще и Рианну, просто для комплекта? Да даже если бы она действительно убила Эми, это был бы совершенно бредовый способ замести следы!

– Мы ведь говорим об Анник? – спросил Лейт, приподняв бровь. – Вообще-то с ее стороны это было бы как раз довольно взвешенным решением.

– Я не хочу сказать, будто уже все вычислил, – продолжал Валин. – Я только хочу сказать, что здесь слишком много совпадений, чтобы их игнорировать. Может быть, она даже имеет какое-то отношение к…

Лин метнула на него резкий взгляд, и он прикусил язык. Он собирался сказать, что снайперша могла иметь какое-то отношение к заговору против него, а это означало, что она могла что-то знать о смерти его отца, об угрозе, нависшей над Каденом… Но ведь никому, кроме Лин, не было известно о том, что поведал ему умирающий эдолиец. То, что сейчас он едва не проговорился перед Лейтом, показывало, насколько сильно он вымотался.

– Имеет какое-то отношение к чему? – переспросил Лейт.

– К тому, что случилось с моим луком, – поспешно отозвалась Лин. – На последнем снайперском испытании он переломился пополам, прямо посередине! Валин думает, что его мог кто-то подпилить.

Лейт перевел взгляд с нее на Валина и пожал плечами.

– Скоро Проба. Еще немного, и здесь начнут ломаться люди, не только луки.

– Это если мы доживем до этой Кентовой Пробы, – заметил Валин.

Он повернулся к Лин:

– Я говорю только, что надо составить список. И после этого ты сможешь мне сказать, не кажется ли тебе, что руки Анник залиты кровью, как пол на бойне.

– Хорошо, – ответила Лин, блеснув глазами в свете лампы. – Давай составим список.

Кеттрал придавали огромное значение спискам. У них имелись списки на все случаи жизни: осмотр птицы перед полетом, закладка подрывного заряда, посадка на корабль – все проходило по определенному распорядку. В голове у Валина вновь зазвучал монотонный голос пожилого Георга-Дубильщика в лекционном зале: «Люди допускают ошибки. Солдаты допускают ошибки. Все остальные на этом Шаэлевом островке забивают ваши тупые крошечные головенки идеями насчет спонтанности, приспособления к условиям, принятия решений на лету. – Он сплюнул. – Принятие решений на лету – верный способ допустить ошибку. Списки не допускают ошибок».

Голос Георга мог за несколько мгновений усыпить целую комнату кадетов, однако этот человек летал на задания, пока ему не стукнуло хорошо за шестьдесят, так что Валин старался внимательно слушать то, что он говорит.

«А знаете ли вы, идиотики, как в списке добавляются новые пункты? Солдат умирает. Потом мы разбираемся, почему это произошло. Потом мы меняем список. Так что учите списки, мать вашу!»

К несчастью, для того чтобы вычислить в своих рядах предателя и убийцу, не существовало списков, не было намеченного распорядка. Впрочем, внести в это дело немного логики в любом случае не помешало бы.

– Во-первых, – начал Валин, отгибая палец, – мы знаем, что Эми в то утро, когда ее убили, собиралась встречаться с кем-то из кеттрал. Во-вторых, эта встреча была назначена в трактире Менкера. В-третьих, по словам Юрена, у Менкера тем утром не было других кеттрал, кроме Анник. В-четвертых, Анник – отмороженная сука…

– Четвертый пункт, как мне кажется, скорее относится к чувствам, чем к логике, – вставила Лин.

– …В-пятых, то, как была убита Эми, предполагает профессионализм и полное отсутствие моральных принципов – качества, свойственные кеттрал. В-шестых, и на чердаке, где была убита Эми, и на корабле, с которого меня сегодня бросали за борт, фигурировал один и тот же нестандартный булинь. В-седьмых, Анник попыталась утопить меня спустя полтора дня после того, как мы нашли тело и начали задавать вопросы.

«И наконец, в-восьмых, – добавил Валин про себя, – существует заговор, целью которого является перебить всю мою семью и захватить трон!»

– Вообще-то при такой подаче она действительно выходит не очень похожей на жрицу Эйры, – заметил Лейт.

– Ну хорошо, – вздохнула Лин, устало кивая. – Я согласна, все это выглядит довольно подозрительно. Однако я все равно не вижу смысла в действиях Анник. Зачем ей было убивать Эми? И почему таким ужасным способом?

– На этот вопрос я не могу ответить.

– Полагаю, обыкновенная склонность к разнузданному насилию не является достаточным поводом? – спросил Лейт.

Валин нахмурился. Возможно, он копал слишком глубоко. Даже если Анник действительно убила Эми, возможно, это убийство не имело ничего общего с заговором против его семьи. Казалось вполне правдоподобным, что снайперша могла связать и убить человека, просто чтобы попрактиковаться. Другое дело, что убийства проститутки, едва вышедшей из девчоночьего возраста, для практики было маловато. И это по-прежнему не объясняло узел, из-за которого он едва не утонул сегодня утром.

– Мне кажется, нам просто нужно больше информации, – предположила Лин.

Валин медленно кивнул.

– И я знаю одно хорошее место, где можно ее поискать.

* * *

Теоретически в том, чтобы обыскать чужой сундук, не было ничего сложного. Каждый из пяти бараков внутри представлял собой одно длинное помещение, а запирать свои вещи на замок кадетам не позволялось. Проблема была лишь в том, что в бараке постоянно кто-то был – один вернулся с ночной пробежки, другой прилег вздремнуть перед «месиловом». Если бы Лин запросто начала копаться в чужих вещах, в ее сторону тут же обратилось бы несколько взглядов и повернулось бы несколько голов. Поэтому Валину несколько дней приходилось носить в себе грызущее его беспокойство, сосредоточившись на тренировках, учебе и подготовке к грядущей Пробе. Вечером каждого дня они с Лейтом, Гентом и Лин собирались в своем углу столовой, чтобы обменяться бесполезными наблюдениями и подозрениями, а на самом деле просто выжидая, пока Лин сумеет найти способ заглянуть в сундук Анник.

Этим вечером, однако, Лин запаздывала. Валин взглянул в окошко на луну, прикинул ее высоту над горизонтом и покачал головой.

– Не нервничай, – сказал Лейт. – С Лин все будет в порядке.

– Конечно, – отозвался Валин.

Тем не менее он не мог перестать барабанить пальцами по поверхности стола. Ха Лин была тяжелее Анник и эффективнее в схватке, если борьба велась на кулаках и ножах. С другой стороны, исход боя чаще всего решался одним простым правилом: тот, кто бьет первым, уходит относительно целым. Валина беспокоило то, что в решающий момент Лин могла засомневаться. Анник-то сомневаться не будет.

– Тебе стоило бы подумать о себе! – добавил Лейт, помахивая стаканом. Хотя в стакане была обычная вода, пилот вел себя так, словно сидел в пивной, а в руках держал кружку с элем. – Это ведь тебе завтра назначено выступать против Анник в снайперском состязании.

– Спасибо за напоминание, ты меня очень утешил.

– Иди в задницу!

– И за дружелюбие.

– Просто пытаюсь внести в разговор нотку здорового реализма.

Валин снова покачал головой. Он был более или менее согласен с Лейтом, но это не особенно помогало. Валин был неплохим стрелком и довольно хорошо управлялся с луком, даже по меркам кеттрал, но Анник, забери ее Шаэль, стреляла прямо-таки с нечеловеческой быстротой. До сих пор она проиграла лишь одно снайперское состязание, да и то в нем ее соперником был Балендин, так что Валин был почти уверен, что лич нашел какой-то способ повернуть дело в свою пользу.

Не особенно утешало и то, что если ты выступал против Анник, то в результате чаще всего оставался с подбитым глазом, разбитой челюстью или выбитым зубом. Ничто из этого не входило в условия состязания – предполагалось, что участники просто подбираются как можно ближе к колоколу, чтобы выстрелить в него раньше своего противника, – однако для Анник было предметом особой гордости достать стрелой сперва колокол, потом одного из инструкторов, кишевших вокруг поля со своими длинными подзорными трубами, а потом и другого участника. Она использовала тупые учебные стрелы – кеттрал называли их «глушилками», – однако такой стрелы было вполне достаточно, чтобы выбить зуб или отправить человека в нокдаун. Годом раньше несколько кадетов направили жалобу командованию. Если Анник настолько хорошо стреляет, что может выбирать свою цель, говорили они, то ей должно хватить умения, чтобы попадать в грудь, а не в лицо. Ответ Анник, принятый инструкторами с определенным садистским удовольствием, гласил, что, если люди, отправившие жалобу, не хотят, чтобы им стреляли в лицо, они должны научиться не высовывать свои лица туда, где их можно достать стрелой.

– До Пробы осталось совсем немного, – сказал Лейт. – Я бы на твоем месте попытался как-то отказаться от участия.

– Отказаться невозможно.

– Всегда есть какой-то способ. Я уже пять лет занимаюсь тем, что уворачиваюсь от всякого дерьма. Именно поэтому я стал пилотом.

– Ты стал пилотом потому, что любишь скорость и ненавидишь бегать.

– Говорю же, я умею уворачиваться от всякого дерьма. – Лейт улыбнулся, потом посерьезнел. – Но вообще-то, Вал, если Анник действительно пытается тебя убить из-за того, что ты знаешь насчет Эми, тебе и правда не стоит оказываться с ней на одном стрельбище.

Валин и сам думал примерно так же, но он скорее дал бы отправить себя первым же кораблем к Шаэлю, чем позволить другому кадету, пусть даже убийце, отпугнуть его от участия в тренировочном задании.

– За состязанием будут наблюдать двое инструкторов с подзорными трубами, – напомнил он товарищу. – С ее стороны будет безумием пытаться пристрелить меня при них.

– Как знаешь, – пожал плечами Лейт. – Если что, плесну эля на твою могилку.

Он сказал это в шутку, но его слова напомнили о той ночи, когда они похоронили Эми. Лейт сделал большой глоток из своего стакана, поморщился, словно желая, чтобы там была не вода, а что-нибудь покрепче, и оба погрузились в угрюмое молчание.

Примерно в таком виде и застала их Лин, когда наконец ворвалась в зал столовой.

– Я кое-что нашла! – сообщила она, сверкая глазами.

Валин жестом пригласил ее сесть и бросил взгляд через плечо, желая удостовериться, что в столовой, кроме них, никого нет.

– Знаете, что эта девица держит в своем Кентовом сундуке? – спросила Лин, усаживаясь на скамью рядом с Лейтом.

– Послания безответной любви? – предположил пилот.

Лин подавилась смехом.

– Не угадал! Попробуй еще раз.

– Младенца-сиротку, которого она тайно, но с любовью выкармливает в надежде на его выздоровление?

– Стрелы! – сказала Лин.

– Просто стрелы? – Валин был обескуражен. Это не выглядело таким уж откровением.

– Их там, наверное, больше тысячи, – продолжала Лин. – Она их делает сама. Обстругивает древки, сама кует наконечники в кузнице, даже делает оперение из каких-то специальных перьев – северный черный гусь или еще какое-то дерьмо. У нее их там столько, что хватит несколько раз перебить все население островов. Я чуть было не бросила затею все это перерывать.

– Что ж, едва ли стоит удивляться, что лучший снайпер среди кадетов питает слабость к стрелам, – высказался Лейт.

– Но там было и кое-что еще, – заметил Валин, прочтя это в глазах Лин.

Она мрачно кивнула, потом, порывшись в кармане своего мундира, вытащила оттуда что-то золотистое и бросила через стол Валину. Он поймал предмет и недоуменно уставился на него. Это была прядь волос – тонких, мягких, светло-соломенного цвета.

– Это что… – начал он, хотя уже знал ответ.

К тому времени, как они нашли Эми, ее тело успело превратиться в отвратительный гниющий труп: плоть обвисла на костях, язык объеден мухами, глаза уже начали разлагаться в глазницах. Однако волосы девушки – мягкие, цвета выгоревшей соломы – буквально светились в бледном свете луны.

– Хал всемогущий! – выдохнул Лейт. – Чтоб я сдох не пожрамши!

Однако сколь бы увлекательным ни было это открытие, обсудив возможные варианты объяснения, друзья поняли, что оно, собственно, не говорит им ничего определенного. Анник и Эми были знакомы. Ну и что?

– Может быть, это трофей, – предположил Лейт.

– По-твоему, Анник из тех людей, которые хранят трофеи? – возразила Лин.

– Может быть, ей зачем-то нужно было доказательство, – сказал Валин. – Доказательство того, что она убила Эми.

– Дерьмовое же это доказательство, – парировал Лейт. – Вот голова была бы доказательством! Если ты показываешь голову убитого, есть шанс, что это ты его убил. Рука – тоже неплохое доказательство, но волосы?

Он развел руками.

– Кроме того, – добавила Лин, подбирая локон и снова рассматривая его, – что они могут кому-либо доказать, когда они засунуты на дно ее сундука?

Чем больше предположений они высказывали, тем больше Валин осознавал тщетность этих попыток. Как заметила Лин, Анник даже не обязательно сама отобрала у Эми волосы – кто-нибудь мог дать ей их, например, чтобы указать на жертву. Они не могли быть уверены и в том, что она вообще была на Крючке в тот день, когда убили Эми; кроме свидетельства Юрена, на это ничто не указывало. К тому времени, когда огарок в лампе догорел до основания, Валин был уже готов вломиться к Анник в барак, предъявить ей волосы и потребовать объяснений.

– О да, это отличный план, – сухо отозвался Лейт. – Уверен, она с радостью разъяснит все твои недоумения.

Валин, усталый и раздраженный, отмахнулся от него.

– Ты прав, ты прав! Ты прав, разрази меня Шаэль!

– Все-таки это шаг, – сказала Лин, кладя руку Валину на плечо.

Он почувствовал сквозь ткань ее ладонь, сильную и нежную одновременно. Она встретилась с ним глазами.

– «Никто не может пробежать тысячу лиг, – произнесла она, цитируя Гендрана, – но любой может сделать шаг, а за ним еще один».

– Следующий шаг, который я сделаю, будет направлен к моей койке, – зевнул Лейт, потягиваясь словно кошка. – Меня ждут предрассветные учебные полеты уже через пару колоколов.

Валин кивнул пилоту.

– Мы погасим лампу и тоже отправимся за тобой.

Лейт с ехидной усмешкой перевел взгляд с Лин на Валина.

– Никогда не поздно малость пощекотать друг у друга в штанишках, я понимаю.

– Иди пощекочи сам себя, Лейт, – резко отозвалась Лин. Они все были вымотаны, однако напряжение в ее голосе удивило Валина.

– Похоже, у меня нет других вариантов, – пилот пожал плечами, опустив взгляд на свою правую руку.

– Ты имеешь в виду, теперь, когда твоя шлюха мертва?

При этих словах Лин улыбка замерла у Лейта на лице.

– Она не была моей шлюхой.

– Ну разумеется. Это самое приятное, когда имеешь дело с наемным инструментом – если он ломается, тебе это до лампочки. Если бы Эми действительно была твоей, возможно, ты бы лучше о ней позаботился.

Валин поднял руку, чтобы остановить ее, но прежде чем он успел заговорить, Лейт сделал шаг вперед. Обычное добродушие пилота испарилось, словно масло из выгоревшей лампы.

– Не знаю, каким образом я вдруг оказался злодеем в этой истории, – проговорил он мягким голосом, сверкая глазами, – но не обвиняй меня только потому, что чувствуешь себя виноватой.

– Я? Чувствую себя виноватой? – взвилась Лин.

– Ах да, конечно. Я и забыл! Ты же всего-навсего покупала у нее фрукты. Ты никогда не покупала у нее секс. – Лейт с деланым смирением воздел ладони кверху. – И много ты ей платила? Несколько медных светильников? Этого было достаточно, чтобы она могла обеспечить себя едой? Достаточно, чтобы она могла перестать ходить на панель?

Лин молчала, отказываясь отвечать. Ее лицо было непроницаемым, словно закрытая книга.

– Прежде чем показывать пальцами на других, спроси лучше себя: что ты сделала, чтобы жизнь Эми стала лучше?

Глаза Лейта горели. Прежде чем Валин успел сказать что-нибудь успокаивающее, пилот развернулся на каблуках и, громко топая, вышел из столовой.

Долгое время после того, как смолкли отзвуки хлопнувшей двери, Валин и Лин сидели среди колышущихся теней в свете гаснущей лампы. Через какое-то время она протянула руку через стол, взяла его ладонь и переплела с ним пальцы. В темноте ему не было видно ее лица, но он крепко сжал ее руку.

– Я просто не могу… – начала она и снова замолчала.

Валин не был уверен, что она хотела сказать, но почувствовал ее эмоции – глубокое, тошнотворное чувство беспомощности, стоявшее за словами. Казалось невероятным, что кто-то мог убить невинную девушку, связать ее и подвесить, словно свинью на бойне, оставив истекать кровью – и все это в двух шагах от Гнезда. И кеттрал не только не смогли ее спасти – судя по всему, кто-то из братьев и сестер Валина по черному мундиру совершил это убийство.

– Мы разберемся, – мягко сказал он, убеждая не только Ха Лин, но и себя. – Вот увидишь.

Она скользнула на скамью рядом с ним, и какое-то время они сидели бок о бок – пальцы переплетены, тела раздельно. Валин чувствовал тепло ее тела, но в темноте она казалась отчужденной, окаменелой.

– Есть еще кое-что, – наконец вымолвила она. – Возле бараков я встретила Балендина. Или… это он встретил меня.

Валин напрягся, но Лин продолжила прежде, чем он ответил:

– Это выглядело странно. Он казался каким-то нервным, почти испуганным. Сказал, что хочет рассказать мне что-то про Сами Юрла.

– Про Юрла? – озадаченно переспросил Валин. – И что же?

– В том-то и дело. Он не сказал. Сказал, что что-то, что я должна увидеть своими глазами. Что это очень важно.

Валин нахмурился.

– Мне это не нравится.

– Еще бы. И все же… если он знает что-то про Юрла, какую-нибудь улику… Тот, кто убил Эми, не обязательно сделал это в оди-ночку.

– Юрл и Анник?

Валин попытался мысленно сопоставить эту неподходящую друг другу пару. У Сами Юрла среди кадетов имелась своя банда прихлебателей, но снайперша никогда к ней не принадлежала.

– Если Балендин обнаружил что-то подобное, – настаивала Лин. – Убийство…

– …он должен идти прямиком в командование.

– За исключением случая, если у него есть причина не делать этого.

Валин испустил глубокий вздох. Он вдруг понял, что устал – и это не была обычная, честная вымотанность, неизбежная после долгого месяца тренировок. Все эти постоянные поиски, догадки, контрдогадки, оглядки через плечо, сомнение и недоверие утомили его до полного отупения. Если одно яблоко оказалось гнилым, следовало предположить, что и остальные тоже с изъяном – но рассуждая так, можно было и умереть с голоду.

– Ну хорошо, – проговорил он, потирая глаза костяшками пальцев. – Но почему он пришел с этим к тебе?

– Может быть, он знает, что мы нашли тело Эми. И знает, что я скорее послушаю его, чем ты.

Валин хмыкнул.

– Спорный вопрос. У тебя характер взрывоопаснее.

– Может быть, он просто ненавидит меня немного меньше, чем тебя. У тебя дар вызывать к себе… неприязнь.

– И что же, после всех этих лет, что Балендин у Юрла на побегушках, теперь он хочет мириться? Бросить сынка атрепа ради того, чтобы дружить с нами?

– Может, и так, – отозвалась Лин. – Уделывать кадетов на ринге – это одно; выследить шлюху и порезать ее на кусочки на чердаке – совсем другое. Может быть, в нем все же есть капелька порядочности.

Впрочем, ее тон говорил, что она не считает это особенно вероятным. Порядочность… Странное слово, когда речь идет о людях, обученных убивать ударом ножа в спину.

– В таком случае мы пойдем вдвоем, и оба посмотрим, что он там такое хочет тебе показать, – решительно сказал Валин. – Если он не против поделиться с одним, может поделиться и с двумя. Обещаю, что выслушаю все, что он скажет.

– Не получится, – ответила Лин. – Это будет завтра утром, во время твоего стрелкового состязания.

Валин выругался.

– Ну хорошо, скажи ему, что мы не сможем посмотреть на это утром.

– Мне кажется, это не вещь, – задумчиво отозвалась Лин. – Мне кажется, это какое-то событие. Он хочет, чтобы я увидела, как Юрл что-то делает.

Валин сжал кулак, потом разжал.

– Где это будет?

Вопрос отозвался горечью у него во рту. Он не доверял Балендину, не доверял этому внезапному приступу чистосердечия. Восемь лет лич подманивал и избивал чуть ли не каждого из кадетов на островах, не считая Сами Юрла и его свиты. Когда была возможность сжульничать, он жульничал. Когда можно было солгать, он лгал. При мысли о том, что Лин должна отправиться куда-то вместе с ним, чтобы смотреть на какое-то тайное действо, у Валина внутри все сжималось. Хотя, конечно, клинок режет обеими сторонами, и если Балендин от природы был предателем, то мог предать и Сами Юрла, точно так же, как любого другого.

– Где? – снова спросил он.

– На Западных Утесах.

Западные Утесы представляли собой кусок бесплодной, пересеченной ущельями территории в северо-западном конце Карша. Несколько колючих кустиков, немного травы, неплохой вид на центр острова; также здесь со стороны океана гнездилось несколько морских птиц, а в скалах можно было найти интересные ракушки, оброненные чайками. Больше ничего интересного здесь не было.

– Что там может быть такого, что он хотел бы тебе показать?

– Именно это я и собираюсь выяснить, – ответила Лин с ноткой раздражения в голосе. Потом добавила, смягчив тон и сжав его руку: – Не беспокойся, Вал. Я возьму с собой боевые клинки и буду осторожна.

Валин медленно выдохнул.

– Там, наверху, ты будешь всего-навсего в миле от стрельбища, – сказал он.

Эта мысль несколько успокоила его: он только сейчас понял, что в глубине души ожидал услышать, что Лин встречается с Балендином в какой-нибудь заброшенной хибаре на Крючке. Разумеется, большой разницы все равно не было – какая-нибудь пакость могла случиться среди утесов точно так же, как и на тесном чердаке. Но все же мысль о том, что Лин по-прежнему останется на Карше, что она будет находиться всего в нескольких минутах быстрого бега от стрельбища, помогла ему расслабить мышцы живота.

– Ну хорошо, – наконец произнес он. – Шаэль свидетель, не доверяю я этому подонку, но и ты тоже далеко не дитя.

Она так и не отняла свою руку, и он внезапно остро ощутил эту мягкую тяжесть, нежное пожатие ее покрытых мозолями пальцев… После ухода Лейта они остались в столовой одни, и в первый раз с того момента, как Лин села рядом с ним на скамью, он посмотрел на нее прямо, пытаясь различить в темноте тонкие черты ее лица.

– Просто я боюсь за тебя, – тихо заключил он. Можно было сказать и больше, гораздо больше, но у него не было подходящих слов.

Лин смотрела на него, казалось, очень долго. Потом без всякого предупреждения наклонилась к нему и прижала свои губы к его губам. Поцелуй был теплым, жестким и мягким в одно и то же время. Валину доводилось спать с женщинами – но это все были проститутки с Крючка, и полученный опыт почему-то не вызывал у него большого энтузиазма. Но сейчас… это было нечто совершенно другое.

Ему показалось, что прошла целая вечность. Наконец Лин оторвалась от него.

– Прости, я… мне не следовало этого делать.

– Конечно, не следовало, – отозвался Валин, смущенный, но неожиданно очень счастливый. Его усталость как рукой сняло, по крайней мере на время. – Это должен был сделать я еще давным-давно.

Лин широко улыбнулась, встала и легко потрепала его по щеке.

– Посмотрим, что такое Балендин собрался мне показать. А ты постарайся не дать Анник слишком сильно попортить твое красивое личико на завтрашнем состязании!

Прежде чем Валин успел ответить, она повернулась к выходу. Он все еще улыбался, когда дверь закрылась за ней. Конечно, Лин не могла ему принадлежать ни в одном из общепринятых смыслов. Кеттрал не заключали браков, и немногочисленные нелегальные связи, существовавшие на островах, тщательно скрывались, глубоко погребенные так, чтобы они не могли помешать тренировкам или военным действиям. Тем не менее их могло ожидать какое-то будущее – жизнь, в которой они летали бы в составе одного крыла, каждый день работали бок о бок, может быть, даже состарились бы вместе, при условии, что ни один из них не схлопочет стрелу в спину. Это было немного, но на недолгий момент Валин позволил себе предаться мечтам.

А потом прозвонил колокол к третьей вахте, рывком выдернув его из размышлений, и вокруг снова сгустились темнота и тишина, плотная, словно вода, в которой он чуть было не утонул несколькими днями раньше.

## 18

Солнце висело высоко в небе и светило во всю мочь. Это было плохо. Это давало наблюдателям отличный шанс обнаружить его. Погода стояла безветренная, и это тоже было плохо. Легкий ветерок с океана мог бы заглушить случайные звуки, такие как шорох мелких камушков под его телом, прижимающимся к земле. День был жарким, жарче, чем обычно весной, и в этом тоже не было ничего хорошего. Пот градом катился у него со лба, жег глаза и мешал смотреть. Ему отчаянно хотелось утереться, но лишние движения были проклятием для снайпера. Поэтому он просто помигал глазами, прищурился и продвинулся еще на несколько дюймов по неглубокой ложбинке. Ложбинка тоже была выбрана неудачно.

Стрелковые состязания могли проводиться в любом месте на островах, но излюбленным местом инструкторов был кусок земли возле северного берега Карша, где поверхность резко поднималась вверх, заканчиваясь известняковыми утесами, обрывавшимися в море. Земля здесь была разбита сотней трещин, от крошечных бороздок до глубоких ущелий, словно Пта, Владыка Хаоса, взял весь остров в свою могучую длань и швырнул вниз, разбив о поверхность океана.

Наверху, на утесах, располагалась платформа наблюдателей – водруженная на подпорки деревянная конструкция, где находился бронзовый колокол величиной с человеческую голову. Сама задача была проще простого: подобраться к колоколу на достаточное расстояние, чтобы достать его выстрелом, и затем так же незаметно убраться восвояси. На практике же это было почти невыполнимо. На платформе стояли инструкторы Гнезда, вооруженные подзорными трубами, обшаривая окружающую местность в ожидании, когда очередной кадет совершит ошибку, хоть на мгновение оказавшись на виду.

Единственное укрытие предоставляли заросли местного кустарника и складки рельефа, и Валину за первые три года не удавалось подобраться к платформе и на полмили, не говоря уже о расстоянии, достаточном, чтобы выстрелить в колокол. Впрочем, в последнее время он начал делать некоторые успехи.

Разумеется, успех для кеттрал имел двоякие последствия. Успех означал, что тренировки стали для кадета слишком легкими, а это в свою очередь означало, что вскоре они станут значительно тяжелее. Одно дело, когда ты пробираешься через кусты в одиночку, имея сколько угодно времени, чтобы подобраться к колоколу, и совсем другое, когда ты делаешь это одновременно с кем-то еще, пытаясь не попасться на глаза не только наблюдателям, но и ему, и к тому же постоянно выжимая из себя еще немного скорости, чтобы успеть к колоколу первым. Но хуже всего – это когда ты соревнуешься с Анник. Молодая снайперша достигла такого совершенства, что в прошлом году ее выставляли уже против старших кадетов. Сейчас, однако, группа Валина сама приближалась к Халовой Пробе, и кадетов старше них просто не было.

«Когда тебе не везет, никакие тренировки не помогут», – подумал Валин.

Он повернул голову, не отрывая ее от каменистой почвы, чтобы посмотреть в западном направлении. Камни впивались в его плечо и грудь, острые осколки рвали черную униформу, а жалкая канавка, по которой он полз, оказалась чересчур узкой для выгнутого лука его арбалета, который застрял на повороте и разодрал ему живот. Кеттрал учили обращаться с самым разнообразным стрелковым оружием, но для снайперских целей не было оружия лучше арбалета. В отличие от обычного лука, из него можно было стрелять в позиции лежа, и единственным необходимым для этого движением, после того как ты его взвел, было нажатие пальца на спусковой крючок. Но разумеется, это означало, что ты должен был таскать эту Кентом клепанную штуковину за собой.

В довершение всех его проблем Валин понятия не имел, где находилась Анник. Он, конечно, и не ждал этого. Ему с головой хватало необходимости держаться незаметно, чтобы не попасться на глаза наблюдателям; он не собирался еще и охотиться за своей соперницей. В любом другом состязании он не дал бы и половины коровьей лепешки за информацию о том, где находится другой снайпер – но это было не любое другое состязание. Анник находилась где-то поблизости и подбиралась к нему так же несомненно, как и к колоколу. Несмотря на то, что он говорил Лин предыдущей ночью, лопатки Валина зачесались при этой мысли. Единственным утешением было то, что солнце, жара и неровная поверхность наверняка доставляют ей столько же неудобств, сколько и ему.

«Что ж, в таком случае надо двигаться».

Рассчитывая на то, что убогая расщелина поможет ему подобраться на расстояние выстрела, он полз по ней все утро, соблюдая достаточно осмысленный темп – один-два шага в несколько минут. К несчастью, по мере того как он поднимался в гору, ложбинка становилась все мельче и мельче и в конце концов практически перестала давать какое-либо укрытие. Сейчас ему достаточно было приподнять голову на малейшую долю дюйма, чтобы увидеть деревянную конструкцию башни наблюдателей и сверкающее размазанное пятно свисающего с нее колокола – в пятистах шагах от себя. Все еще слишком далеко, чтобы можно было стрелять.

Он прикинул возможность вернуться и начать сначала. Это было бы правильным решением, если бы все остальные факторы были равны – но они определенно не были равны. Было недостаточно просто незаметно выбраться на позицию; необходимо было сделать это быстро. Около восьми шагов практически без прикрытия – несколько жидких кустиков и пучки жесткой травы, – но если удастся преодолеть их так, чтобы его не засекли, то дальше можно будет затаиться за рядом валунов, может быть, даже подползти вдоль них поближе. План был рискованный, но, с другой стороны, все действия кеттрал были связаны с риском: даже просто быть кеттрал – уже достаточно рискованная вещь. На островах никто не учил тебя избегать риска; тебя учили его оценивать, выискивать возможности, действовать, опираясь на неопределенность.

Впрочем, в данный момент Валин не чувствовал в себе большого желания оценивать и искать возможности. Анник была где-то рядом, и она-то не тратила время на колебания из-за каких-то возможностей; ну разве что ему действительно очень повезло.

– А, Шаэль с ним со всем! – буркнул Валин, поднялся на четвереньки и опрометью ринулся вперед, карабкаясь по камням, стараясь держаться как можно ближе к земле и в то же время двигаться как можно быстрее. У него ушло около пятнадцати ударов сердца на то, чтобы ужом проползти по грязи и мелким камушкам, и хотя его сердце колотилось как бешеное, каждый удар, казалось, растягивался на целую вечность. В конце концов он рухнул на землю спиной к массивному известняковому валуну, потом перекатился на правый бок – так, чтобы между ним и открывающимся к югу пространством оказалась покрытая густой листвой ветка огнелиста. Лишь обеспечив себе достаточное прикрытие, он сделал паузу, чтобы перевести дух. Наблюдатели не засвистели в свисток. Анник не достала его стрелой. Валин расплылся в широкой улыбке. Все-таки иногда стоит идти на риск.

На протяжении следующего часа он осторожно подбирался все ближе и ближе к платформе наблюдателей, маневрируя среди кустов и пучков низкой травы, мелких ложбинок и каменистых уступов. Если он поднимал голову достаточно высоко, то мог ясно видеть колокол – а также двоих инструкторов, стоящих по сторонам от него и обшаривающих территорию своими подзорными трубами.

«Ну давай же, Хал, – молился он, дюйм за дюймом пробираясь вперед через каменное крошево. – Осталось совсем чуть-чуть!»

Арбалет, который он тащил с собой, был громоздким, но бил далеко – в безветренную погоду Валин попадал из него в цель больше чем за сотню шагов.

«Займи чем-нибудь Анник еще хоть ненадолго!»

Он полз вперед под прикрытием наклонного уступа, когда с платформы наблюдателей донесся резкий вскрик. Валин рискнул выглянуть из-за укрытия: один из двух инструкторов – Андерс Саан, судя по голосу, – бранился как матрос, держась рукой за грудную клетку.

– А-а, Шаэль побери! – рявкнул Валин, рванувшись вперед.

Судя по всему, Анник вышла на дистанцию поражения и сразу же принялась за работу. Несколькими мгновениями позже второй наблюдатель на платформе тоже перегнулся пополам – его черный силуэт дернулся так, словно его пырнули ножом. Стрелы-«глушилки» не могли убить, и Анник из уважения к инструкторам целилась им в туловище, а не в лицо; и тем не менее затупленный арбалетный болт бил весьма болезненно.

Валин стиснул зубы. Перед тем как стрелять в колокол, Анник понадобится перезарядить арбалет. Это значит, что она должна будет вновь натянуть лук при помощи заводной рукояти, вложить в паз новый болт и снова принять боевую стойку. Имелся ничтожно малый шанс, что он сможет использовать это время для собственного выстрела, особенно сейчас, когда наблюдатели технически не могли участвовать в происходящем. У нее уйдет по меньшей мере сорок секунд, чтобы…

Стрела расколола камень в нескольких дюймах от его головы и упала на гравий, словно дохлая птичка. Валин уставился на нее. Анник не могла перезарядить арбалет так быстро! Надо было зацепить тетиву, повернуть храповик… Никто не мог перезарядить арбалет с такой скоростью!

«Ну а она смогла, ты, Кентом клятый идиот!» – прорычал он сам себе, стремительно перекатываясь налево в попытке обеспечить хоть какую-то преграду между собой и тем направлением, откуда был произведен выстрел. Он свалился в крошечную ложбинку как раз в тот момент, когда еще одна стрела стукнулась в землю прямо над ним.

Стрела.

Арбалет не стреляет стрелами – он стреляет болтами. Анник успела так быстро перезарядиться потому, что она стреляла из обычного лука – хотя как она ухитрялась делать это из положения лежа, Валин не имел понятия. Но это было неважно. Она загнала его в угол и несомненно перебиралась на новую позицию, откуда сможет его видеть, пока он лежит здесь, беспомощный. Не пройдет и минуты, как следует ждать нового выстрела. Логичным решением в данной ситуации было бы сдаться. Снайперша несомненно выиграла состязание – она могла прозвонить в Кентов колокол в любой момент по своему выбору. Однако что-то в Валине бунтовало против того, чтобы вот так опустить руки. Для Анник игра была не окончена до тех пор, пока она не перестреляет всех, находящихся на поле, а если игра была не окончена, значит, он все еще мог выиграть. Валин принялся на четвереньках выбираться из ложбины. Нужно только доползти до…

Еще одна стрела скользнула в пыли непосредственно рядом с ним. Девчонка действовала быстро, но ее обычная точность ей изменяла. Валин собрался было улыбнуться – похоже, даже у Анник бывают неудачные дни, – но в этот момент взглянул на стрелу, и дыхание замерло у него в груди. В пыли, яркое и смертоносное, блестело отточенное острие. Стрела не была затупленной! Если бы Анник попала в цель, такой наконечник прошел бы насквозь через его грудную клетку и вышел бы с обратной стороны.

Взревев от ярости и страха, Валин вскочил на ноги. Теперь игры закончились. Никаких пряток. Никакого сидения за камнями и ползания по кустам. Он понятия не имел, как такое было возможно, при том, что за происходящим следили двое инструкторов, но Анник пыталась его убить! Она уже вышла на дистанцию, нашла нужный угол обстрела и, возможно, уже наложила стрелу.

Он ринулся вперед, мечась из стороны в сторону, перепрыгивая камни и расщелины. Если удастся добежать до того низкого гравийного уступа в пятнадцати шагах отсюда, то он будет в сравнительной безопасности, но для хорошо тренированного снайпера пятнадцать шагов – целая вечность. Сердце колотилось о ребра, легкие вздымались; он бежал, борясь с собственным страхом, вгоняя его в ноги, в легкие, используя его как топливо, чтобы бежать дальше. Еще пять шагов. Если он успеет добежать до уступа…

Стрела ударила его в плечо, прямо над легким, опрокинув лицом вперед на усыпанный каменной крошкой склон. Сперва он почувствовал только шок от удара. Потом пришла боль – яростное пламя, раздирающее плоть. Он перекатился на бок и посмотрел на перед своего мундира: стрела прошла через его тело насквозь, выйдя из груди и разорвав ткань. Наконечник и древко были залиты кровью. «Настоящая стрела, Кент ее дери», – отрешенно подумал он.

Он попытался опереться на руки, чтобы подняться на четвереньки, но ничего не вышло. Туман застилал его зрение, но он смог различить гибкую фигурку, поднявшуюся с земли примерно в сотне шагов. Анник небрежно держала в одной руке короткий лук с уже наложенной следующей стрелой. «Они видят ее, – вяло подумал Валин. – Неужели она не понимает, что инструкторы на нее смотрят?» Девушка легко, словно играя, вскинула лук, одним движением натягивая и спуская тетиву. Спустя мгновение до Валина донесся звон бронзового колокола, глухой и безжизненный, словно он слышал его из-под воды.

Лишь после того как она опустила лук, Анник взглянула в его направлении, повернув голову быстрым точным движением, словно птица. Сквозь кровавый туман, застилавший его зрение, Валин увидел, как ее глаза расширились, но не прочел ни радости, ни торжества на этом жестком, детском личике.

## 19

Уиниан IV не был похож на человека, способного убить кого-либо, тем более старого солдата, каким был Санлитун уй-Малкениан. Отец Адер был высоким и сильным, с могучими руками и пальцами, в то время как Верховный жрец Интарры, почти альбинос, был маленького роста, бледный, тонкогубый, сутулый, с головой, напоминавшей бесформенную тыкву. То, что отец Адер лежал мертвый в своей холодной гробнице, само по себе было достаточно горько, но при мысли, что его отправил к Ананшаэлю вот этот жалкий сморчок, ей хотелось вопить и рыдать одновременно. Если уж Санлитуну было суждено умереть, это должно было произойти в битве или в волнах бушующего моря. Стихия войны, зияющая пучина – вот враги, достойные ее отца! Уиниан же, несмотря на свое высокое положение, казался ей существом мелким и подлым.

«Тогда почему он не выглядит испуганным?» – нервно подумала она.

Рассветный дворец был рассчитан на то, чтобы внушать благоговейный трепет даже самым пресыщенным властителям. В его сердце, возвышаясь над всем городом, располагалось Копье Интарры – башня невероятной высоты, высеченная из цельного камня, с основанием, утопленным глубоко в материковую породу. История не сохранила сведений о том, чьи руки ее соорудили. У основания Копья находился Зал Тысячи Деревьев. Самый длинный и самый высокий зал во дворце был также одним из первых – просторное, гулкое сооружение из кедра и красного дерева, огромные колонны которого десять тысяч рабов тащили дюжину лет через всю Эридрою со склонов Анказа. Отполированные и промазанные маслом золотые стволы ряд за рядом уходили вверх, где отходящие от них, как при жизни, ветви поддерживали потолок. Это место было создано с таким размахом, что могло вселить робость даже в императора, правившего им со своего Нетесаного трона – однако Уиниан держался безразлично, с видом скучающим и даже самодовольным.

Его маленькие темные глазки перебегали с выстроившихся вдоль стен эдолийцев к скамьям, уже занятым Сидящими, которым предстояло выслушать обвинения и свидетельства против него, а затем то, что он сможет сказать в свою защиту. Уиниан облизнул губы – как показалось Адер, скорее от нетерпения, чем от нервозности, – и обратил свой взгляд на нее. Она знала силу своего собственного взгляда, обескураживающее воздействие, которое ее горящие радужки оказывали на тех, кто пытался посмотреть ей в глаза, и тем не менее Верховного жреца они, казалось, беспокоили не больше чем грандиозный зал. Он хладнокровно посмотрел на нее, когда она проходила мимо, чтобы занять свое место, и в уголке его губ заиграла едва заметная насмешливая улыбка. Затем Уиниан кивнул ей.

– Госпожа, – произнес он. – Или мне следовало сказать «министр»? Можно ли одновременно быть госпожой и министром?

– Можно ли одновременно быть убийцей и жрецом? – парировала она. Гнев вспыхнул, распространяясь под ее кожей, словно пожар.

– Госпожа министр, – отозвался Уиниан, в показном ужасе прижимая к груди трепещущую ладонь. – Боюсь, вы имеете в виду меня.

Адер подавила готовый сорваться с губ ответ. Они говорили негромко, и тем не менее некоторые из собравшихся уже поворачивали головы, прислушиваясь. Необходимо было придерживаться формальной процедуры, а она не включала в себя перепалку с обвиняемым. Подобная перепалка была ниже достоинства имперского министра; кроме того, спустя несколько минут убийца ее отца предстанет перед правосудием, гораздо более беспощадным, чем любые колкости Адер. Она прикусила ноготь, потом вспомнила о своем положении и сотнях наблюдающих людей и заставила себя вновь положить руку на колено. В том, что Уиниан заплатит за свои преступления еще до завершения дня, она была уверена, и все же Адер провела достаточно времени за изучением истории, чтобы знать, что и аннурское правосудие, при всем его великолепии, порой могло ошибаться.

Наиболее важным моментом был выбор Сидящих. Они избирались каждый день в случайном порядке специально обученными для этой задачи чиновниками: десятки групп по семь человек, которым предстояло заседать в десятках намеченных к слушанию судов. Как постановил еще Териал, каждая группа представляла собой Семерку: одна мать, один купец, один нищий, один священнослужитель, один солдат, один сын и один умирающий. Териал считал, что группа такого состава будет способна справедливо рассудить даже самых высокопоставленных граждан империи. Однако при помощи обмана и подкупа можно было оказать влияние на состав группы.

«Но я сама просматривала кандидатуры всех вероятных Сидящих, – возразила себе Адер. – Что я могла упустить? Что он знает такого, чего не знаю я?»

Гулкий звук двух огромных гонгов нарушил тишину. От их вибрации у Адер заныли зубы. Впервые со смерти отца она слышала этот звук, провозглашающий появление монарха, и на мгновение ей показалось, что сам Санлитун сейчас войдет через двадцатифутовые двери в зал суда, облаченный в свою неброскую государственную мантию. Когда вместо него появился Ран ил Торнья, она вновь ощутила, как сердце скрутила боль утраты. Казалось невероятным, что ее отца действительно больше нет, что она никогда больше не сядет напротив него за доской с расставленными камнями, не прокатится вместе с ним верхом. Философы и жрецы высказывали множество предположений насчет того, что случается с душой после того, как ее забирает Ананшаэль, но все их богословское и ученое крючкотворство не стоило и выеденного яйца. Ее отца больше не было; этот вот кенаранг, наряженный в плащ для верховой езды, стоивший столько, как если бы он был золотым, правил теперь Аннуром – по крайней мере до тех пор, пока не вернется Каден.

В случаях, когда речь шла о государственной измене, роль обвиняющей стороны исполнял сам император, так что сейчас, поскольку Санлитун был мертв, эта задача легла на плечи регента. Это беспокоило Адер. Ил Торнья, несомненно, был блестящим полководцем, но по его собственному признанию, он не испытывал интереса и не имел способностей к более тонким политическим маневрам. Разумеется, данный вопрос был скорее юридическим, чем политическим, к тому же ил Торнья казался искренне заинтересованным в том, чтобы голова Уиниана рассталась с плечами, но все же она чувствовала бы себя увереннее, если бы на его месте был кто-нибудь более искушенный, имеющий более глубокий опыт в нюансах аннурского законодательства.

– Я знаю, что вы беспокоитесь, – сказал он ей накануне вечером, когда они встретились в Ирисовом павильоне за чашкой тха, чтобы обсудить предстоящий суд.

– Вы солдат, а не юрист, – откровенно ответила она.

Он кивнул.

– И как солдат я хорошо усвоил одну вещь: когда мне стоит прислушаться к людям, которыми я командую. Мы репетировали все это дюжину раз с Йессером и с тем въедливым старикашкой, Юэлом – Шаэль меня забери, если я помню, как называется его должность…

– Летописец Правосудия. Это высочайшая юридическая должность в империи.

– Ну, как бы там ни было, он сутки напролет пытал меня каленым железом, так что теперь я могу повторить свою речь перед Сидящими хоть задом наперед, а то и перевести ее на ургульский, если будет надобность. Никак не ожидал, что в мои первые дни в качестве регента меня будут гонять как зеленого новобранца!

Это должно было несколько ее утешить. В Аннуре не было более светлых юридических умов, чем Йессер и Юэл, а дело против Уиниана казалось относительно простым – император был убит посередине Храма Света, во время тайной встречи с Верховным жрецом. Если у Ран ил Торнья хватит здравого смысла во всех подробностях следовать их советам, то она еще до захода солнца увидит, как Уиниана лишат должности, ослепят и предадут смерти.

Прежде, чем занять отведенное ему деревянное сиденье, ил Торнья почтительно преклонил колени перед Нетесаным троном, возвышающимся сзади среди теней. Трон будет пустовать до тех пор, пока не вернется Каден, однако даже незанятый, он привлекал к себе взгляды и вызывал приглушенные возгласы, словно это был спящий, но опасный зверь. Он был древнее, чем зал, выстроенный вокруг него, древнее, чем сам Рассветный дворец, древнее самых ранних воспоминаний – массивная глыба черного камня, торчащая из коренной породы, втрое превышающая рост самого высокого человека. Возле ее вершины ветер и вода за тысячелетия выдолбили углубление, превосходно подходящее для человеческой фигуры. Сама скала не позволяла легко добраться до этого сиденья, поэтому один из предков Адер в свое время повелел соорудить позолоченную лестницу, по которой император мог восходить на трон. До ее появления, однако, если верить писаниям Уззлтона Лысого – еще до появления императоров и даже самого Аннура, дикие племена Перешейка некогда выбирали своих вождей, устраивая кровавую свалку. Сотни воинов стремились взобраться на вершину скалы и усесться в углублении, поражая соперников острыми бронзовыми клинками. В трепещущем свете факелов Адер видела, что пол под черной каменной глыбой был красным – напоминание о крови многих поколений ее предков, впитавшейся в равнодушный камень.

Если ил Торнья и чувствовал некоторый трепет, то ничем этого не показал. Отдав дань почтения трону, он повернулся, чтобы окинуть взглядом собравшуюся толпу – сотни министров и чиновников, любопытствующих торговцев и аристократов, пришедших посмотреть на отправление правосудия и на унижение одного из великих мира сего, – после чего уселся на свое деревянное кресло и поднял руку, давая знак звенящим гонгам замолчать.

– Мы собрались здесь, – начал он громким голосом, разнесшимся по всему залу, – чтобы выяснить правду. В этом стремлении мы призываем богов, и прежде всего Аштаррен, Мать Порядка, и Интарру, чей божественный свет озаряет самую густую тьму, чтобы они направляли нас и придали нам силы.

Это была стандартная формула, открывающая любое судебное заседание от Поясницы до Изгиба, но в устах ил Торньи она прозвучала с особой четкостью и силой.

«Таким же голосом он командует в сражениях», – поняла Адер и впервые почувствовала зарождающуюся надежду. Кенаранг держался если не вполне царственно, то по крайней мере спокойно и уверенно, словно выполнял привычную работу. Она позволила себе на мгновение отвлечься от настоящего, чтобы заглянуть в будущее. После осуждения и казни Верховного жреца в Храме Света воцарится смятение. Она не просто отомстит за гибель своего отца – ей предоставится возможность использовать поднявшуюся смуту, чтобы лишить соперничающий орден силы и влияния. «Конечно, до конца мы уничтожать их не будем. Людям нужна их религия. Однако с этими легионами им придется расстаться…»

– Уиниан, – продолжал ил Торнья, прерывая ее размышления, – четвертый из носящих это имя, Верховный жрец Интарры, Хранитель Храма Света, предстоит перед лицом этого собрания по двум обвинениям: в измене высочайшей степени, а также в убийстве государственного служащего высшего ранга. Оба эти преступления караются смертной казнью. Как регент я намереваюсь изложить факты так, как они известны, после чего Уиниан самолично выступит в свою защиту. Семеро Сидящих, руководствуемые собственным разумением и вдохновением богов, затем должны будут высказать свое решение относительно вины или невиновности этого человека.

Он повернулся к Уиниану.

– Есть ли у вас какие-либо вопросы на данный момент?

Тонкие губы жреца растянулись в улыбке.

– Нет. Вы можете продолжать.

Адер нервно закусила краешек губы: в положении Уиниана едва ли было уместно указывать правителю государства, когда ему следует продолжать! Ил Торнья, однако, ограничился тем, что пожал плечами. Если его раздосадовало или смутило вызывающее поведение жреца, он ничем этого не показал.

– Вы можете выбрать своих Сидящих.

Это тоже было стандартной процедурой. В специально отведенных комнатах ожидали десятки отобранных Семерок. Каждой комнате был присвоен свой номер. Уиниану теперь следовало назвать любое число от одного до двадцати, и соответствующая Семерка Сидящих будет вызвана в зал суда для слушания дела и вынесения вердикта.

Но Уиниан не стал называть число. Облизнув языком тонкие губы, он метнул взгляд сперва на Адер, затем вверх, в темную пустоту под крышей зала.

– Как уже показало это судилище, – проговорил он голосом более тихим, чем у регента, но гладким и ровным, скользнувшим в зал словно змея, – люди склонны совершать слишком много глупостей. Я не буду подчиняться их суду.

Впервые брови ил Торньи сошлись на переносице. У Адер сжались мышцы живота, она сама не заметила, как приподнялась на сиденье.

– В таком случае, – выпалила она, – следует немедленно послать за палачом! Аннурская империя – это прежде всего государство, где правит закон. Именно наши законы отличают нас от дикарей в джунглях и степи, приносящих кровавые жертвы своим богам. И если этот так называемый жрец не собирается подчиняться этим законам – что ж, покончим с ним, и дело с концом!

На нее обратились сотни глаз. Ил Торнья тоже встретился с ней взглядом и успокаивающе поднял руку, кивком показывая, что уже понял суть ее возражения и она может не продолжать. Адер прервала тираду и снова заняла свое место, постаравшись сделать это со всем достоинством, на какое была способна. Окружающие регента министры в своих черных мантиях смотрели на нее как стервятники. Они не питали особенной симпатии к Уиниану, однако и в поведении Адер не прекращали выискивать слабое место.

«Я ничего не имею против вас лично, – сказал однажды Бакстер Пейн, глядя на нее своими слезящимися глазами, – но женщины не созданы для министерских должностей. Они чересчур… непостоянны, слишком склонны поддаваться эмоциям».

Адер сдержала ругательство.

«И вот как раз этим я и занимаюсь – позволяю себе поддаться эмоциям».

Жрец держал паузу, ожидая, когда уляжется гул разговоров, последовавших за ее внезапной вспышкой. Он явно наслаждался возбуждением толпы и ее собственным замешательством. Отец пытался научить Адер сдерживать свои чувства, но для этого умения у нее не хватало способностей.

– Если вы отказываетесь от суда… – начал ил Торнья, но Уиниан прервал его:

– Я не отказываюсь от суда в целом. Но этот суд я отвергаю! Верховному жрецу Интарры, избранному богиней, чтобы представлять ее на земле, не пристало ставить себя в зависимость от мелочных умов и ошибочных суждений мужчин и женщин. – Жрец широко распростер руки, словно приглашая всех собравшихся исследовать самые глубины своей души. – Я отказываюсь подчиниться суждению Семерых Сидящих! Вместо этого я взываю к самой богине, чтобы она вынесла свой приговор. По праву, дарованному мне издревле, я требую Суда Пламени!

Адер снова привстала со своего места.

Зал вокруг нее взорвался возгласами и криками, десятки споров и вопросов вспыхивали как лесной пожар. Она с самого начала поняла по лицу жреца, что тот надеется каким-то образом избежать предстоящего суда, но такое… Каждый гражданин империи действительно имел право на Суд Пламени с тех самых пор, как Анлатун Благочестивый взошел на погребальный костер своего брата, чтобы доказать свою невиновность, и сошел с него невредимым, чтобы занять Нетесаный трон. По утверждению Анлатуна, огонь не коснулся его, поскольку сама Интарра пожелала таким образом подтвердить его невиновность. В последующие годы возник наплыв преступников, требующих для себя правосудия богини. Все они сгорели, без единого исключения. Скончались в страшных мучениях. После этого Суд Пламени быстро утратил свою привлекательность и исчез как из практики, так и из памяти, оставшись лишь в виде записей в юридических манускриптах.

До настоящего момента.

– Пускай богиня рассудит! – продолжал Уиниан, негодующе возвысив голос так, чтобы его было слышно за гулом толпы. – Пускай меня рассудит богиня, – повторил он, подняв руку, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. – Владычица Света, Повелительница Огня. Моя богиня!

Адер впилась ногтями в свои ладони, но решилась больше ничего не говорить. Вместо этого она обратила свой взгляд к ил Торнье, чтобы посмотреть, как он справится с этим новым затруднением.

Кенаранг вскочил на ноги; казалось, он был готов вытащить длинный меч, висевший у него на боку. Но он ограничился тем, что махнул рукой рабу, стоявшему возле гонга, и спустя несколько мгновений густой гул успокоил собравшихся. Дождавшись, пока толпа стихнет, регент снова уселся и бросил взгляд на Йессера с Юэлом. Оба юриста – один высокий, другой коротенький, тощие, как скелеты, в своих болтающихся министерских мантиях – горячо, но неслышно спорили друг с другом, размахивая в воздухе руками в чернильных пятнах. Заметив взгляд регента, Юэл замолчал, поднялся и что-то вполголоса пробормотал на ухо ил Торнье. Тот выслушал, нетерпеливо кивая, и взмахом руки отослал чиновника назад.

– Очень хорошо, это значительно сэкономит нам время, – в конце концов объявил он. Его голос звучал чересчур шутливо, чтобы это могло успокоить Адер. – Никаких Семерых Сидящих, зачитывания показаний, возражений обвиняемого, ничего этого не будет. Вместо этого в соответствии с законом Верховный жрец должен будет продержать в пламени обнаженную руку до локтя на протяжении пятидесяти ударов гонга. Если за все это время его плоть останется неповрежденной, из этого будет заключено, что Интарра, видящая все, что происходит в Аннуре, сочла его свободным от обвинения. Ему позволят уйти без помех.

Ил Торнья сделал паузу и продолжал с коварной усмешкой на лице:

– Если же плоть или даже волосы на его руке окажутся опаленными или сожженными, – он пожал плечами, – в таком случае все его тело будет принесено в жертву священному пламени Интарры.

Он повернулся к Уиниану.

– Ты все понял, жрец?

Уиниан ответил такой же улыбкой.

– Понял, и возможно, даже лучше, чем любой из здесь присутствующих.

– В таком случае, похоже, нам не хватает только огня. Вот эта жаровня прекрасно подойдет.

Ил Торнья указал на металлическую решетку достаточного размера, чтобы зажарить на ней козу.

– Нет! – возразил Уиниан, подняв подбородок.

«Ты получил свой Суд Пламени, забери его Шаэль, – гневно подумала Адер. – Выбор жаровни ты не получишь!»

Кровь грохотала в ее ушах, но она заставила себя сохранять спокойное выражение лица и продолжала молчать. Ил Торнья поднял бровь.

– Нет? – Он явно не привык слышать это слово.

– Меня не будут испытывать на каком-то жалком пламени, как обычного преступника! Я Верховный жрец Интарры, ее посланник в этом объятом тьмой мире. Мое испытание должно проходить в таком месте и таким образом, чтобы оно было достойно того священного доверия, которым я облечен.

Адер затаила дыхание.

– Мое испытание должно проходить, – продолжал Уиниан, глядя на Адер, – в Храме Света.

Она снова оказалась на ногах, даже не заметив этого.

– Ни в коем случае! – воскликнула она, поворачиваясь к ил Торнье и другим присутствующим чиновникам. – Это невозможно! Этот червяк имеет право быть судимым по законам Аннура, которые, к несчастью, включают в себя этот устаревший довесок – но он не будет диктовать нам свои условия! Он держит в Храме Света вооруженных людей, если кто-нибудь забыл! У него там целая армия!

Уиниан с улыбкой поглядел на Адер.

– Довесок? Я собираюсь обратиться со священной мольбой к богине, которой вы якобы поклоняетесь, и вы называете это довеском?

– Это уловка! – отрезала Адер. – Мошенничество. Ты не можешь выжить в пламени и сам знаешь почему.

– В таком случае не будет вреда, если мне позволят подвергнуться Суду Пламени, – спокойно ответил Уиниан. Он обернулся к толпе, раскинув руки. – Я приглашаю всех, кто меня слышит! Все, кто живет под светом Интарры, кому освещает путь ее огонь, кто готовит пищу на ее костре, кто любит под ярким светом ее луны, все, кто трудится на суше и бороздит волны океана под полуденным светом ее солнца! Приходите все! Мне нечего скрывать от моих собратьев, как и от моей богини. Все приходите смотреть, как Пламя испытает меня, и судите сами, кто здесь чист сердцем и говорит правду, а кто полон лжи и коварства!

И эти слова поставили точку. Всего лишь несколькими фразами жрец сумел, минуя суд и даже сам трон, обратиться к религиозным чувствам людей. Разумеется, не все граждане Аннура были преданными приверженцами Интарры – у других богов тоже имелись свои храмы и жрецы, многие из которых обладали немалым богатством и популярностью, – но горожане были достаточно благочестивы, чтобы позволить человеку пройти испытание. Санлитуна любили в народе; многие, без сомнения, желали видеть, как Уиниан сгорит на костре, но они были согласны предоставить ему выбор времени и места. Ил Торнья мог бы отказать ему, однако дело и без того уже зашло слишком далеко. Если бы регент вмешался сейчас, то навлек бы на себя обвинения в самоуправстве и неверии – обвинения, которые Нетесаный трон едва ли мог себе позволить в сложный период перехода власти из одних рук в другие. Жрец не пытался защищаться – он атаковал, и его атака, хоть и менее явная, нежели убийство ее отца, тем не менее была направлена в самое сердце династии Малкенианов.

«Он знал все с самого начала, – поняла Адер с тошнотворным чувством в животе. – Мне следовало зарезать его в тюремной камере, пока он спал!»

Она отчаянно пыталась придумать какой-то третий путь, другую возможность, все что угодно, только не это шествие вдоль Дороги Богов под взглядами всего Аннура. «Отец бы знал, что делать…» Однако ее отец тоже оказался беспомощным. Уиниан обманул Санлитуна, заманил его в ловушку и убил, а теперь, судя по всему, готовился проделать то же самое с Адер. Ей хотелось кричать, но криком тут было не помочь. «Думай!» – приказала она себе. Однако мыслей в голове не осталось. Все, что она могла, – это следовать за развивающимися событиями и наблюдать их, словно в кошмарном сне.

* * *

Ни одно здание в городе не отстояло от Копья Интарры настолько далеко, чтобы от него не был виден этот невообразимый монолит, но предшественники Уиниана IV догадались, что если средоточие религиозной власти вынести за пределы Рассветного дворца, обособившись тем самым от правящей династии, то можно получить бразды правления над городом, над его духовной жизнью. Храм Света, головокружительно высокое сооружение из камня и цветного стекла, стоял примерно посередине Дороги Богов – достаточно близко к центру Аннура, чтобы было легко поддерживать связь с Рассветным дворцом, но не настолько близко, чтобы оказаться в тени его высоких красных стен.

В отличие от Копья, Храм Света был несомненно человеческим творением – но что это было за творение! Ряды арок, один над другим, громоздились до самого неба, и в каждой арке имелось огромное окно. Адер кое-что знала о стеклянном промысле: даже одно из таких стекол стоило больше, чем годовая прибыль преуспевающего торговца, и это не считая цены вырезки и перевозки. Здесь же их были тысячи, столько, что казалось, будто храм состоит не из камня, а из стекла – массивный, сверкающий множеством граней – драгоценность, рядом с которой меркли все соседние здания.

Ребенком Адер восхищалась величием и многоцветьем храма, но сейчас, сходя со своего паланкина под взглядами, кажется, половины населения Аннура, столпившегося вокруг, она прежде всего заметила вооруженных солдат на стенах и по бокам высоких ворот. И почувствовала, что ее страхи подтверждаются. Ил Торнья настоял, чтобы ее странную процессию от дворца к храму сопровождала тысяча гвардейцев – вдвое больше численности ожидающих их Сынов Пламени. Возможно, этого будет достаточно для победы, если дело дойдет до открытого сражения. Хотя, разумеется, в случае кровопролития нужно также учитывать и толпу. В дополнение к сотням людей, имеющих формальное отношение к суду, здесь собрались тысячи простых зрителей – кто-то из любопытства, кто-то из чувства негодования, – и в беспокойной толпе уже ползли слухи и зрело недовольство.

«Битва на Дороге Богов, – подумала Адер. – Шаэль пресвятой, тело моего отца еще не успело остыть, а империя уже разваливается и трещит по швам!»

Если ил Торнья и был озабочен происходящим, он ничем этого не показывал. Кенаранг сидел на своем коне, небрежно ссутулившись, и явно чувствовал себя там более удобно, чем где бы то ни было во дворце. Можно было решить, что он просто выехал прогуляться, однако в его глазах, когда он смотрел на толпу, появилось нечто, чего Адер прежде не замечала – некая хищная настороженность.

Уиниан, со своей стороны, выглядел торжествующим. Он поднимал свои скованные кандалами руки в сторону толпы, то ли благословляя, то ли защищаясь. «Несколько не к месту сказанных слов, и он может начать бунт прямо сейчас». Тем не менее через какое-то время, показавшееся вечностью, он все же повернулся и вошел в храм.

Внутри Храм Света выглядел, если это возможно, даже еще более внушительно, чем снаружи. Свет, заливающий пространство через все эти высокие окна, плясал на поверхности широких отблескивающих водоемов, бросая яркие волнистые отсветы на стены и колонны. На дне водоемов поблескивали брошенные молящимися монеты: медные светильники, серебряные месяцы, даже несколько золотых аннурских солнц от наиболее богатых. «Вот еще один источник дохода для Уиниана, – подумала Адер, только сейчас в полной мере осознавая размеры богатства и влияния жреца. – Еще один, который мы не облагаем налогом». На каждое из этих солнц можно было едва ли не полгода содержать солдата в полном доспехе – солдата, который вполне мог решить выступить против Нетесаного трона.

Эдолийцы, сопровождающие процессию, образовали кольцо и отгородили небольшое пространство в центре храма, сдерживая напор людей, жаждавших увидеть либо смерть, либо чудо. Адер вступила в это пространство вместе с ил Торньей, другими министрами и самим Уинианом.

– Здесь! – провозгласил Верховный жрец, обращаясь к толпе с вызывающей улыбкой. – Здесь я встречу свой Суд!

Ах вон оно что. Весь купол храма был сплошным стеклянно-хрустальным гимном свету – бесчисленные грани и фасеты, отражающие и преломляющие солнечные лучи в тысячах оттенков, – но наиболее впечатляющей деталью во всем этом была громадная линза, вделанная в самую сердцевину купола непосредственно над нефом.

Старый Семптис Годд объяснял Адер принципы устройства линз, еще когда она была совсем маленькой. Он показал ей, как при помощи круглого тщательно отшлифованного стекла можно разжечь небольшой костер во внутреннем дворе дворца. Адер хотелось посмотреть, что случится с муравьями, если испытать линзу на них, но учитель запретил ей это делать, заверив ее, что они сгорят с такой же легкостью, как и трава, но настаивая на том, что принцессе не пристало марать себя столь низменными занятиями. Сейчас Адер была рада, что пощадила муравьев, однако жалела, что не обратила больше внимания на лекцию Годда о линзах.

Там, на полу в центре нефа, в том месте, где линза фокусировала полуденные солнечные лучи, тусклым красным сиянием светилась каменная плита размером в квадратный фут; воздух над ней колебался. Долго это не могло продлиться – солнце подойдет к зениту, затем начнет медленно склоняться к горизонту, и камень остынет. Однако на протяжении минут десяти этот концентрированный поток света мог кипятить воду, превращать в уголь дерево – или же в одно мгновение дочерна сжечь плоть. Именно здесь жрецы столетиями приносили свои жертвы Интарре.

– Вот где я встречусь со своей богиней! – продолжал Уиниан, показывая на тлеющий камень.

Толпа ахнула, как один человек.

«Он не останется в живых после этого, – сказала себе Адер. – Это невозможно!»

Ил Торнья скептически посмотрел на камень.

– Но это не пламя.

Уиниан презрительно качнул головой.

– Это чистый поцелуй Интарры. Если ты сомневаешься в ее власти, – продолжал он, одним текучим движением стаскивая с плеч омофор и швыряя его в световой поток, – узри это!

Ткань вспыхнула еще в воздухе и опустилась на камень уже в виде горстки пепла. По толпе прошла волна возбуждения. Адер почувствовала, что ее вот-вот вырвет.

– Нет! – вскричала она, шагнув вперед. – Регент прав. Это не пламя. Этот человек потребовал Суда Пламени. Так пускай здесь будет настоящее пламя!

– Сколь мало принцесса понимает природу богини, – насмешливо проговорил Уиниан. – То множество форм, которые она может принимать. Когда я вступлю под ее горящий взор и не сгорю, весь мир узнает, кто здесь настоящий служитель Интарры! Ваша семья провозглашает, что ведет свой род от богини, но ее пути неисповедимы. Она лишила вас своей милости – а без ее милости кто вы такие? Не назначенные свыше покровители, но обыкновенные тираны!

Жар бросился в лицо Адер, кожа под одеждой стала скользкой от пота.

– Ты смеешь называть нас тиранами? – выпалила она. – Ты? Человек, убивший законного императора?

Уиниан улыбнулся.

– Пускай богиня рассудит нас.

«У него не получится, – вновь и вновь повторяла Адер про себя, как заклинание. – У него ничего не получится». Однако до сих пор жрецу удавалось насмехаться над судом и манипулировать происходящим. Этот испепеляющий жар не был настоящим пламенем, и улыбка так и не покинула его тонких губ.

– Я не приму этого! – упиралась Адер, повысив голос, чтобы перекрыть растущий гул толпы. – Я не принимаю этот суд!

– Ты, должно быть, забыла, женщина, – отозвался Уиниан язвительно, с презрением, – что ты не богиня! Твоя семья правила так долго, что вы стали требовать слишком многого.

– Я требую повиновения закону! – яростно ответила Адер.

Однако кто-то уже взял ее за плечо, мягко, но настойчиво увлекая назад. Она попыталась вырваться, однако ей было не по силам сопротивляться державшей ее руке. В припадке гнева она развернулась к наглецу.

– Отпустите меня! Я принцесса линии Малкенианов и Главный министр финансов…

– …и притом не очень умный, если вы думаете, что можете здесь что-либо изменить, – вполголоса отвечал ил Торнья, тихо, но твердо. Удерживающая ее рука казалась сделанной из стали. – Сейчас не время, Адер.

– Другого времени не будет! – выкрикнула она. – Сейчас или никогда!

Она забилась в железной хватке кенаранга; высвободиться ей не удалось, но она смогла снова повернуться лицом к Уиниану. Тысяча глаз неотрывно смотрели на нее, тысяча глоток что-то ревели и вопили, но она не слышала.

– Я требую твоей жизни! – завопила она, обращаясь к жрецу. – Я требую твоей жизни в расплату за жизнь моего отца!

– Ваши требования ничего не значат, – спокойно отвечал он. – Вы здесь не властны.

И затем он повернулся и вступил в поток света.

Уиниан IV, Верховный жрец Интарры, человек, убивший императора и отнявший у нее отца, не занялся пламенем. Даже самый воздух вокруг него казался жидкой струей светоносного жара, и однако жрец всего лишь распростер руки и подставил лицо под сияющий поток, словно под теплый дождик, позволяя ему омыть себя с ног до головы. Целую вечность он стоял так, потом наконец сделал шаг вперед и вышел из-под лучей.

«Невозможно! – думала Адер, обмякая в руках ил Торньи. – Это попросту невозможно!»

– Кто-то убил Санлитуна уй-Малкениана, – провозгласил Уиниан; торжество явно читалось на его лице, – но это был не я. Богиня Интарра подтвердила, что я не запятнан этим грехом, так же как некогда подтвердила невиновность Анлатуна Благочестивого. Те же, кто стремился меня унизить… – он подчеркнуто перевел взгляд с Ран ил Торньи на Адер, – сами оказались остановлены и посрамлены. Мне остается лишь молиться нашей Владычице Света, чтобы они запомнили преподанный им урок до грядущих темных дней!

## 20

Лучи утреннего солнца лились сквозь окна, яркие и безжалостные. Валин со стоном поднес руку к глазам, пытаясь защитить их от этого сияния. Вся комната была белой: белые стены, белый потолок, даже широкие сосновые доски пола были вычищены, выскоблены и выщелочены столько раз, что совершенно лишились какого-либо цвета. В воздухе стоял запах крепкого алкоголя, который кеттрал использовали для стерилизации ран, и травяных отваров, которыми они пропитывали повязки после того, как раны были вычищены. Валин предпочел бы передвинуть кровать в прохладную тень на другом конце комнаты, но Вильтон Рен, дежурный медик, дал ему строжайшие инструкции насчет того, чтобы лежать спокойно и неподвижно. Инструкции, которые он бы с радостью игнорировал, если бы не острое копье боли, пронзавшее его грудную клетку каждый раз когда он пытался хотя бы шевельнуться.

По словам Рена, его принесли сюда, вытащили стрелу, зашили и перевязали рану, и все это время он пребывал без сознания. Когда спустя сутки он наконец очнулся, его первая мысль была не о пробитом плече и не о той, что выпустила стрелу. Его первая мысль была о Ха Лин. Что бы там ни произошло на стрельбище, он остался жив; но у него не было той же уверенности относительно Лин, ведь она должна была встретиться. Полдюжины раз Валин пытался выбраться из кровати; при последней попытке ему даже удалось добраться до двери, прежде чем он потерял сознание. Там его и нашел Рен.

– Послушай-ка, – прорычал тот, поднимая его с пола и возвращая обратно на койку. – Я здешний медик, так? Кто-то сломал руку – он приходит ко мне. Выбили глаз – приходит ко мне. Разбил свою дурную голову во время сброса бочонка – его приносят ко мне. Если бы с твоей подругой что-то случилось, я бы об этом знал.

Он окинул Валина оценивающим взглядом.

– В общем так: либо ты лежишь на своей Шаэлем клятой койке сам, либо я могу достать кусок хорошей веревки и привязать тебя к ней. Решать тебе.

Хотя Рену уже давно перевалило за пятый десяток и половину своей жизни он не вылезал из лазарета, шея у него была как у быка, руки толще, чем Валиновы ноги, и по выражению его изрезанного шрамами лица было видно, что он с радостью изобьет своего пациента до полусмерти, чтобы иметь возможность его вылечить. Тем не менее, несмотря на грубость тона, слова медика успокоили Валина. Карш был маленьким островом. Если бы Лин действительно попала в переделку, эта новость быстро добралась бы сюда.

Он знал, что должен благодарить судьбу за свое собственное ранение. Стрела прошла навылет, миновав все основные артерии и органы, на расстоянии толщины пальца от легкого. Медики достаточно быстро получили доступ к ране, чтобы промыть ее какой-то жидкостью, которая жгла как кислота, однако, по всей видимости, хорошо предохраняла от любого заражения. По словам Рена, Валину нужно было всего лишь немного покоя, и он сможет полностью поправиться. Такая удача выпадает на долю не так уж часто, и солдату следовало бы оценить подобное везение по достоинству, однако Валин был не в том настроении, чтобы испытывать благодарность. Едва он успел справиться с первоначальной озабоченностью по поводу Ха Лин, как реальность накрыла его словно каменная плита: Анник пыталась его застрелить! Средь бела дня, на глазах у двух инструкторов она натянула лук и пустила стрелу прямо ему в грудь.

Когда Рен в очередной раз вошел с миской бульона, Валин поманил его к себе. Его голос был еще слишком слаб, чтобы общаться громче, чем шепотом, однако эти слова он произнес жестко и непреклонно:

– Ее поймали?

– Поймали? – отозвался Рен, ставя миску на прикроватный столик. – Кого поймали?

– Анник! – прохрипел Валин. – Чертову девчонку, которая в меня стреляла!

Медик пожал плечами.

– Ее не пришлось особо ловить. Она была не меньше других удивлена тем, что стрела оказалась не глушилкой.

Валин уставился на него.

– Удивлена? Ей-то с чего удивляться? Она же и выпустила ее! Она выпустила целых три штуки!

– Но только та, что попала в тебя, оказалась с боевым наконечником. Остальные две были глушилки.

– Да нет же, – Валин замотал головой, вспоминая стрелу, свистнувшую в пыли рядом с ним. Он ведь потому и ринулся бежать, что увидел наконечник этой второй стрелы! – Нет. По крайней мере две были заточенные!

– Можешь рассказать об этом старшему инструктору Раллену, – пожал плечами Рен. – Он ведет расследование этого дела. Похоже на то, что девчонку привлекут за халатность в боевой ситуации. Этот поступок рассмотрят, а ее саму отстранят от учений вплоть до Халовой Пробы.

Его слова ударили Валина, словно молотом.

– Халатность… – еле выговорил он. – А пока что она, получается, разгуливает на свободе?

– А ты чего бы хотел?

Валин раскрыл рот.

– И как она объяснила тот факт, что у нее оказалась хотя бы одна стрела с боевым наконечником на учебном состязании?

– Говорит, с наконечником что-то случилось. Говорит, что стрела, которая в тебя попала, должна была быть глушилкой, но должно быть, она каким-то образом что-то перепутала.

– Еще бы не случилось, Кент меня забери! – взорвался Валин. Он попытался сесть, но раненое плечо пронзила боль, и он бессильно обмяк на койке, шипя сквозь стиснутые зубы. – Случилось то, что она поменяла глушилку на боевую стрелу.

– Слушай сюда, – сказал Рен, предупреждающе помахивая ложкой. – Я не знаю всех подробностей, но мы тут на островах. Ты – один из кеттрал. Здесь у нас не курсы кройки и шитья. Стоит дать людям луки и мечи и приказать им прыгать с птиц и взрывать все, что попадет под руку, и время от времени кому-нибудь из них обязательно прилетит острый кусок железа туда, где это неприятно. Я здесь уже не первый день и видел такое не раз. Глушилка и боевой наконечник не так уж сильно различаются, особенно во время боевых действий.

– И Раллен купился на это? – спросил Валин, изумленный до того, что наполовину принял происходящее.

– Раллен тоже здесь не первый день. Несчастный случай на учениях, такое бывает. Не стоит того, чтобы жертвовать ради этого лучшим снайпером на курсе.

Неспособный ничего ответить, Валин лишь покачал головой. Рен хлопнул его по плечу своей твердой, мозолистой ладонью.

– Послушай, парень. Я знаю, каково тебе сейчас. Ты получил стрелу в грудь, ты злишься. Но есть такая вещь, как обычная дерьмовая невезуха. Может, ты и сын императора, но не стоит считать все, что происходит вокруг, заговором против тебя.

Громко топая, медик вышел за дверь, а его слова продолжали крутиться у Валина в голове. «Не стоит считать все, что происходит вокруг, заговором против тебя…» Было бы очень заманчиво в это поверить – поверить, что случившееся было просто какой-то ужасной ошибкой с неожиданно счастливым концом… но не следовало забывать про эдолийца. Корабль направлялся, чтобы забрать его с Островов. Увезти в безопасное место. По словам умирающего, любой мог оказаться замешанным в заговоре – любой из окружающих.

* * *

Анник пришла как раз перед вечерней трапезой. Валин смотрел в окно, пытаясь определить, является ли корабль, виднеющийся в отдалении, имперским шлюпом или купеческим судном, когда дверь беззвучно распахнулась. Он взглянул в том направлении и увидел снайпершу – она стояла в дверном проеме, безмолвная и неподвижная, с неизменным луком в руках. Почувствовав укол страха, Валин понял, что лук натянут.

– Валин, – проговорила она с коротким кивком. Ее глаза, голубые как арктические льды, не отрывались от его лица.

Он окаменел. В обычной ситуации у него было бы преимущество в ближнем бою с ней, однако сейчас даже сидеть прямо требовало от него больших усилий; он никак не смог бы побороть ее в таком состоянии. Позвать Рена? Но медик пошел в столовую ужинать, после чего собирался принести Валину еще одну миску супа. Значит, оставалось полагаться только на поясной нож.

Нож лежал на деревянном столике возле кровати, рядом с обрезками яблока. Валин прикинул свои шансы – примерно пятьдесят процентов, что он успеет схватить его и бросить, прежде чем Анник выудит стрелу из колчана, – и решил, что это довольно неплохо. Давненько уже ему не предоставлялось настоящего шанса в честном поединке.

– Чего ты хочешь? – спросил он, медленно подвигаясь в сторону стола и попутно освобождая правую руку из-под одеяла.

– Я не пыталась тебя убить, – сказала она прямо.

Валин захлебнулся смехом, отдавшимся в его груди острой болью.

– Ты что же, пришла сюда извиняться?

Анник склонила голову на одно плечо, размышляя над вопросом.

– Нет, – спустя несколько мгновений отозвалась она. – Я пришла, чтобы сказать тебе, что я не пыталась тебя убить.

Валин рванулся за ножом. Он двигался медленнее, чем ожидал, медленнее, чем надеялся; но ведь Кентом клятое оружие было всего лишь в нескольких шагах! Если он всего лишь… но прежде чем он успел хотя бы вытянуть руку, Анник наложила стрелу, вскинула лук и спустила тетиву. Нож с грохотом отлетел в сторону, скользя по полу, а на его месте выросла стрела, еще дрожащая от удара. Валин смотрел на нее, пока она не затихла, потом позволил рукам упасть обратно на койку. Вот, значит, и все. Снайперша загнала его в угол. Больше он ничего не мог сделать.

Она спокойно смотрела на него; следующая стрела уже была наложена на тетиву. Не лучший способ умереть – вот так, застреленным на больничной койке, – но с другой стороны, подумал Валин, любой способ вряд ли покажется особенно хорошим тому, кто собирается умирать.

– Значит, ты тоже участвуешь, – устало проговорил он.

Ему доставило некоторое облегчение в конце концов поставить рядом с этим заговором хоть какое-то лицо, даже если это было не то лицо, которое он ожидал увидеть.

Анник помолчала, прежде чем отозваться:

– Участвую в чем?

– Во всем этом дерьме, чем бы оно ни было, – ответил Валин, слабо махнув рукой. – Мой отец. Я. Каден.

Он прикрыл глаза, подумав о брате – не предупрежденном, неподготовленном, который будет вести свою странную полуаскетическую жизнь, которая была ему предписана, вплоть до того момента, когда кто-то вонзит клинок ему в спину. В этом не будет ничего сложного – там, у черта на куличках, на самом краю империи.

Анник потеребила пальцем тетиву.

– Ты говоришь бессмыслицу. Медик давал тебе что-то, чтобы успокоить боль?

Валин начал отвечать, но остановился. Может быть, она просто играла, чтобы подразнить его перед последней минутой? С другой стороны, Анник никогда не играла. Кажется, в ее жизни было всего лишь две цели – тренироваться и убивать, так что если бы она действительно хотела его убить, то несколькими минутами раньше выстрелила бы ему в шею, а не в нож.

– Зачем ты пришла сюда? – настороженно спросил он, чувствуя, как в нем разгорается слабая надежда.

– Чтобы сказать тебе, что я не пыталась тебя убить, – ответила она в третий раз. Ее глаза были твердыми, как осколки стекла. – Если бы я хотела тебя убить, то нашла бы лучший способ, чем делать это средь бела дня посередине состязания.

– Что ж, слава Кенту, что ты вчера стреляла не так хорошо, как сегодня, – сказал Валин, махнув в сторону стрелы, вонзившейся в стол. – Иначе ты бы пробила мне своей боевой стрелой голову, а не плечо.

Анник сузила глаза. Если бы это не было совсем уж безумной мыслью, Валин бы решил, что задел ее профессиональную гордость.

– Наконечники были не те, – наконец вымолвила она. – Они уводили выстрел в сторону.

Валин подумал.

– Ты хочешь сказать, что думала, будто стреляешь глушилками, а не боевыми?

Как ни странно, это имело некоторый смысл. Разница в весе и форме наконечника стрелы действительно могла объяснить ее промахи, особенно на таком близком расстоянии.

– Я хочу сказать, – поправила его Анник, – что наконечники были не те.

Она дернула подбородком в сторону стрелы, торчавшей из прикроватного столика.

– Эту они вытащили из тебя. Я нашла ее в той комнате, когда вошла. И это вторая причина, почему я пришла сюда.

Валин уставился сперва на нее, потом на стрелу. Ржавое пятно на древке было кровью – его кровью, понял он. Неловкой рукой он раскачал ее и выдернул из шероховатой столешницы.

– Стандартный боевой наконечник, – сказал он, показывая стрелу Анник.

– Вот именно, – отозвалась та, не вдаваясь в объяснения.

Валин вновь обратил внимание на стрелу. Помимо кровяных пятен, в ней не было ничего необычного. Он сам на стрельбах выпустил, наверное, несколько тысяч точно таких же. Вот только…

– Ты не используешь стандартные наконечники, – проговорил он с растущим пониманием. – Ты куешь их для себя сама.

Снайперша кивнула.

– Но как получилось, что ты выпустила стандартную боевую вместо своей глушилки и не заметила разницы? – спросил Валин, одновременно озадаченный и недоверчивый. – Как она вообще оказалась у тебя в колчане?

– Я не знаю, – ответила Анник.

Ее тон был невыразительным, деловым, непроницаемым. Все ее тело, Кент его забери, было непроницаемым! Кеттрал с молодых лет тренировали видеть намерения врага по тому, как он стоит, как держит оружие, куда направлен его взгляд. Можно было обнаружить сотню мелочей – побелевшие костяшки на рукоятке меча, приподнятые плечи, промелькнувший кончик языка на пересохших губах. Едва заметное движение глаз могло сигнализировать о неминуемой атаке или возможности блефа. Анник, однако, могла бы точно так же стоять в очереди в мясную лавку или рассматривать статую на Дороге Богов в Аннуре. Если ее и заботило то, что она едва не убила брата императора, она ничем этого не показывала. Она так и не двинулась от двери, где стояла, держа возле себя лук – расслабленно, но наготове; тонкое детское личико невыразительно, как эти пустые белые стены.

Валин обессиленно повернулся на бок. Его голова гудела от попыток найти во всем этом хоть какой-то смысл. Тело тоже болело: в ходе его жалких усилий рана вновь открылась, и теперь кровь сочилась ему на грудь, а плечо с каждым вдохом пронзала боль. Зато больше не казалось вероятным, что Анник собирается его убить – по крайней мере, не прямо сейчас.

– А что там было с узлом? – устало спросил он. – Тем, который ты завязала, когда мы играли в утопленников?

– Двойной булинь. В таких обстоятельствах его развязать трудно, но ничего невозможного.

Валин внимательно наблюдал за ее лицом. По-прежнему никаких знаков.

– Ты действительно в это веришь, правда? – спросил он после долгой паузы.

– Это правда.

– Правда, – повторил Валин. – И как ты думаешь, что я обнаружил там, внизу, когда едва не утонул?

– Ты обнаружил двойной булинь, – ответила Анник. – Тебе не удалось его развязать, и ты попытался придумать какое-то оправдание для Фейна. Поэтому ты солгал насчет дополнительных петель.

Она сказала это абсолютно без эмоций, как если бы ложь вышестоящему офицеру и обвинение своего товарища-кадета были всего лишь тактическим ходом, не хуже любого другого, о котором можно судить лишь исходя из того, насколько он удался. Ничто здесь не вызывало у нее раздражения; ничто не удивляло.

– А Эми? Что насчет нее? – спросил Валин наобум, повинуясь внезапному импульсу. – Это ты ее убила?

Наконец-то он добился хоть какой-то реакции. Что-то темное и страшное промелькнуло в глазах Анник – тень гнева и разрушения.

– Как ты знаешь, мы ее нашли, – продолжал Валин, развивая атаку. – Симпатичная была девушка… до того, как с ней позабавился ее убийца.

– Она… – у Анник в кои-то веки не было слов, тонкие черты ее лица исказились. – Она…

– Что – она? Она умоляла тебя перестать? Она не должна была умереть? Может быть, она сама напросилась?

Каждое слово давалось ему с усилием, каждый звук терзал рану в его груди, но он продолжал метать слова в снайпершу, словно ножи, пытаясь задержать ее в оборонительной позиции, заставить отступить, после чего – неминуемо – споткнуться.

– Я знаю, что вы встречались тем утром, – продолжал он. – Неужели ты потратила весь день на то, чтобы ее убить?

Анник подняла лук, и на мгновение Валин решил, что она все же собирается его пристрелить. Ее дыхание вдруг стало тяжелым, пальцы только что не дрожали. Позабыв о страхе, он зачарованно смотрел, как она содрогается, заставляя себя успокоиться. Затем, не произнеся ни слова в оправдание, она повернулась на каблуках и исчезла за дверью. Долгое время он лежал, просто глядя в темный дверной проем и тщетно пытаясь воссоздать в памяти выражение, которое увидел на ее лице.

Когда несколько часов спустя в палате наконец появилась Ха Лин, она застала его в том же самом положении.

Валин не побеспокоился зажечь маленький светильник возле кровати, и поначалу в сгущающихся сумерках он разглядел только ее силуэт – крутой изгиб бедра, контур высокой груди на фоне беленой стены. Он чувствовал ее запах: легкий аромат соли и пота, который он научился различать за сотни учебных заданий.

– Лин, – начал он, встряхивая головой, чтобы выбросить оттуда воспоминания об Анник, – ты не поверишь, что…

Но слова замерли у него в гортани, когда Ха Лин шагнула к кровати и на нее упал угасающий свет от окна. Ее губа была разбита, поперек лба шла глубокая рана. Повреждения были не сегодняшними, но несомненно жестокими.

– Во имя Шаэля, что… – начал он, протягивая к ней руку.

Она отдернулась, словно от удара.

– Не прикасайся ко мне.

Ее голос прозвучал жестко, но отдаленно, словно она говорила из глубины сна. Валин снова откинулся на подушку. Его глаза пылали, сердце грохотало в груди.

– Я спрашивал Рена! – проговорил он. – Он сказал, что с тобой все в порядке.

– В порядке? – переспросила она, взглянув вниз на свои руки, словно видела их впервые. – Да, наверное, со мной все в порядке.

– Да что с тобой приключилось?

Он снова протянул к ней руку. Лин отвернулась к окну, отодрала с костяшки пальца засохшую корочку, выбросила ее в ночную темноту.

– Вела себя неосторожно, – проговорила она наконец.

– Что за ерунда, Лин! – возмутился Валин. – Такие фингалы не получают, просто споткнувшись посреди дороги. Давай, во имя Хала, рассказывай, что там у тебя произошло?

Горячность в его голосе наконец преодолела ее апатию, и она ответила с гневом не меньшим, чем у него, кривя губы то ли в хмурой гримасе, то ли сдерживая рыдание:

– Сами Юрл и Балендин Айнхоа – вот что у меня произошло. Они пришли на Западные Утесы вдвоем.

– И они… сделали с тобой это? – он слабо повел рукой в направлении ее лица. Потом изо всей силы стиснул кулак. – Ублюдки! Кентом клятые, Шаэлем трепанные ублюдки! Я знал, что не должен тебе позволять…

Лин рассмеялась тихим, неприятным смехом.

– Не должен мне позволять что? Гулять по островам без сопровождения? Выходить наружу после того, как стемнеет? – Она тряхнула головой. – Может быть, тебе не следовало позволять мне играть с острыми предметами?

– Я не это хотел сказать…

Валин остановился. Внутри него зародилась новая тошнотворная мысль.

– Они ведь… – Он не знал, как облечь это в слова. – Они тебя не…

– Изнасиловали? – подсказала она, подняв подбитую бровь. – Ты это хотел спросить? Не изнасиловали ли они меня?

Он молча кивнул, оглушенный мыслью о такой возможности.

Лин повернулась и сплюнула в открытое окно.

– Нет, Валин, – ответила она. – Эти говнюки меня не изнасиловали.

Облегчение волной прокатилось по нему.

– Ну что же, это…

– Что «это»? Это хорошо? – взвилась Лин. – Хорошо, что они не содрали с меня униформу и не оттрахали меня? О да, какое утешение! – В ее глазах пылали отблески светильника, так что казалось, будто они горят собственным светом. – Они совали меня мордой в грязь, били по ребрам, сломали мне нос и, возможно, одно ребро – но, по крайней мере, моя драгоценная дырка в неприкосновенности!

– Лин… – осторожно начал он.

– Знаешь, Валин, катись ты куда подальше, идиот! – Он вдруг понял, что она плачет, однако слова звучали резко и отчетливо. – Суть в том, что они могли, слышишь, могли сделать со мной все, что пожелают! Могли изнасиловать, могли убить и выкинуть мой труп в океан. Все что угодно. Я не была способна никак им помешать!

Она долго, прерывисто вздохнула, потом вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Но почему? – спросил Валин. – Почему они это сделали?

– Они сказали, что это расплата, – ответила Лин. Ее всхлипывания и гнев внезапно исчезли, сменившись невыразительным, бесцветным тоном. – Сказали, что хотят напомнить мне, что бывает с теми, кто бросает им вызов на ринге.

– Но они же победили!

В голове у Валина царил беспорядок.

– Конечно, победили, – девушка устало кивнула. – А потом еще раз победили, и еще, и еще.

– Жаль, что меня там не было, – сказал Валин, пытаясь сесть.

– Да что с тобой такое? Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? – Лин медленно повернулась к нему лицом. – Хал свидетель, иногда ты едва ли не хуже, чем эти двое ублюдков!

Она снова набрала в грудь воздуху и потом заговорила с ним медленно, словно втолковывая глупому ребенку:

– Они напали на меня потому, что я переступила границы, которые они для меня установили, потому что я плохо себя вела. – Она снова устало тряхнула головой. – А теперь ты делаешь в точности то же самое: говоришь мне, куда я должна или не должна ходить и что я, оказывается, должна советоваться с тобой, прежде чем начать зашнуровывать свои Кентом драные штаны!

– Хорошо, – ответил Валин. – Я все понял. Прошу прощения.

– Нет. Ты ничего не понял. Ты не можешь ходить за мной повсюду. Ты не можешь сидеть со мной каждую ночь, пока я сплю.

– Я могу помочь, – упрямо сказал он.

– Иди к черту. Я солдат, такой же, как ты. Такой же, как Сами Юрл.

Она отодрала еще одну корочку, пока говорила, и теперь уставилась на нее, дрожа всем телом. Один за другим она сжала пальцы в кулак, глядя, как в ссадине набухает кровь.

– Просто я была неосторожной, вот и все, – сказала она наконец. – Больше это не повторится.

Валин почувствовал, словно у него в животе образовался холодный камень. Плечо пульсировало болью, но сейчас ему было глубоко наплевать на плечо.

– Все, что ты захочешь, – произнес он. – Все, что тебе понадобится. Только скажи.

– Я не… Я думала, мне нужно с тобой поговорить. Думала, это поможет. – Она стряхнула кровь с пальцев. – Глупость. Как это может помочь? Что сделано, то сделано; теперь ничего не вернуть. Может, ты и сын императора, но ты не можешь заставить песок в песочных часах сыпаться обратно.

Она повернула голову и наконец встретилась с ним глазами.

– Обратно пути нет – только вперед. Что мне нужно, так это немного времени.

– Нет! – автоматически отозвался он. – Лин, подожди…

Он снова протянул к ней руку, но она увернулась от попытки ее схватить.

– Мне нужно немного побыть одной, Валин. Сейчас это единственное, что ты можешь для меня сделать. Не думай, что ты должен меня защищать только потому, что мы один раз поцеловались тогда в столовой. Я не принадлежу этим подонкам – но будь уверен, я не принадлежу и тебе.

## 21

Нельзя обвинять человека, думал Каден, если он поверил, что Тан может дать ему некоторое послабление теперь, когда перед ним раскрыли тайну загадочных кента. В конце концов старшие монахи стали доверять ему, посвятили в секреты, открытые лишь для очень немногих людей в империи, – да что в империи, во всем мире! Нельзя обвинять человека в том, что после этого он решил, будто разговор в келье настоятеля был для него своего рода посвящением, признанием того, что с этих пор он уже не простой ученик, а… нечто большее. Такие мысли вполне оправданны, без улыбки думал Каден, но это еще не значит, что они верны.

Не успели они выйти из маленькой каменной лачуги, как Тан развернулся к нему, перегородив собой узкую тропинку. Каден был высоким, но старший монах был на полголовы выше, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отступить назад.

– Ваниате не из тех вещей, которые можно вызубрить, как математику или названия деревьев, – начал монах голосом, больше похожим на негромкое рычание. – Ваниате нельзя изучить. Ее невозможно запечатлеть в памяти. Нет смысла молиться, чтобы бог послал тебе эту мудрость во сне.

Каден кивнул, не вполне понимая, куда ведет этот разговор. Его умиал жестко усмехнулся.

– Ты быстро соглашаешься. Чего ты не понимаешь, так это того, что пустота не просто вырастает в тебе, подобно растению. Вспомни внутренности горшков, которые ты недавно лепил. Чтобы сделать их пустыми, тебе приходилось запускать пальцы в глину и опустошать их силой.

– Мне кажется, это скорее похоже на убеждение, чем на силу, – возразил Каден, осмелевший благодаря доверию настоятеля и своим новообретенным познаниям. – Если нажимать слишком сильно, горшок сломается.

На протяжении долгой, неприятной паузы Тан рассматривал его. Его взгляд был острым, как гвоздь.

– Если ты чему-нибудь и научишься под моим руководством, – медленно проговорил старый монах, – то это будет вот что: «Пустота существует только на месте чего-то другого, что было удалено».

И вот так Каден оказался на голом пятачке земли, зажатый между задней стеной трапезной и низким скальным выступом, с лопатой в руке и наполовину вырытой ямой перед собой. В нескольких футах, скрестив ноги в тени можжевелового куста, сидел Тан. Его глаза были прикрыты, дыхание ровное, как если бы он спал, но Каден знал, что это не так. Он не стал бы биться об заклад, что его умиал вообще когда-либо спит.

Монах велел ему выкопать яму с отвесными стенками, в два фута шириной и глубиной в собственный рост. Ветерок доносил аромат тушеного лука и душистого черного хлеба; через окна трапезной Каден мог слышать негромкие голоса беседующих монахов, скрежет отодвигаемых скамей, стук деревянных ложек о глиняную посуду – монахи наполняли свои миски. В его желудке заурчало, однако он принудил себя выбросить из головы мысли о голоде и снова обратиться к поставленной перед ним задаче. Что бы ни ждало его впереди, ему станет только хуже, если Тан решит, что ученик отлынивает от работы.

Земля была плотной и каменистой, пересохшей, словно черствый хлеб, в ней было больше гравия, чем земли. Время от времени Кадену приходилось наклоняться ко дну ямы, чтобы вытащить руками очередной крупный камень, – для этого было необходимо сперва выскрести вокруг него бороздку, а потом запустить под камень пальцы и вытянуть его из гнезда. Дело продвигалось медленно. Каден обломал ногти на двух пальцах, все его руки были покрыты кровоточащими ссадинами и порезами. Тем не менее к вечернему колоколу Каден сумел вырыть в земле яму приблизительно нужных размеров.

Когда работа была завершена, Тан поднялся на ноги, подошел к краю ямы, кивнул и указал рукой на дно.

– Забирайся.

Каден колебался.

– Забирайся, – повторил монах.

Каден осторожно залез в яму. После того как его ноги коснулись неровного дна, он едва мог выглянуть за край. В открытых окнах трапезной показались лица нескольких младших монахов. Различные наказания были в Ашк-лане обычным делом, но у Тана никогда прежде не было ученика, и очевидно, они питали некоторый интерес к судьбе Кадена. Им не пришлось долго ждать, чтобы удовлетворить свое любопытство. Монах взял лопату и, без всякого внимания к ушам и глазам Кадена, принялся забрасывать землю обратно в дыру.

У него ушло в десять раз меньше времени на то, чтобы заполнить яму, чем у Кадена – на то, чтобы ее вырыть. Когда Каден поднял руку, чтобы смахнуть землю с глаз, Тан покачал головой.

– Держи руки по бокам, – сказал он, продолжая равномерно кидать в яму лопату за лопатой.

Когда до подбородка Кадена оставался какой-нибудь дюйм, он попытался протестовать. Новая порция земли угодила ему прямо в открытый рот, и прежде чем он успел откашляться и отплеваться, Тан довел уровень почти до его носа. Острые камни впивались в его тело в десятке мест. Плотная земля давила, как свинец, и Каден почувствовал, как внутри него поднимается паника. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, не мог даже набрать полную грудь воздуха. Вдруг он осознал, что может здесь умереть. Стоило его умиалу бросить ему на голову еще несколько лопат земли, и он задохнется под слоем каменистой почвы, неспособный ни вздохнуть, ни двинуться, ни крикнуть.

Он закрыл глаза, отпустив свой ум в свободное плавание. «Страх – это сон, – сказал он себе. – Боль – это сон». Поднимающаяся внутри него волна паники отхлынула. Он сделал неглубокий вдох через нос, сосредоточившись на ощущении воздуха в легких. С закрытыми глазами он задержал дыхание на семь ударов сердца, затем медленно выдохнул, расслабляя тело по мере того, как воздух выходил наружу. Страх вытекал через его стопы, через кончики пальцев, впитываясь в окружающую почву, и наконец он снова ощутил спокойствие. Ум учится у тела, и если сохранять тело неподвижным, перестать бороться, то и ум через какое-то время успокоится.

Открыв глаза, Каден обнаружил, что Тан пристально рассматривает его, полуприкрыв веки. Юноша подумал, что его умиал хочет что-то сказать – поддразнить его или изречь напоследок что-нибудь многозначительное. Вместо этого монах вскинул лопату на плечо, повернулся и без единого слова зашагал прочь, оставив своего ученика погребенным в жесткой, неподатливой почве.

Каден остался один. Звуки из трапезной, сперва громкие, постепенно затихли, когда монахи, закончив вечернюю трапезу, разошлись кто в медитационный зал, кто в уединенную тишину своих келий. Большое каменное здание загораживало ему вид на садящееся солнце, но постепенно небо потемнело, став из голубого темно-сизым. Поднялся ночной ветер с гор, холодный и колючий, и принялся бросать ему в лицо пыль и мусор.

Долгое время Каден не мог думать ни о чем, кроме давления земли, этого непрерывного, облегающего ощущения ее тяжести на своем теле, сжимающей грудь каждый раз, когда он вдыхал воздух. Было невозможно двинуться, даже пошевелиться, и мышцы на его ногах и в нижней части спины вскоре свело в знак протеста против такого заточения. По мере того, как воздух и земля делались холоднее, его тело начала сотрясать неконтролируемая дрожь.

«Успокойся, – сказал себе Каден, делая неглубокий вдох. – Это не нож в ребрах и не петля на шее. Это не пытка; это всего лишь земля. Валин, должно быть, каждый день испытывает что-нибудь еще и похуже на своих тренировках».

После того как ему наконец удалось справиться с дрожью в теле, пришел страх. В последнее время он не так уж часто вспоминал растерзанную козу. Тварь, разорявшая монастырское стадо, пока что не отваживалась приближаться к монастырю на расстояние нескольких миль. И тем не менее… Перед его внутренним взором, непрошеный, возник сама-ан разбитого черепа. В своем нынешнем состоянии, обездвиженный, по уши закопанный в землю, Каден представлял собой еще более легкую добычу, чем самая старая из коз. До сих пор тварь не нападала на людей, однако и Тан, и Шьял Нин настаивали, что она может быть опасна, и требовали, чтобы послушники и ученики ходили парами.

Уже почти стемнело, когда Каден услышал тихий хруст гравия у себя за спиной. Повернуться не было возможности; он не мог даже шевельнуть головой – любое усилие подобного рода вызывало пронзительную боль, идущую от шеи вниз по спине. «Может быть, это Тан», – подумал он, пытаясь уверить себя, что умиал вернулся, чтобы его выкопать. Тем не менее было маловероятно, что старый монах освободит его еще до ночного колокола. Каден открыл было рот, чтобы крикнуть, спросить, кто идет, но в рот моментально набилась земля, обволакивая язык и угрожая удушьем. Каден почувствовал, как сердце заколотилось под тяжестью земли, игнорируя все попытки замедлить его биение.

Шаги приблизились, потом замерли у него за спиной. Каден сумел откашляться, освободив горло от песка, но говорить по-прежнему не мог. Чья-то рука легла ему на макушку и принялась запрокидывать его голову назад, назад, до тех пор, пока он не уставился в ночное небо. Кто-то склонился над ним. Копна вьющихся волос…

Акйил!

Каден почувствовал, как его конечности слабеют и словно наполняются водой от облегчения. Ну конечно! Его друг, должно быть, прослышал о наложенном на него наказании и не мог не прийти позлорадствовать.

– Ты ужасно выглядишь, – объявил тот, окинув Кадена быстрым взглядом.

Каден попытался ответить и был вознагражден новой порцией земли во рту. Акйил отпустил его голову и обошел кругом. Он сел на землю перед Каденом.

– Я бы откопал тебя чуток, – сказал он, показывая на засыпанную до краев яму, – но Тан пригрозил, что, если я сдвину с места хотя бы камешек, он зароет меня рядом с тобой и оставит в таком положении еще дольше, чем тебя. Наверное, можно было бы сделать героический поступок и все равно тебя выкопать, будучи преданным другом и все такое… Но жизнь научила меня не особенно геройствовать.

Он пожал плечами и прищурился, словно пытаясь разглядеть выражение на лице друга.

– Ты что, рассердился на меня? – спросил он. – Выглядит так, как будто ты рассердился, но с этими твоими пылающими глазами трудно разобрать, сердишься ты или просто смотришь. Или, может, тебе просто надо отлить? Кстати говоря, как ты умудряешься отливать в таком положении?

Каден молча проклял друга за это напоминание о растущем давлении в его мочевом пузыре. Похоже, что одной из вещей, которые Тан намеревался выдолбить из своего ученика, было чувство собственного достоинства.

– Прости, что я поднял этот вопрос, – продолжал Акйил. – И не злись. Уверен, для всего этого имеются веские причины. Только подумай: если твой умиал настолько в тебе заинтересован, это значит, что ты делаешь настоящие успехи в своем обучении!

Он воодушевленно закивал.

– В любом случае, тебе должно быть радостно узнать, что наши судьбы связаны. Все время, пока ты будешь гнить в своей могилке, Тан хочет, чтобы я сидел за твоей спиной, видимо на случай, если птичка попытается нагадить тебе на голову или что-нибудь в этом роде. – Он нахмурился. – Вообще-то он не оставил конкретных инструкций, что мне делать, если тебе на голову нагадит птичка, но в любом случае Тан хочет, чтобы я был здесь и присматривал за тобой.

Он потрепал Кадена по голове и поднялся на ноги.

– Уверен, тебе это доставит утешение. Только подумай: что бы с тобой ни происходило, я все время буду здесь, рядом с тобой!

– Акйил, – раздался голос Тана, прорезавший темноту. – Ты здесь для того, чтобы наблюдать, а не болтать. Еще одно слово, сказанное тобой моему ученику, и ты присоединишься к нему.

Больше Акйил не издал ни звука.

Семь дней Каден оставался в яме, варясь в полуденном зное и дрожа от холода в своем земляном гробу, когда солнце опускалось за степь на западе и на небе расстилался звездный занавес, заливая землю холодным, далеким светом. Он должен был чувствовать облегчение от того, что не остался один, однако общество Акйила, если это можно было так назвать, приносило ему мало утешения. По настоянию Тана тот молча сидел там, где Каден не мог его видеть, и спустя день Каден практически забыл о нем.

Зато в его голове постоянно роились тысячи мелких вопросов, крошечных проблем, которые он не мог решить, и которые из-за этого вырастали до умопомрачительных размеров. К примеру, чешущаяся лодыжка, которую он прежде бы почесал и забыл, даже не обратив особенного внимания, теперь донимала его целых два дня. Игла боли от судороги в лишенной возможности двинуться руке распространилась вверх по плечу и прошла дальше в шею. При рытье ямы Каден растревожил близлежащий муравейник, и теперь насекомые ползали по всему его лицу, заползали в нос, в уши и глаза, пока ему не начало казаться, что эти твари кишат повсюду, прорывая ходы в почве и покрывая его кожу сплошным слоем.

Каждые два дня кто-то отбрасывал землю, закрывающую его рот, и вливал туда чашку воды. Каден жадно глотал, и даже дошел до того, что попытался сосать влажную почву, когда вода закончилась. Об этом он впоследствии жестоко пожалел, несколько часов спустя обнаружив, что его рот облеплен грязью, которую невозможно выплюнуть. Каждую ночь, ближе к утру, ему удавалось урвать несколько часов сна, когда монахи расходились по своим кельям и в центральном дворе воцарялась тишина. Однако даже во снах его преследовали образы плена и стискивающих стен, и он просыпался измученным и выбившимся из сил только для того, чтобы обнаружить, что его кошмары реальны.

К концу первого дня он решил, что сойдет с ума. К четвертому его уже вовсю одолевали галлюцинации о воде и свободе – живые, плотные видения, в которых он плескался и резвился в одном из холодных горных ручьев, размахивая руками и брыкаясь словно сумасшедший, хлебая воду огромными глотками и до отказа наполняя грудь чистым, прозрачным горным воздухом. Когда монахи приносили ему пить, он с трудом мог отличить их от плодов своего воображения и смотрел на них широко раскрытыми глазами, словно на привидения или призраков.

Когда он проснулся утром восьмого дня, стоял холодный рассвет. Небо было серым, словно грифельная доска; над восточными пиками, слабый и водянистый, пробивался свет солнца. Несколько монахов уже встали и передвигались по двору, совершая свои утренние омовения – единственным звуком, доносившимся до него, был хруст гравия на дорожках под их босыми ногами. На протяжении нескольких мгновений ум Кадена работал с чистотой и ясностью, которую, как ему казалось, он утратил много дней назад. «Тан никогда меня не откопает, – осознал он. – Он оставит меня здесь навсегда, если я не научусь тому, чего он от меня добивается». Эта мысль должна была бы наполнить его отчаянием, однако он больше не уделял особенного внимания мыслям. Реальность словно бы ускользала от него, он больше не мог ее ухватить; и поскольку в его реальности не было ничего, кроме гроба из твердого камня и неподатливой почвы, он был рад отпустить ее на волю. В конце концов, может быть, Каден и испытывал страдание, но если Кадена больше не было, то и страдание на этом прекращалось.

Какое-то время он наблюдал за полупрозрачным белым облачком, легким, как воздух, где-то на невероятной высоте. Когда оно уплыло за пределы его поля зрения, он начал смотреть просто на широкое серое пространство неба. «Пустое небо, – отрешенно подумал он. – Воплощенное ничто». Если бы не было этого безграничного пространства, облаку было бы негде плыть. Без него звезды не могли бы вращаться по своим орбитам. Без этой великой пустоты деревья бы иссохли, свет померк; люди и звери, ходящие и ползающие по земле, без усилий передвигаясь в этом огромном пространстве небес, задохнулись бы под неизмеримой тяжестью – точно так же, как он сейчас медленно задыхался под слоем почвы. Каден смотрел в небо до тех пор, пока не почувствовал, будто вот-вот упадет вверх, оторвется от земли и рухнет в это бездонное ничто, сперва превратившись в еле заметную точку, а после полностью растворившись.

Два дня спустя Тан вырвал его из этого оцепенелого состояния. Каден не видел своего умиала с начала своего испытания и теперь поднял на него глаза в смятении, пытаясь понять, что означает эта фигура в балахоне, возвышающаяся над ним.

– Что ты чувствуешь? – после долгого молчания спросил монах и присел на корточки, чтобы отгрести землю от Каденова рта.

Каден размышлял над вопросом, поворачивая его в уме так и этак, словно непонятный гладкий камешек. «Чувствовать». Он знал, что означает это слово, но забыл, как оно связано с ним самим.

– Я не знаю, – ответил он.

– Ты злишься?

Каден слегка качнул головой в знак отрицания. Ему пришло в голову, что у него, вообще-то, есть причина для злости. Однако его заточение было фактом. Окружающая его земля была фактом. Его жажда была фактом. Бессмысленно злиться на факты.

– Я мог бы оставить тебя здесь до новолуния.

Новолуние… Каден каждую ночь наблюдал за луной, смотрел, как время отрезало от нее один блистающий ломтик за другим. Сейчас она была еще достаточно полной – полумесяц с небольшим животиком. До новолуния оставалось больше недели. Раньше подобная мысль наполнила бы его ужасом, но у него не оставалось больше сил, чтобы испытывать ужас. У него не было сил даже на то, чтобы ответить.

– Ты готов к тому, чтобы я тебя откопал? – настаивал Тан.

Каден во все глаза смотрел на него, на бугристые шрамы, сбегающие по сторонам его черепа. «Интересно, где он получил эти шрамы», – отрешенно подумал он. Монах был окружен сплошными загадками. Не было смысла пытаться угадать правильный ответ на заданный вопрос. Тан либо выпустит его, либо нет, в зависимости от неких таинственных соображений, владеющих им в данный момент.

– Я не знаю, – снова ответил Каден. Его голос звучал хрипло и непривычно.

Старый монах еще какое-то время рассматривал его, затем кивнул.

– Хорошо, – сказал он и махнул рукой Акйилу, показывая на землю вокруг Кадена. – Копай.

Вначале ощущение было странным и беспокоящим. Когда давящая тяжесть, столько дней сковывавшая его, сжимавшая его тело, начала пропадать, Каден почувствовал, будто он падает, падает без конца. Слыша хруст гравия под сталью лопаты, Каден ощущал, как в него тонкой струйкой вливается нечто… Мысли, понял он. Эмоции.

– Вы меня выпускаете?

– Лучше было бы, конечно, подержать тебя там еще недельку, – отозвался Тан, – но обстоятельства изменились.

Каден сощурился, пытаясь уловить смысл сказанного.

– Обстоятельства?

Земля была вокруг. Небо – повсюду над головой. Солнце прорезало свою неизбежную дугу сквозь голубизну неба. Таковы были обстоятельства. Что тут могло измениться?

На солнце набежала тучка, погрузив лицо монаха в глубокую тень.

– Я бы оставил тебя здесь подольше, но это больше небезопасно.

## 22

Утро Халовой Пробы задалось ясным и зябким. Валин испытал облегчение, когда водянистый рассвет наконец начал растекаться над горизонтом. Полночи он проворочался без сна, раздираемый тревогой за Ха Лин, которая изводила его всю прошедшую неделю, и более смутным страхом перед грядущим жестоким испытанием – испытанием, которое должно было определить дальнейшее течение его жизни. Это, конечно, очень здорово, когда тебя с детства выбрали в ряды кеттрал, очень здорово провести полжизни в тренировках на островах. Однако если ты провалил Халову Пробу – все кончено, годы работы идут насмарку, исчезают, словно вчерашний ветерок.

«Доживи до конца недели, – повторял он себе снова и снова. – Если ты не переживешь эту неделю, ты не сможешь помочь никому – ни Лин, ни Кадену, вообще никому».

Погода была холодной для Киринских островов, и пока кадеты собирались на скалистом мысу под раскидистым гробовым дубом, с севера быстро надвигался угрожающе-черный фронт, погружая волны под собой в тень и взбивая их верхушки в пенную кашу. Если разразится шторм, Проба с самого начала превратится в кошмар; впрочем, командование Гнезда придавало погоде не большее значение, чем неизбежным травмам, которые предстояло получить кадетам. Вступая в ряды кеттрал, ты знаешь, на что подписываешься: порой идет дождь, порой кто-нибудь что-нибудь ломает. Твое дело – перевязать раны, застегнуть штормовку и выполнить задание.

Валин окинул взглядом кадетов, ища Лин, но та стояла на дальнем краю группы – так далеко от него, как только могла. Они встретились взглядами лишь на короткое мгновение; глаза девушки были пустыми и непроницаемыми. Другое дело Балендин с Юрлом. Юрл стоял всего лишь в нескольких футах от Валина, вполголоса о чем-то пересмеиваясь с одним из своих приспешников. Поймав взгляд Валина, он подмигнул ему. Валин силой заставил себя дышать, держать руки по швам, повернуть вглубь поток крови, прихлынувший к глазам. Когда Лин покинула его палату в лазарете неделю назад, Валин едва не отправился за ними двумя сразу же после этого; он был готов выбраться из своей кровати, невзирая на пробитое плечо, дотащиться до их барака и переломать им руки-ноги к Кентовой матери.

Как ни странно, именно Юрл с Балендином были причиной того, что он передумал. Пытаясь сползти с больничной койки, ругаясь во всю мочь, чтобы справиться с мучительной слабостью внизу живота, он внезапно вспомнил их схватку на ринге: как Балендин подначивал Лин, пока она не клюнула на наживку, как затем Юрл издевался над ней, вынудив Валина повторить ее ошибку. Эти двое и сейчас использовали ту же тактику, понял он, – только в более крупном, более ужасном масштабе. Они знали, что он придет за ними. Как он мог не прийти после того, что они сделали с Лин? И так же как и на ринге, они заранее рассчитывали на это. Они были готовы.

Валин понятия не имел, что за мерзкую игру они ведут, не мог даже догадываться о ее правилах или цели, но одно было несомненно: делать ходы, которые они ему предлагают, – самый верный способ проиграть. А он не имел намерения проигрывать; не в этот раз. Когда над их головами загрохотал гром, он снова поймал взгляд Юрла и подмигнул ему в ответ. На лице молодого кадета промелькнула тревожная гримаса, он нахмурился и отвел глаза в сторону.

Первые капли дождя вовсю молотили по земле, когда Дэвин Шалиль, командующая операциями на северо-востоке Вашша, взошла на небольшое возвышение. Не тратя время на предисловия, она обратилась к ним:

– Сегодня вы начнете вашу Пробу – если не откажетесь от этого решения.

Она сделала паузу, неторопливо осматривая кадетов одного за другим. Шалиль была хрупкая женщина, ей перевалило уже за шестой десяток, однако Валину пришлось сделать над собой усилие, чтобы встретить этот непреклонный взгляд.

– Я пришла сюда, – наконец закончила она, – чтобы убедить вас отказаться от испытания.

Ее слова были встречены удивленным бормотанием; кадеты смущенно переглянулись. Восемь лет они готовились к этому моменту, и теперь им предлагают все бросить? Валин всматривался в лица товарищей: Талал выглядел настороженным, встревоженным; Лейт, по-видимому, решил, что все это – очередная шутка. Анник, возможно, размышляла о сложностях парусного вооружения небольшого судна, которое ей было приказано провести вокруг мыса. Гвенна, хмурясь, сосредоточенно соскребала что-то со своей униформы. Только Лин не выказывала ни малейших эмоций: ее глаза были по-прежнему пустыми, лишенными выражения. Эти глаза пугали Валина больше, чем грядущее испытание.

– Предстоящая Проба, – продолжала Шалиль, когда волнение, вызванное ее словами, несколько улеглось, – названа, как вы все хорошо знаете, именем Хала, Владыки Тьмы, Совиного Короля, Властелина Ночи. Хотя наши солдаты здесь поклоняются кому захотят, именно Хал гасит огни, Хал закрывает небо тьмой, как плащом, и Хал свивает тени, позволяя вам подобраться к врагу достаточно близко, чтобы воткнуть ему клинок между ребер.

Каден с удивлением слушал из ее уст столь длинные и вдохновенные обороты. Большинство командиров предпочитали выражать свои мысли теми же рублеными фразами, какими привыкли отдавать приказы солдатам на поле боя, и Шалиль не была исключением. Однако сегодня она по какой-то причине скорее ораторствовала, нежели просто говорила, как будто проводила религиозную церемонию, а не просто напутствовала своих подчиненных. Возможно, так оно и было – в конце концов, Проба, подобно всем обрядам, основывалась на жертвоприношении.

– Превыше всех богов кеттрал чтят Хала, – продолжала женщина, показывая на дерево за своей спиной. Свисающие с ветвей летучие мыши слегка покачивались, тихо шурша под порывами ветра. – Однако не обманывайте себя надеждой, солдаты: Хал не любит вас.

Валин поглядел на собравшихся. Ха Лин стояла почти прямо напротив него. Он попытался поймать ее взгляд, но она отказывалась смотреть в его сторону.

– Все вы слышали много рассказов о Пробе, – продолжала Шалиль, – но правды вы пока не слышали. Правда заключается в том, что лишения предстоящей недели высосут из вас все силы, сокрушат вас, может быть, даже сломают – но это будет только прелюдия. Проба, настоящая Проба, начнется через неделю для тех из вас, кому хватит глупости настаивать на своем.

Это было для Валина новостью. Все, что он до сих пор слышал о Халовой Пробе, заставляло предположить, что это всего лишь одно долгое учебное задание – разумеется, гораздо более жестокое, чем обычное, но в основе своей не отличающееся от всего того, с чем ему уже довелось столкнуться. В нескольких шагах от него Гвенна пробормотала что-то вроде «дерьмовая мистика» и плюнула на камни. Остальные кадеты были удивлены не меньше, хотя каждый реагировал по-своему. Анник сжала свой лук, натянутый и готовый к бою, так, словно собиралась пристрелить кого-то прямо тут, на месте; она неотрывно смотрела на командира, как ястреб на мышь. Сами Юрл отпустил какую-то шуточку, которую Валин не расслышал, и Балендин кивнул ему. Влажный воздух наполнился беспокойством.

– Подробности относительно Пробы станут известны тем, кто успешно справится с этой первой неделей, но я могу сказать вам одно: некоторых из вас она сломает, сломает ужасно и непоправимо, на всю жизнь. – Шалиль помолчала, дожидаясь, пока ее слова дойдут до сознания кадетов. – После этих восьми лет никто не сомневается в вашей доблести. Сделайте шаг вперед сейчас, и ваши труды будут окончены. Арин ждет вас, до него всего лишь день плавания.

Арин… Остров неудачников. Гнездо не имело намерения отпускать солдат, прошедших подготовку в рядах кеттрал, обратно в мир, чтобы они становились наемниками или шпионами. Поэтому те, кто не сумел или не захотел пройти Халову Пробу, направлялись на остров Арин, расположенный возле северо-западного окончания Киринской цепочки. Это был самый комфортабельный из островов, с умеренным климатом и более пышной растительностью, чем остальные; он поднимался из моря в хаосе зелени и голубизны. Империя хорошо заботилась о тех, кто отказался от Пробы: им предоставлялись прекрасные дома и пропитание в избытке, все за счет добрых аннурских граждан. Это была сытая, привольная жизнь, жизнь, за которую десятки тысяч жителей обоих континентов готовы были стать убийцами, однако неудавшиеся солдаты платили за нее своей свободой. Они должны были жить на Арине, в этом тропическом раю, до самой своей смерти.

Вперед не вышел никто. Шалиль кивнула, словно и не ожидала ничего другого.

– Предложение остается в силе, – сказала она. – Запомните это на будущее. Вспоминайте об этом, когда будете выбиваться из сил в прибое, пробираться сквозь пески, тонуть в открытом море. И не забывайте также, что предстоящая вам неделя – самая легкая часть, тихая прелюдия к тому, что будет дальше. В любой момент, вплоть до самого конца, вы можете уйти от всего этого, решить, что жизнь кеттрал – не та жизнь, которой вы для себя хотите.

Кадеты по-прежнему стояли в каменной неподвижности, не рискуя встречаться глазами друг с другом.

– Ну хорошо, – заключила Шалиль, встряхивая головой, словно была недовольна. – Прелюдия к Пробе начинается.

Она повернулась налево.

– Фейн, Сигрид, на протяжении следующей недели они ваши.

Адаман Фейн выступил вперед.

– Вы, червяки, должны усвоить одну вещь, – прорычал он, и его лицо прорезала нехорошая улыбка. – Я не признаю мужчину готовым к тому, чтобы стать кеттрал, пока не увижу, как он блюет собственной кровью!

– А как насчет женщин? – выпалила Гвенна.

Фейн широко ухмыльнулся.

– Ну, у женщин болевой порог выше, так что с вами приходится поступать еще более жестко.

* * *

Следующие шесть дней прошли в сплошном тумане, наполненном болью и изнурением. Вместе с другими кадетами Валин бегал, пока обещанная кровь не начинала сочиться из вскрывшихся волдырей и ссадин, плавал, пока его не охватывала уверенность, что ему предстоит окончить свои дни на дне пролива, и после этого вытаскивал из воды свое обессиленное тело и снова пускался бегом. Он прополз бесчисленные мили на брюхе по зарослям огнелиста и торчащим камням, пронес на плече целый древесный ствол через весь остров и обратно, боролся с Талалом до тех пор, пока оба не рухнули без сил на пыльную площадку ринга, отчаянно хватая ртами воздух, после чего тяжелый ботинок пнул их в ребра, и грубый голос приказал им продолжать бегать. Он проплыл вдоль береговой линии в протекающей шлюпке, пользуясь обломком доски вместо весла. После этого у него отобрали доску и приказали повторить то же самое; полночи он загребал прибой голыми руками, пытаясь продвинуть вперед свое крошечное судно.

Каждый день около полудня повара вываливали на землю возле ринга несколько десятков свежеутопленных крыс, еще скользких и блестящих. Другой пищи им не предлагалось. Валин старательно заглатывал мясо, вырывал из тушек печень и сердце, разгрызал тонкие косточки в поисках костного мозга; его пальцы, и без того грязные, покрывались слоем крови и крысиных потрохов. В первый день его вырвало всем съеденным. Всю следующую ночь он проклинал себя, ворочаясь от мучительной боли, тщетно грызущей его желудок. На следующий день он съел все подчистую, включая глаза и мягкую кашицу мозга, и сумел удержать это в себе.

Вездесущие, словно призраки или духи, инструкторы были повсюду; они возникали перед изнемогающими кадетами, попеременно то насмехаясь над их усилиями, то протягивая им обманчиво-мягкую руку помощи.

– Тебе не обязательно это делать, – нашептывал Блоха Валину в какой-то момент четвертого дня испытания, склонившись над ним, когда он пытался вытянуть из прибоя тяжеленную бочку с песком. – Слушай, что я тебе скажу, малыш: думаешь, сейчас тебе плохо? Так вот дальше будет только хуже!

Валин раздраженно буркнул что-то неразборчивое, скорее сам себе, и продолжал толкать бочку.

– Сын императора, – задумчиво продолжал командир. – Перед тобой множество возможностей… Может быть, тебе даже необязательно отправляться на Арин. Мы могли бы сделать для тебя исключение. Почему бы тебе не плюнуть на это дело? Мы тебя помоем, почистим… Посадим на быстрый корабль до дома. В этом нет ничего постыдного.

– Иди… к черту! – пропыхтел Валин, яростным рывком вытаскивая непокорную бочку из мокрого, засасывающего песка и наваливаясь на нее всем телом, чтобы вкатить ее на дюну.

Блоха добродушно захохотал, но убрался восвояси.

Не все кадеты оказались столь же упорными. Боль и измождение нарастали с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой, пока не начало казаться, что солнце застопорилось на своем пути через небеса и невыносимые мучения будут продолжаться вечность, дольше, чем вечность, – неизмеримая бездна страданий, организованная Мешкентом собственноручно. Цветущие берега Арина манили к себе: рай, наполненный покоем и отдыхом, куда можно попасть… просто прекратив бороться, просто сдавшись. Валин наконец-то оценил всю изощренную гениальность этого предложения. Прижми человека к стене, и у него не будет другого выбора, кроме как сражаться; предложи ему комфортабельную отставку еще до достижения двадцатилетнего возраста, и ты узнаешь, кто на самом деле предан своему делу. Ощущая приступ бессильной зависти, Валин смотрел, как один, а за ним другой, а потом еще шестеро кадетов выбыли из Пробы, поддавшись вкрадчивым нашептываниям инструкторов.

«Даже не думай», – приказал он себе, напрягая все силы, чтобы выволочь из моря еще одну наполненную песком бочку. Что бы там ни говорил Блоха, провал означал Арин, Арин означал, что он никогда не покинет острова, а это, в свою очередь, значило, что Каден и Адер останутся без поддержки, а Эми и Ха Лин – без отмщения. «Даже во сне не думай об этом!»

На пятый день он оказался бок о бок с Гвенной – они были запряжены, как волы, в большую повозку, груженную булыжниками. На верхушке кучи восседал Якоб Раллен, старший инструктор кадетов, с бичом в правой руке.

– Вперед, мои ослики! – вскричал он своим пронзительным голосом и щелкнул бичом у самого уха Валина, так, что до крови рассек кожу. – Поехали!

Гвенна оглянулась на Валина. Половину ее лица закрывал лиловый припухший синяк, но зеленые глаза оставались по-прежнему непокорными.

– На счет «три»? – пропыхтела она, наваливаясь на упряжь и готовясь к рывку.

– Может, просто задушим его собственным бичом и покончим на этом? – предложил Валин, тоже вкладывая вес в кожаные ремни и упираясь ногами в землю.

Повозка заскрипела и неохотно тронулась с места. Бич опустился снова, на этот раз куснув за щеку Гвенну.

– Душить – это не в моем стиле, – отозвалась она.

Гвенна была на голову ниже Валина, но силы у нее хватало, и когда они вдвоем начали тянуть, повозка понемногу набрала скорость и принялась подпрыгивать на каменистой поверхности.

– Как насчет подложить фитиль ему в постельку? – пропыхтел Валин, втягивая воздух в измученные легкие и наваливаясь на ремни.

– Слишком быстро. И потом такой жирдяй, как он, – мы потом будем отскребать шматки сала с потолка.

Валин ухмыльнулся, несмотря на боль.

– А может, просто сбросить его с повозки и проехаться по нему сверху?

– Я готова следовать за вами, мой принц, – провозгласила Гвенна, но тут еще один щелчок хлыста утихомирил их обоих.

Время от времени Валину удавалось мельком увидеть Ха Лин. На третий день он заметил, как она плывет через бухту, таща за собой баржу: ее лицо было сведено гримасой судорожной решительности. Ему хотелось окликнуть ее, как-то подбодрить, но он сам еле стоял на ногах, и к тому же она явно не могла слышать ничего, кроме соленых волн, плескавших ей в уши. Он сделал попытку задержаться, подождать, пока она достигнет мола, но один из инструкторов врезал ему каменным кулаком по почкам, согнал со скалы и послал, спотыкающегося, делать еще одну мучительную пробежку вокруг побережья.

Каждый вечер, после того как изматывающее полуденное солнце наконец стекало за горизонт, Валин продолжал бороться в темноте, трясясь и стуча зубами от холода в волнах. Его мозг сработался до состояния тупой болванки, изможденное тело перешло все пороги боли и страдания, оказавшись в мире мертвого, свинцового бесчувствия.

В какой-то момент – кажется, это было уже на шестой день – он оказался в полосе прибоя бок о бок с Лейтом. Вдвоем они вытаскивали на сушу затопленную шлюпку.

– Тяни! – подбадривал товарища Валин, сам наваливаясь на веревки так, что жилы, казалось, вот-вот лопнут. – Тяни!

– Если ты еще раз скажешь мне «тяни», я брошу к чертям эти веревки и вобью твой нос в твое царственное лицо! – задыхаясь, отозвался пилот, тоже напрягаясь изо всех сил.

Валин не понял, было это шуткой или нет – тон Лейта казался абсолютно серьезным. Впрочем, после шести дней крысиного рациона и бесконечных мучений ему было уже все равно.

– Тяни! – снова завопил он, разражаясь безудержным хохотом. Какая-то смутная, полузабытая часть его сознания отметила, насколько безумно звучит его голос, но, не в силах остановиться, он снова взвыл: – Тяни, мерзавец!

Лейт что-то заорал в ответ, что-то настолько же безумное и отчаянное, и вместе они наконец-таки вытащили лодку на гальку – только для того, чтобы услышать приказ снова спустить ее на воду, впрячься в веревки и плыть, таща ее за собой, к кораблю, качавшемуся на якоре в миле от берега.

На протяжении этого заплыва Валин был уверен, что сейчас умрет. Его сердце никогда не билось так тяжко в грудной клетке. Он чувствовал, будто с каждым вздохом его рвет кровью и кусочками легких, и действительно, сплевывая в волны, он видел в слюне розовые комки. Ему говорили, что так бывает: тело попросту отказывает. Кадетам случалось умирать от разрыва сердца, когда их измученные тела ломались, перейдя предел своих возможностей. «Ну и хорошо! – думал он, таща непокорную лодку сквозь волны к кораблю, который, казалось, не приблизился ни на шаг. – Здесь хорошее место, чтобы умереть».

Когда он в конце концов втащил себя на борт, там стояли Блоха и Адаман Фейн. Оба хмурились и орали Валину что-то, чего он не мог понять. Из какого языка эти слова? Он обвел вокруг себя мутным взглядом, ища то, что необходимо тащить, бить, ломать – но не увидел ничего, кроме пустого пространства выскобленной палубы. Он стоял, остолбенело пялясь вокруг, и понемногу слова начали проникать в его сознание, словно вода, просачивающаяся через плохо заделанную крышу.

– …слышишь, что я говорю, идиот? – орал Фейн, маша толстым пальцем в нескольких дюймах от его носа. – Все кончено! По крайней мере, на сегодня. Предлагаю тебе рухнуть где-нибудь здесь на палубе и пару часиков поспать.

Валин таращился на него с полуоткрытым ртом. Потом его ноги подкосились, и он действительно рухнул, провалившись в оцепенелую, безнадежную темноту.

## 23

Трех часов сна было недостаточно даже по стандартам кеттрал, однако после семи дней и ночей безжалостных испытаний, каждое из которых было более жестоким, чем предыдущее, жесткая палуба корабля, везшего их на Ирск, наиболее отдаленный из островов Киринской цепочки, показалась Валину пуховым матрасом. Упав на твердые доски, он заснул глубоким сном без сновидений и проснулся только почувствовав неприветливый ботинок, впечатавшийся ему в ребра. Перекатившись, он вскочил на ноги, ничего не понимая, но хватаясь за поясной нож, одновременно отчаянно пытаясь вспомнить, где он находится, отыскать равновесие на качающейся палубе, приготовиться к продолжению страданий, которые стали теперь его жизнью.

– У тебя час до тех пор, пока мы доберемся до берега. – Это был Чент Ралл, приземистый ветеран, скроенный как бульдог и с таким же темпераментом. – Предлагаю тебе воспользоваться им, чтобы спуститься вниз и запихнуть в себя какую-нибудь жратву.

– Жратву? – тупо переспросил Валин, встряхивая головой, чтобы выгнать из нее туман.

Вокруг них другие инструкторы будили своих подопечных, валявшихся повсюду на палубе, словно мертвые тела. Корабль мягко переваливался с волны на волну, мачты поскрипывали; судно торопилось в порт, набрав в паруса доброго южного ветра.

– Ну да, жратву, – повторил Ралл. – Это такая штука, которую кладут в рот. Могу тебя порадовать: крыс вы есть больше не будете. Но есть и плохая новость: скорее всего, после этой кормежки вы вообще больше не будете есть. В Дыре практически нечего пожевать.

Валин понятия не имел, о чем тот говорит, но в его словах ему почудилась какая-то тяжесть, может быть, даже угроза.

– Что за дыра?

– Скоро сам узнаешь. Ты чего больше хочешь – жрать или болтать?

У Валина громко заурчало в желудке, и он кивнул. Он не имел представления о том, что его ждет, но как писал Гендран: «Выбор между стратегией и едой – не выбор вовсе. Солдат не может долго прожить на одной стратегии. И он не может импровизировать еду».

Крошечный корабельный трюм представлял собой хаос мельтешащих рук, громких голосов, зловония немытых тел. Изголодавшиеся кадеты, числом двадцать один, толкались и бранились, запихивая дымящуюся еду себе в глотки. Трапеза была небогатой – бобовая похлебка и пара подносов с нарезанным мясом, – но она была теплой, и самое главное, это были не крысы. Вместе со всеми остальными Валин принялся хватать горстями еду и набивать щеки, осознавая, что эта видимая милость, подобно многим другим на протяжении последней недели, скорее всего, обернется ловушкой.

Кто-то дотронулся до его плеча. Валин резко обернулся, уже подняв кулаки, и обнаружил, что смотрит в глаза Ха Лин. Она всегда была стройной, но напряжение последних дней сделало из нее практически скелет. Один ее глаз распух и полностью закрылся; окружающая его кожа уже сменила цвет с лилового на болезненно-желтый. На лбу девушки появилась новая рана, достаточно глубокая, чтобы оставить уродливый шрам.

– Милостивая Эйра, Лин! – выдохнул Валин, поперхнувшись глотком воды, который как раз набрал в рот.

Она скорчила пренебрежительную гримасу.

– Брось. Нам всем досталось.

Это было правдой. Только за то время, пока он поглощал свою скудную порцию еды, Валин успел увидеть сломанные пальцы, разбитые носы, недавно выбитые зубы. У него самого при каждом вдохе третье ребро отзывалось острой болью; он подозревал, что сломал его, но не имел представления, когда и как. Он всегда думал, что ветераны получили свои шрамы во время выполнения летных заданий, но сейчас начинал подозревать, что возможно, самое худшее с ними произошло во время сдачи Пробы.

– Ну как оно тебе? – спросил он, пытаясь найти нужные слова. – Последняя неделя, я имею в виду.

– Кошмар, – коротко отозвалась она. – Как и было запланировано.

– Ты в порядке?

– Я же здесь, верно? Не на борту корабля, плывущего на Арин.

В ее голосе послышался отзвук прежней стальной силы.

– Нет, конечно. Но выглядишь ты… – Он положил руку на ее предплечье. Оно было тонким, как веточка. – Как ты только держишься…

– Я в порядке.

– Послушай… – начал Валин, наклоняясь ближе к девушке, чтобы получить хоть какую-то видимость разговора наедине в этом хаосе тел и голосов.

– Не сейчас, Валин. Я пришла не для того, чтобы надо мной хлопотали и нянчились. Я хотела предупредить тебя, чтобы ты был осторожен в течение следующего испытания. Приглядывай за Юрлом.

– Я сделаю с ним и чего похуже, если представится шанс.

Это прозвучало как пустая похвальба, но Валин говорил совершенно искренне. Обучение кеттрал по определению несло в себе опасность; во время Пробы опасность увеличивалась десятикратно. Несчастные случаи не были исключены, и всегда можно было помочь им случиться.

На губах Лин промелькнула улыбка, но тут же исчезла.

– Это палка о двух концах! – прошипела девушка. – Он ведь тоже будет охотиться за тобой, а совести у него поменьше, чем у тебя.

Она понизила голос и оглянулась через плечо, прежде чем продолжить:

– Я должна тебе кое-что сказать. Там, на утесах, пока они смешивали меня с дерьмом, я тоже успела нанести пару ударов. Если ты все же окажешься против Юрла, его левая лодыжка… – Она тряхнула головой, внезапно потеряв уверенность. – Я не знаю точно… в последнюю неделю он вроде был в порядке… но мне кажется, я почувствовала в нем какое-то напряжение, в одном из сухожилий. Помнишь, когда Гент потянул лодыжку на арене четыре года назад? Никто даже не заметил. Он мог бегать и драться, но потом, во время того задания на болоте, он неудачно наступил на нее и… хрусть!

Валин кивнул. Гент был в ярости из-за этой травмы и несколько месяцев отказывался от предписанного его лодыжке покоя, настаивая, что она «в полном порядке, мать вашу!».

– Возможно, у Юрла что-то похожее, – продолжала Лин, морщась от неуверенности. – Я не знаю. Затрудненность при боковых движениях, может быть. Может быть, слабость под определенным углом… в любом случае, ты можешь испытать его, если окажешься в трудной ситуации.

Валин внимательно посмотрел на свою подругу. Как писал Гендран в главе, посвященной боевому духу, «пропасть разделяет человека побитого и человека сломленного». Юрл и Балендин действительно отняли нечто у Ха Лин на Западных Утесах – достоинство, уверенность в себе, – но боевой огонь в ней по-прежнему был. Потребуется гораздо больше, чтобы лишить ее стойкости.

– Просто так он не отделается, Лин, – сказал Валин, положив ладонь ей на плечо.

– Нет, – согласилась она, сжав его руку. Ее улыбка стала шире. – Не отделается.

И потом, прежде чем он успел сказать еще хоть слово, она повернулась, и он тут же потерял ее в толкучке.

* * *

Валин ни разу не ступал на берег Ирска; этот остров был запретным для кадетов. Впрочем, ему доводилось видеть его с кораблей и с воздуха во время летных учений, сбросов бочонка и тому подобных мероприятий. В отличие от остальных островов архипелага, на каждом из которых имелась какая-то растительность и питьевая вода, Ирск был угрюмым местечком – только черные известняковые утесы, стоявшие сплошной зубчатой стеной, так что весь остров напоминал высунутый из воды каменный кулак. Он едва ли составлял полмили в поперечнике – слишком мало, чтобы здесь могла существовать какая-то жизнь, если не считать чаек и крачек, гнездившихся повсюду на скалах. Валину никогда не приходило в голову, что этот остров может играть какую-то роль в Пробе, и когда он сошел со шлюпки на каменистый мыс, служивший природной пристанью, и осмотрелся вокруг, то почувствовал засевшую в нем занозу беспокойства, не переставшую его донимать и после того, как он вслед за другими отправился в глубь острова.

Узкая тропа, петляя между торчащими глыбами, уводила их все выше и выше, пока не вывела в котловину приблизительно круглой формы, шагов тридцать в поперечнике, по всей видимости, представлявшую собой центр острова. Со всех сторон возвышались скалы, отвесные, как стены амфитеатра, над головами кадетов пронзительно кричали чайки, разгневанные тем, что их согнали с гнезд. Однако Валин, как и все остальные, смотрел только на крепкую стальную клетку, стоявшую в центре котловины на опорах, заглубленных в каменную породу. Возле нее находился старик с жидкими седыми волосами, трясясь всем телом от слабости или истощения… или страха. И ему было чего бояться: в клетке, всего лишь в каких-нибудь четырех футах от него, находились два создания, которых Валин не мог назвать иначе чем монстрами.

– Это сларны, – объявила Дэвин Шалиль, выступая вперед и показывая на тварей в клетке, когда все собрались вместе. – Обе девицы. Около шести лет от роду и примерно в треть своего взрослого веса.

Валин посмотрел на нее, как и остальные.

Слово «девицы» по отношению к этим тварям казалось какой-то гротескной шуткой. Это были кошмарные создания пять футов длиной; их рептилоидные, извивающиеся, покрытые чешуей тела заканчивались ртом с бритвенно-острыми зубами, блестящая шкура была тошнотворного прозрачно-белого цвета, словно яичный белок или брюхо гнилой рыбы; под поверхностью кожи виднелась сеть змеящихся синих и пурпурных прожилок. Они напомнили Валину трупы с содранной кожей, которые он изучал на островах много лет назад, только вот эти животные были очень даже живыми. Они рыскали по маленькой клетке на своих коротких мощных лапах, вооруженных зловещего вида когтями.

– Я, может быть, плохо расслышал, – проговорил Лейт. Стоя в нескольких футах от Валина, он повернул ухо в сторону Шалиль, словно для того, чтобы на этот раз уж точно услышать все как надо. – Мне показалось, вы сказали, что это еще не взрослые особи?

– Нет, – отозвалась та. – С ними гораздо проще справиться, чем с полноценными женами и наложницами.

– По виду с ними примерно так же просто справиться, как с кучей облитого маслом угриного дерьма на мраморном полу, – заметил Лейт, поглядывая на клетку и озабоченно хмурясь.

– Если врезать им как следует, они сдохнут не хуже любой другой твари, – сказала Гвенна, помахивая коротким клинком.

– Девицы, – повторила Анник бесцветным голосом, теребя пальцами лук. – Наложницы. Жены. А что насчет самцов?

Шалиль покачала головой.

– Самцов у них нет. Или, если точнее, у них есть только один самец. Как при муравьиной королеве существуют тысячи рабочих муравьев, так же и у сларнов при одном короле-сларне имеются тысячи жен, наложниц и девиц.

– Кажется, я склонен изменить свое положительное мнение о гаремах, – сказал Лейт, поглядывая на кружащих по клетке тварей со смесью интереса и отвращения. – Король у них должен быть здоровенным старым хряком, чтобы держать эту компанию в руках.

– Мы не знаем, – ответила Шалиль. – С королем мы никогда не встречались.

– Откуда их привезли? – спросил Валин.

Он оглядел местность. Остров казался слишком маленьким даже для одного сларна, не говоря уж о тысячах.

– Они местные. – Шалиль опустила руку ладонью к земле. – Под Ирском целая сеть пещер, десятки миль переходов. В них и живут сларны. И именно там будет проходить Проба.

Кадеты вздохнули все как один. Всем им доводилось видеть пещеры – обучение кеттрал должно было проходить во всех возможных типах местности. Однако бо́льшую часть времени они проводили либо в океане, либо в воздухе, может быть, пробираясь через мангровые заросли или трудясь на прибрежных пляжах Карша. Мысль о том, чтобы спуститься в лабиринт подземных переходов, погребенных под сотнями тысяч тонн камня и морской воды – переходов, где кишели такие монстры, как сларны, – вызывала больше чем простое беспокойство.

– У них нет глаз, – заметила Анник.

Валин вгляделся внимательнее. Когда он вошел в котловину, твари были повернуты к нему задом, но сейчас он увидел, что снайперша права. На передней стороне морды, там, где должны были находиться глаза, у них имелись лишь площадки полупрозрачной кожи, белой, как сыворотка из-под простокваши.

– В темноте глаза не нужны, – Валин сказал это вслух, одновременно с пришедшим к нему пониманием.

– Должен заметить, они с лихвой восполняют этот недостаток зубами, – парировал Лейт, обнажая собственные клыки. – Они у них длиннее, чем мой поясной нож!

– И к тому же еще ядовитые, – добавила Шалиль. – Паралитический яд.

– Это смертельно? – спросила Анник, не отрывая взгляда от сларнов.

– Не для людей. В основном сларны охотятся на более мелкую добычу – морских птиц, забредающих к ним в пещеры, других подземных обитателей.

– И сколько времени уходит на восстановление?

Шалиль мрачно покачала головой.

– Восстановления не происходит.

Она сделала знак седому старику, который по-прежнему трясся возле клетки, полностью позабытый за градом вопросов, касающихся сларнов.

– Карл! Прошу тебя, подойди сюда.

Тот прошаркал пару шагов и остановился, продолжая трястись: его тело скручивали непрекращающиеся судороги.

– Некогда Карл стоял там же, где вы сейчас.

Было трудно понять, кивнул Карл или нет, настолько сильно дергалась его голова. Желтые водянистые глаза перекатывались в глазницах из стороны в сторону, кожа вокруг рта безжизненно обвисала, обнажая слабые гнилые зубы. Его губы дрогнули и слегка приподнялись – возможно, это была улыбка, но выражение лица оставалось настолько напряженным и неестественным, как будто его мимические мышцы бунтовали против его мозга.

– Ты помнишь тот день, Карл? – спросила Шалиль с некоторой мягкостью в голосе.

– П-п-п-помню… – спотыкаясь, отозвался тот, резко захлопнув рот на конце слова, как будто для того, чтобы непослушные слоги не вывалились наружу.

– Карл был хорошим кадетом – быстрым, сильным, сообразительным. Не хуже любого из вас. – Шалиль обвела их своим внимательным, пристальным взглядом.

– Что-то он не кажется особенно сообразительным!

Конечно же, это был Юрл. Он выступил вперед и сделал вид, будто хочет ударить трясущегося старика в живот. Карл на неверных ногах сделал шаг назад, оступился и едва не упал.

С отвращением покачав головой, Юрл повернулся – и обнаружил позади себя Блоху, незаметно подобравшегося к нему через толпу. Инструктор был на голову короче Юрла и по меньшей мере на двадцать лет старше: с узловатыми пальцами, весь покрытый оспинами – рядом с миловидным кадетом с чистой кожей. Ничто из этого, кажется, нисколько его не беспокоило. Взяв Юрла одной рукой за локоть, он отвел его обратно к собравшимся.

– Ты будешь относиться к людям с уважением, – произнес он тихо, но не настолько тихо, чтобы остальные не могли его услышать, – или проведешь остаток своей жизни, завидуя Карлу.

Юрл выдернул руку. Блоха, со своей стороны, просто смотрел на него, как усталый крестьянин мог бы смотреть в собственный очаг. Его лицо было спокойным и непроницаемым. Он совсем не казался чем-то особенным, каким-нибудь хладнокровным убийцей; однако на островах – где люди были тверже гвоздей и благоговение было распространено примерно настолько же, как неумение что-либо сделать, – все солдаты, даже ветераны, испытывали к Блохе нечто похожее на благоговейный трепет. Спустя несколько напряженных секунд Юрл молча закрыл рот, развернулся на каблуках и отошел в сторону.

Шалиль наблюдала за этой сценой, слегка нахмурясь. Дождавшись разрешения ситуации, она кивнула.

– Я как раз собиралась спросить Карла, сколько ему лет. – Она снова повернулась к бывшему кадету. – Сколько тебе лет, Карл?

– Три-три-тридцать в-восемь, – выговорил старик, сопровождая слова судорожными кивками.

Валин вгляделся в него более внимательно. Карл казался совершенной развалиной – сплошь выступающие жилы и шелушащаяся кожа. Лицо в морщинах, жидкие седые волосы едва закрывают череп. На вид ему можно было дать скорее ближе к восьмидесяти, чем к сорока.

– Тридцать восемь лет, – повторила Шалиль. После дрожащего голоса Карла ее голос звучал ясно и твердо. – В тридцать восемь любой из кеттрал, оставшихся на Карше, способен полдюжины раз обежать остров по периметру, а потом всю ночь плавать вокруг него. Большинство ваших инструкторов старше тридцати восьми лет. Карл, однако, с трудом может сам подняться по лестнице. Мы, конечно же, заботимся о нем. У него на Арине есть прекрасный дом с видом на залив и личный раб, который круглосуточно за ним присматривает. Чего у него нет, так это здоровья. Оно было у него отнято много лет назад, и именно поэтому сегодня он здесь с нами. Мы не просили его приходить сюда, чтобы вас предупредить – он сам попросил нас об этом.

Шалиль снова повернулась к Карлу.

– Продолжай. Расскажи кадетам, что с тобой произошло.

Тот какое-то время бессмысленно таращился на небольшую толпу кадетов, будто бы в смятении: его челюсть ходила вверх-вниз, из уголка рта стекала тонкая нитка слюны. Валин подумал, что он, возможно, просто не расслышал слов Шалиль, но тут Карл повернулся и поднял трясущуюся руку, указывая скрюченным пальцем прямо сквозь прутья клетки.

– Вс-вс-встретил с-с-сларна.

Среди кадетов воцарилось оцепенелое молчание.

– То есть мы собираемся спуститься в пещеры, – наконец подытожила Анник. – Там мы будем сражаться с этими тварями. И если они нас укусят, мы кончим так же, как он.

– Значит, нужно просто не давать им себя кусать, только и всего, – высказался Юрл, нарочитым жестом отбрасывая свои светлые кудри со лба. – Должно быть, не так уж сложно для любого, кто знает свое дело.

Шалиль безрадостно хохотнула.

– О, они обязательно вас укусят! Как раз для этого Фейн с Блохой, не пожалев усилий, притащили сюда из Халовой Дыры эту парочку. Мы сами проследим за тем, чтобы они укусили каждого из вас! Кадеты спускаются в Дыру уже отравленными; именно поэтому они и спускаются в Дыру.

Долгое время кадеты просто смотрели на нее.

– Противоядие! – наконец догадался Валин. Очевидно, в пещерах находилось что-то, что могло служить противоядием от укуса сларнов.

Шалиль кивнула.

– Гнезда сларновых жен разбросаны по всем пещерам. В некоторых из этих гнезд есть яйца, молочно-белые штуковины размером примерно с мой кулак. То, что содержится в яйцах, предохраняет зародышей от токсинов их матерей. Вы находите яйцо: съедаете его и выбираетесь наружу; после этого вы здоровы и можете считать себя полноправными кеттрал.

– А если нет, – договорил Лейт, ткнув большим пальцем в сторону седого инвалида, – мы можем считать себя Карлом.

– Совершенно верно. Некоторым из вас в любом случае суждено оказаться на Арине. Ваш выбор: сделать это сейчас – просто вернуться на корабль и убраться отсюда, пока ваш ум и тело дееспособны, – или же спуститься вниз, в Дыру, и, возможно, вернуться оттуда развалиной.

Она помолчала, оглядывая группу кадетов. Некоторые из них несмело перетаптывались. Балендин открыл рот, словно собирался о чем-то спросить, но потом тряхнул головой и промолчал. Анник уже деловито натягивала тетиву на лук, хотя какой пользы она ждала от него в извилистых переходах пещер, было непонятно. Талал, кажется, просто беззвучно молился. Вперед не выступил никто. Судя по всему, лишения предшествующей недели исключили из их рядов всех, чья решимость не дотягивала до необходимой отметки.

Шалиль кивнула.

– В вашем распоряжении будет около суток после укуса, прежде чем последствия станут необратимыми. За это время вам следует найти яйцо и отыскать путь обратно на поверхность. Яиц должно быть достаточно для всех, но некоторые будет проще найти, чем другие. Вы можете действовать парами, группами или в одиночку. Вам не запрещается даже действовать друг против друга, хотя, учитывая естественные особенности Дыры, я бы этого не рекомендовала. Фейн выдаст каждому из вас по факелу. Их должно хватить приблизительно на десять часов горения.

– Десять часов – это меньше чем сутки, – запротестовал Юрл.

– Молодец, сообразил! Но это, в конце концов, не зря называется Халовой Пробой.

Кадеты некоторое время переваривали полученную информацию.

– Есть еще что-нибудь, что мы должны знать об этой Кентом клятой пещере? – спросила наконец Гвенна. Ее голос звучал скорее рассерженно, чем испуганно.

Самый уголок рта Шалиль слегка дернулся вверх.

– Там темно.

## 24

«Темно» было явным преуменьшением. Темно может быть ночью. Темно может быть в подвале. Темно может быть в корабельном трюме. Пещеры под Ирском были погружены в чернильный мрак – настолько абсолютный, настолько совершенный, что Валин вполне мог поверить, что весь мир исчез и что он ползет вперед в огромной бесконечной пустоте, где нет ни верха, ни низа, ни начала, ни конца. Ничего удивительного, что Халова Проба проводилась именно здесь. Если бы Владыка Тьмы самолично выбирал себе дворец, средоточие своей империи слепоты, изуверски извивающиеся переходы и лазы Дыры подошли бы как нельзя лучше.

Помимо темноты здесь была боль. Сотни ссадин, порезов и царапин, оставшихся от предыдущей недели, жгли Валина крошечными невидимыми угольками, в то время как боль в измученных до предела мышцах изводила его на каждом шагу. Боль была у него в черепе за глазами, боль была в его ребрах, когда он вдыхал, а фоном для всего этого служила боль от сларнового укуса – грызущий, разъедающий холод в мякоти его предплечья, обжигающий кожу и внедряющийся в нижележащие ткани. Инструкторы вызывали своих подопечных по одному, выкрикивая имя и затем коротким жестом указывая на клетку. Каждый кадет должен был сам просунуть руку сквозь прутья и держать ее, пока сларн широко разевал свои челюсти, и затем высвобождаться от твари, которая рвала его конечность, мотая взад-вперед своей ужасной безглазой башкой. Если верить Шалиль, огонь, пылающий под его кожей, будет усиливаться и разрастаться, разгораться все ярче и горячее, пока не достигнет его сердца. К этому моменту будет уже поздно что-либо делать.

Он потерял счет поворотам и изгибам лабиринта уже спустя час пути. Там, наверху, у него было неплохое чувство направления, но наверху существовали десятки незаметных подсказок: солнце, светящее в глаза, ветерок, ерошащий волосы, ощущение почвы под ногами. Здесь не было ничего, кроме острых углов, скользкого камня и темноты. Валин сотню раз думал, не зажечь ли факел, и сотню раз подавлял это желание. Все равно он уже заблудился, и, кроме того, свет понадобится потом, чтобы найти яйца. Сларны гнездились глубоко под поверхностью земли, и, наверное, лучше было сперва уйти поглубже без факела, а светом воспользоваться позже, когда он будет действительно необходим.

Разумеется, «время» было в Дыре весьма сомнительным термином. В отсутствие солнца или звезд, склянок или приливов измерить течение времени не было никакой возможности. Валин пытался считать шаги, но нагрузки предыдущей недели и здесь взяли свое: вымотанный, он не проходил и сотни шагов, прежде чем начинал сбиваться, а считать сотнями он быстро бросил. Единственным средством отсчета для него стала разрастающаяся боль от укуса сларна, которая ползла вверх по руке уже выше локтя, затопляя его сосуды разъедающим холодом. И это правильно, понял он: в конце концов, ни солнце, ни приливы больше не шли в расчет. Все человеческие обычаи и ритуалы, на которые он привык ориентировать свою жизнь, были настолько же далеки и бессмысленны, как не видимые отсюда звезды. Здесь имела значение только боль и распространение боли. Боль стала его единственными часами.

«Может быть, этому нас и хотят здесь научить, – подумал Валин затуманенно. – Что существуют два мира, мир жизни и мир тьмы, и нельзя одновременно жить в обоих». Это выглядело как неплохой урок для кеттрал – урок, который невозможно выучить, находясь на поверхности земли, даже если проведешь тысячу дней в поединках на мечах и сбросах бочонка. Такой урок, который должен въесться в плоть до самой кости.

– Мир жизни и мир тьмы, – пробормотал Валин себе под нос, смутно отмечая, что начинает бредить. С этим ничего нельзя было поделать, только продолжать ползти дальше и дальше, в самое брюхо земли: вниз, вниз, без конца вниз, минуя развилки и ответвления, переходя по пояс подземные реки, перебираясь через гребни и уступы, порой выпрямившись, порой на четвереньках или ползком, так что колени и ладони становились липкими от крови.

Валин ждал до тех пор, пока боль от раны не доползла до плеча и вся рука не омертвела. После этого он наконец остановился и, некоторое время поборовшись с кремнем и трутом, разжег факел. Взвившееся пламя пронзило глаза острой болью; Валин плотно зажмурился и долго не открывал их, потом медленно приоткрыл, осторожно выглядывая через щелочку между веками.

Он стоял в узком проходе с неровным полом и низким, иззубренным потолком. В обе стороны змеями уползали в темноту туннели, их устья казались раскрытыми ртами, открывшимися в земле. Прежде он думал, что скользкий налет на стенах – это вода, сочащаяся с потолка пещеры, но сейчас с дрожью отвращения осознал, что это какая-то слизь, белесая словно сырой яичный белок, полупрозрачная и пронизанная прожилками. Темнота сама по себе была пугающей, но возможность действительно взглянуть на место, где он оказался, была все равно что проснуться и обнаружить, что, пока ты спал, вокруг тебя выросли стены темницы. «Кто бы мог подумать, – устало рассуждал Валин, – что темнота – это на самом деле очень даже неплохо!»

Других кадетов не было ни видно, ни слышно. Среди всех этих ответвлений и развилок казалось вполне вероятным, что он может бродить в катакомбах целыми днями, не встретив ни одного человеческого существа. Валин был не против, при условии, что он сможет найти гнезда.

– Но ты не сделаешь этого, если будешь стоять тут и пялиться на стену, – пробормотал он самому себе, снова заставляя свои ноги двигаться.

Первое гнездо он заметил, только когда едва не наступил на него. Масса каменной крошки, скрепленной спутанными волокнами слизи, с виду не имела ничего общего с гнездами, которые можно встретить во внешнем мире, но с другой стороны, сларнам здесь не с чем было работать, кроме окружающей скальной породы. Валин смутно припоминал, что вроде бы была какая-то птичка, которая вила гнезда из собственной слюны… или рвоты? Он не мог вспомнить точно. В некотором роде это было даже оправданно – извергать наружу собственные внутренности, чтобы защитить свое потомство. Оправданно и ужасно.

Он сунул в гнездо факел, дрожа в равной степени от надежды, усталости и отравы, скребущей изнутри его вены. Вначале он решил, что нашел яйцо, и громко расхохотался, но тут же понял, что глядит на разбитую скорлупу. Кто-то побывал здесь до него. Или же эта тварь вылупилась и в данный момент ползет где-то в темноте вместе с тысячами других – растет, охотится, рыщет по туннелям в поисках пищи.

Валин обвел вокруг себя факелом, прочертив широкую пылающую дугу. Пока что он не видел ни одного сларна, но это не означало, что их тут нет. Он понятия не имел, как охотятся эти твари. Как волки, загоняют добычу, пока она не упадет от изнеможения? Или, как львы в Анказских горах, остаются бесшумными и невидимыми, выжидая момент, когда можно будет нанести роковой удар? Валин поднял факел высоко над головой и свободной рукой ослабил клинок в ножнах у себя за спиной. Как выразилась Гвенна, любая тварь сдохнет, если врезать ей как следует.

Следующие четыре гнезда были точно так же пусты либо усеяны осколками бледно-белой скорлупы. Каждый раз Валин чувствовал, как в нем вспыхивает надежда, только для того, чтобы угаснуть под волной горького разочарования, щедро приправленного чернильным привкусом страха. Обжигающий яд уже полз рядом с лопаткой, и Валин пытался вычислить, что это означает. Шалиль сказала, что должны пройти сутки, пока токсин перекочует от раны на предплечье до сердца. Если предположить, что процесс развивается равномерно, это означало, что он находится под землей около трех четвертей суток. Казалось, прошло не более часа. Или несколько лет.

Сларны отыскали его рядом с пятым гнездом. Он был так занят проверкой, что им почти удалось застать его врасплох. Тварей было три – они выпрыгнули на него из темноты, бесшумно извиваясь. Валин заметил движение уголком глаза и развернулся; его тело инстинктивно приняло низкую стойку в сочетании с рубящим ударом сверху, который полоснул переднего сларна прямо поперек головы. Тварь испустила пронзительный вопль, скрутившись жгутом словно посоленный слизняк и слепо хватая воздух своими ужасными зубами, потом отпрянула куда-то в темноту. Остальные двое тоже попятились, склонив головы набок, словно бы в замешательстве. После этого они разделились, плавно обходя его, чтобы напасть одновременно с двух сторон.

Валин ни Кента не знал о сларнах, но ему довелось провести достаточно часов на ринге, чтобы понять, что происходящее не сулит ничего хорошего. Сларны производили впечатление безжалостных и безмозглых тварей, но они действовали согласованно, координируя направление своих атак. Валин опустил факел, целясь им в одного сларна, одновременно угрожая коротким клинком другому. Он умел сражаться с двумя противниками, но это еще не значило, что это ему нравилось. Делая маленькие, осторожные шажки, он попятился к низкой стене пещеры. Если удастся держать обеих тварей в…

Сларн слева от него бросился вперед, словно вооруженная зубами и когтями молния; второй последовал его примеру четверть секунды спустя. Оба двигались так стремительно, что за ними было почти невозможно уследить. Взревев, Валин полностью положился на годы тренировок, отказавшись от любых попыток что-то думать или планировать и позволив телу следовать движениям, вколоченным в него за тысячи часов, проведенных в пыли ринга. Нырнув вправо, он перекатился под прыгающей тварью, одновременно вслепую ткнув вверх клинком. Лезвие ушло глубоко в брюхо сларна и застряло там, вывернувшись из его руки. Отпустив его, Валин потверже ухватил факел и снова вскочил на ноги, держа его перед собой, словно двуручный меч.

Раненый сларн с душераздирающим воем наматывал бесцельные круги, волоча за собой петли кишок, свисающие из длинного глубокого разреза. Второй обернулся к нему и внезапно одним яростным движением челюстей, перекусил ему шею, одновременно оборвав и его движение, и звуки. Мотнув головой, он стряхнул с пасти кровь и яд и снова повернул к Валину свою ужасную безглазую морду.

– Итак, ты здесь самый крутой, – вполголоса сказал ему Валин. – Ты тот, кто остается в живых.

Голова сларна качнулась на неестественно длинной шее вправо, затем влево, змееподобная и хищная одновременно. Человек на его месте сдался бы и сбежал, обнаружив, что двое его приятелей убиты на протяжении каких-то пары минут, но было трудно вообразить что-либо менее человекоподобное, чем сларны. Язык твари мелькнул между губ, пробуя воздух, и сларн медленно сместился влево. Он чего-то выжидал, выбирал удобный момент. Валин, однако, не собирался ждать.

– Ты здесь не единственный, кто знает, как нападать, – прорычал он и швырнул факел прямо в голову твари. Кент знает, как слепое животное вообще смогло понять, что происходит, и тем более так быстро отреагировать, однако сларн одним стремительным движением поймал факел в воздухе, перекусил древко и отшвырнул в сторону. Валин этого не ожидал; впрочем, кеттрал были обучены не слишком-то полагаться на ожидания. «Рассчитывать на то, что ты хочешь, – любил говаривать Блоха, – лучший способ оказаться трупом». За те несколько секунд, которые понадобились сларну, чтобы отбросить факел, Валин успел броситься вперед и вытащить свой клинок из брюха его убитого собрата. Когда противник повернулся к нему мордой, он уже опускал сверкающее лезвие мощным манджарским колющим ударом сверху, проткнув череп твари, пригвоздив обе челюсти и впечатав ее голову в каменный пол пещеры.

На протяжении нескольких мгновений сларн судорожно бился, с такой энергией, что Валин уже решил, что он еще жив. Потом тварь затихла. Содрогаясь от изнеможения, Валин высвободил клинок из ее черепа и тщательно обтер его о молочно-белую кожу трупа. Как всегда после схватки, кровь грохотала в его ушах, а в легких саднило так, словно их продраили песком. Он понятия не имел, сколько времени продолжался бой, но сейчас боль от яда ощущалась уже в грудной клетке, и даже когда он поднял с земли факел, пещера казалась темной. Валин мрачно подумал, что хоть и выиграл схватку, но, кажется, провалит Пробу. Не будет иметь значения, скольких сларнов он убьет, если так и не найдет их яйца. Сколько у него осталось времени? Час? Может быть, два? Высоко подняв факел над головой и выставив вперед клинок, он снова углубился в туннели.

В огромной каверне, границей которой служил глубокий и быстрый поток, его настигла целая охотничья стая. Он проводил разведку за острым выступом скалы и, обернувшись, обнаружил, как они стремительно заполняют пространство: трое, пятеро, целая дюжина, если не больше – челюсти разинуты, бледные безглазые морды словно светлые пятна среди теней. Хотя Валин и поднял клинок, в желудке у него поселилась свинцовая тяжесть. Даже с тремя он справился с трудом; двенадцать же… даже если бы он был полон сил, сларнов было слишком много, а сил у него оставалось очень мало. Его рука начинала дрожать, ноги были слишком слабы, чтобы стоять твердо. В таком состоянии хорошо если он сможет сразиться хотя бы с одной из этих Кентом клятых тварей.

Нетвердыми шагами Валин принялся отступать назад, к темной стремительной воде. Здесь было негде найти укрытие, некуда бежать. Он рискнул взглянуть через плечо: поток несся сплошной тугой струей, на протяжении сотни шагов огибая край пещеры, чтобы затем нырнуть в темную пасть скалы. В той стороне его не ждало ничего, кроме тьмы и смерти, но помещение быстро заполнялось сларнами. «Перед лицом несомненного уничтожения ищи отсрочки, – писал Гендран. – Для обреченного человека любое будущее является другом».

– Ну ладно, Хал, – проговорил Валин, вкладывая клинок обратно в ножны и покрепче ухватывая факел. – Теперь начинается настоящая Проба.

Он вдохнул полную грудь воздуха и прыгнул в реку.

Течение подхватило его сильными ледяными пальцами и сразу же затащило под воду. Свет померк, и Валин погрузился в текучую черноту. Сперва он пытался держаться прямо, потом понял, что это неважно, и просто поднес обе руки с погасшим факелом к лицу, чтобы защитить его от столкновений. Течение было еще сильнее, чем он предполагал. Оно ревело в ушах, тащило его вдоль выглаженного каменного ложа, угрожая ударить о какой-нибудь невидимый выступ и унося все глубже и глубже в лоно земли.

Перед его глазами начали вспыхивать звезды – свет, где не должно быть никакого света. Со странным спокойствием Валин осознал, что, возможно, сделал неправильный выбор, предпочтя смерть в холоде и темноте, в множестве миль ото всех, кого он знал. Эта мысль должна была вызвать в нем гнев и ужас, однако вода охладила огонь в его легких, а темнота окутывала его почти с нежностью. Ему хотелось последний раз повидать Ха Лин, попросить у нее прощения, рассказать, насколько ее постоянное присутствие рядом поддерживало и укрепляло его… Но она пошла другим путем. «Мне тоже надо было пойти другим путем», – отрешенно подумал он.

В тот самый момент, когда его легкие уже готовы были сдаться, свод туннеля сжалился над ним и пошел вверх. Валин вырвался на поверхность, судорожно хватая огромные порции воздуха. Жизнь вернулась к нему, словно шлепок по лицу; на протяжении нескольких бездумных мгновений он мог только бултыхаться и глотать восхитительный влажный воздух, а затем в изнеможении отдался потоку, лежа на спине и глядя вверх, в темноту. Здесь он мог видеть не больше чем по ту сторону своего подводного заплыва, однако течение куда-то исчезло, и, пошарив с обеих сторон руками в поисках стен, Валин понял, что он больше не в туннеле. Он сделал несколько гребков, потом еще, потом его колено ударилось о подводный выступ. Чувствуя, как тяжесть намокшей униформы тянет его вниз, обратно к смерти, которой он столь недавно избежал, Валин вытащил себя из воды на широкий каменный карниз.

Едва успев перевести дыхание, он понял: что что-то не так. Он почувствовал это: яд, раздирающий его сердце невидимыми огненными когтями.

– Нет! – простонал Валин, перекатываясь на бок и сжимая факел трясущимися руками. – Только не сейчас!

У него ушла дюжина попыток на то, чтобы его зажечь. Руки были словно налиты свинцом, легкие скребли о грудную клетку, и он не мог сконцентрировать внимание даже на таком простом действии, как удар кремнем по огниву. Факел был пропитан смолой, а кремень должен был высечь искру даже в намокшем состоянии, но дело было в том, что Валин никак не мог сосредоточиться на задаче.

– Не дури, Хал, – взмолился он, когда факел наконец вспыхнул, осветив колышущимся светом серый камень с блестящими искорками кварца. – Дай мне еще несколько минут!

Судорожным усилием он заставил себя подняться на колени, а потом, отчаянно пыхтя, и на ноги. Пещера была огромной, вдвое больше любой из тех, где ему довелось побывать до сих пор, и высотой не меньше Храма Света там, наверху, в Аннуре. Огромные каменные клыки вздымались из пола и свисали с потолка, некоторые из них соединялись в широчайшие колонны, которые он не смог бы обхватить руками. Это место напоминало утробу какого-то грандиозного зверя. Валин чувствовал тяжесть, и не только из-за неизмеримых каменных толщ, давящих сверху: здесь царила атмосфера холодной, сосредоточенной злобы.

Он окинул затуманенным взглядом пространство вокруг, сделал несколько шагов по направлению к низкому карнизу, споткнулся, снова заставил себя выпрямиться. Там было что-то такое… что-то… гнездо! Оно было крупнее тех, что он видел прежде, гораздо крупнее, хотя сочетание камня и затвердевшей слюны было тем же самым. С резью в животе, трясущимися руками, кружащейся головой он шагнул вперед, швырнул факел на голые камни и упал на колени возле него. «Прошу тебя, Хал!» – взмолился он мысленно; по крайней мере взмолилась та часть его существа, которая еще могла думать: «Может быть, еще не все потеряно».

Он пошарил вслепую внутри гнезда, почувствовал под руками твердую скорлупу яйца – огромного яйца! – вытащил его наружу и уставился на него. В отличие от остальных порождений сларнов, оно было черным – черным как смоль и величиной почти с его голову.

– Что за… – пробормотал Валин, сжимая его обеими руками, как умирающий с голоду человек мог бы сжимать кусок гнилого мяса. – Оно ведь должно быть белым…

Может быть, это не сларново яйцо? Стены каверны словно бы сжимались и разжимались вокруг него, в ушах не смолкал хриплый гул. Откуда-то из другого мира – другой жизни, в которой он жил под солнцем и его тело повиновалось ему, жизни, в которой другие люди заботились о нем, пытались ему помочь, – в его голову проник голос Блохи: «Когда у тебя есть только один путь, ты можешь либо плакать и стенать, либо вытаскивать клинок и лезть в драку».

– Ну ладно, Хал, – прорычал Валин, с трудом вытаскивая поясной нож из ножен и погружая его в скорлупу. Яичный белок брызнул между его пальцами во все стороны – тоже угольно-черный, воняющий камнем и желчью. – Похоже, нам с тобой пора выпить на брудершафт.

Он поднял скорлупу над головой, держа обеими руками, словно чашу, затем поднес к губам и наклонил. Его горло перехватило сразу же, как только он сделал первый глоток скользкой, вонючей субстанции – набрал в рот, проглотил и набрал еще, наклоняя скорлупу все больше, пока черная струйка не потекла вниз по его подбородку, по груди его рубашки, одновременно стекая ему в глотку и наполняя желудок масляной тяжестью. Он помедлил, хватая воздух и яростно подавляя позывы к рвоте, желание вывернуть свои кишки на каменный пол, затем снова заставил себя поднести яйцо к губам, бесконтрольно всхлипывая, глотая и давясь, чувствуя в глотке густую, словно пюре, слизь.

Когда в скорлупе ничего не осталось, он рухнул навзничь, привалившись головой к гнезду. Сердце норовило выпрыгнуть из грудной клетки, кожа горела, мозг превратился в ослепительный сгусток боли. Его уши наполнил долгий, непрерывный стон – ужасный, надрывный звук. Валин попытался отгородиться от него, но потом понял, что этот звук издает он сам. Он свернулся в клубок, прижав колени к груди; его желудок вздымался и ходил ходуном. Это смерть, понял он. Вот она какая, смерть. Он плотно закрыл глаза и стал ждать, желая, чтобы она пришла поскорее.

Спустя какое-то время – он не знал, сколько времени прошло, – Валин понял, что стонов больше не слышно. Он подвинулся назад, оперся спиной о стену, потом поднес к лицу руку, всю в черных пятнах от остатков сларнова яйца. Факел он выронил – тот лежал на холодном камне в нескольких шагах от него и все еще горел. Он попытался вспомнить, что говорила Шалиль перед тем, как послать их в Дыру, вычислить, как долго он блуждал в темноте до того, как нашел яйцо. Боль по-прежнему грызла его предплечье, но это была чистая, яркая боль обычной раны; не болезненное грызущее жжение, как прежде. Он осторожно попробовал вдохнуть, потом вдохнул глубже. Сердце, похоже, немного успокоилось. Он еще раз посмотрел на свою руку, вымазанную черным и липким. Жидкий свет факела плясал, отбрасывая колышущиеся, загадочные тени от его вытянутой руки и пальцев. Свет двигался, однако рука была твердой. Кажется, впервые за всю свою жизнь он улыбнулся.

– Хал, – произнес он, обращаясь к теням, заполняющим зал. – Если ты слышишь меня… за мной должок.

И тут, как если бы тьма действительно услышала его, пещера наполнилась ревом.

Спотыкаясь, Валин вскочил на ноги, схватил быстро догорающий факел и вытащил короткий клинок из ножен. Это был не тот звук, который издавали сларны – по крайней мере те сларны, с которыми ему довелось встречаться. Ничто не могло издавать такой звук! Рев раздался снова – кошмарный, заполняющий все пространство вопль ярости голодного зверя, отражающийся эхом от холодных каменных стен, переполняя мозг, вибрируя в стенках черепа. С трудом заставив себя подняться на ноги, Валин нырнул в ближайший проход, находившийся в десятке шагов от него. Снова рев, ближе. Валин рискнул взглянуть через плечо… в пещере, которую он только что оставил, скудный свет факела высветил монстра, сотканного из кровавой тьмы ужаснейшего кошмара: чешуя, когти, клыки – все черное, словно вороненая сталь; дюжина чудовищных суставов, сгибающихся и поворачивающихся в по-лумраке… А размер! По сравнению с этим сларны, с которыми он сражался в верхних туннелях, казались щенками.

«Король», – понял Валин. Ужас сковал его внутренности. Подземная река притащила его прямиком в логово короля сларнов, Кент его кляни! Не раздумывая, он повернулся спиной к устью прохода, молясь всем богам, чтобы оно оказалось слишком узким для чудовищной твари, и опрометью ринулся в глубь лабиринта.

* * *

К тому времени, когда пламя факела затрепетало, качнулось и погасло, Валин уже знал, что находится близко к поверхности. Он карабкался, как ему казалось, много часов, стараясь в любой ситуации, когда у него был выбор, идти путем, ведущим вверх. Кроме того, изменился запах – в воздухе была едва уловимая терпкость, привкус морской соли. Спускаясь, Валин не замечал этого, но теперь, приближаясь к солнцу, небу и свободе, он то и дело высовывал язык, пробуя воздух на вкус.

Когда факел потух, Валина опять охватила темнота – то самое, чего он больше всего боялся. Однако, к его удивлению, абсолютный мрак больше не казался таким уж устрашающим. Это уже не была бесконечная пустота, в которой он был обречен блуждать без конца – темнота скорее ощущалась как одеяло, уютное, мягкое и знакомое. Валин помедлил, пытаясь собраться с чувствами, и обнаружил, что может ощущать мельчайшие движения в застоявшемся воздухе, отголоски самых легчайших дуновений, словно воспоминания о приснившемся ветре, щекочущем волоски на его шее и руках. Пробираясь дальше вдоль прохода, он понял, что может также предвидеть боковые ответвления, почти что видеть их в своем сознании – невидимые туннели сквозняков, уползающие в темноту.

– Останься здесь еще чуть-чуть и в конце концов тебе начнет здесь нравиться, – пробормотал он сам себе.

По мере того как он взбирался выше, запах соли все больше заполнял его ноздри. Кажется, временами он даже мог расслышать гулкие удары волн о берег, хотя это и было невозможно.

«Хал благословенный! – вдруг понял он, и его лицо исказила улыбка. – Ты ведь сделал это! Ты теперь кеттрал!»

Разумеется, ему было по-прежнему необходимо избегать встречи с другими сларнами. Или убить их, если они все же встретятся. Но эта перспектива больше не выглядела такой пугающей, теперь, когда его вены очистились от пульсирующей отравы, когда он постепенно продвигался по направлению к выходу из Дыры, а не в глубь беспросветного мрака. И разве он уже не убил трех этих тварей?

«Причем я в этот момент находился в полупомешанном состоянии», – добавил он.

Небольшое колебание сквозняка заставило его резко остановиться. Что-то лежало на полу поперек туннеля, понял Валин: что-то, препятствующее естественному потоку воздуха. Он осторожно опустился на колени и протянул руку. Так близко к концу, к победе, ему совсем не хотелось сломать себе что-нибудь, навернувшись на груде щебня. Он представил себе улыбки Лин, и Лейта, и Гента. Проклятье, после всего, через что он прошел, он будет рад даже Гвенне! Конечно же, они тоже выберутся нормально; они несомненно найдут способ выжить в этих пещерах.

Его пальцы нащупали что-то мягкое, податливое… «Ткань». Он провел вдоль нее рукой. И затем, с растущим беспокойством: «Тело».

За несколько мгновений он нашел шею и приложил кончики пальцев к артерии. Холодная, липкая кожа. Пульса не было. Чувствуя растущий внутри страх, Валин отыскал рот, приложил щеку прямо к губам и принялся ждать. Его сердце колотилось частыми сильными ударами. Он ощущал на коже основной поток воздуха снаружи, с моря, различал слабый поперечный сквознячок из бокового прохода в дюжине шагов впереди… но от губ – ничего.

– Шаэль тебя забери, что за дерьмо! – выругался он, перебираясь через тело, чтобы можно было наклониться и приложить ухо к груди напротив сердца.

Но Ананшаэль уже побывал здесь; Валин осознал это, и на него накатила волна холодной скорби. Пока он сражался за свою жизнь в катакомбах внизу, Владыка Костей пришел и унес с собой душу одного из других кадетов – здесь, совсем рядом с поверхностью. Это казалось неимоверной жестокостью; но ни Ананшаэль, ни Хал никогда и никому не обещали милости, даже своим приверженцам.

Ослабевшими, трясущимися руками он ощупал тело с головы до ног, пытаясь вычислить имя по расположению конечностей, по текстуре кожи. Униформа была такой же, что и у него, – разумеется, все носили одну и ту же униформу, – но тело под одеждой было женским. Анник? Гвенна? Ткань была прорвана в десятке мест и вся пропиталась кровью. Кадетка умерла сражаясь, кто бы она ни была. Она билась до последнего вздоха. Он ощупал голову. У Гвенны волосы вились; волосы на трупе были прямыми и тонкими… Черные, понял он, хотя тьма была такой же непроглядной, как и прежде. Он видел их тысячу раз, сотню тысяч раз – видел их намокшими от соленой воды, видел, как их разметывает ветер, когда они летели рядом, пристегнутые к птичьим когтям.

Валин плакал; все его тело сотрясалось от молчаливых судорожных рыданий. Он провел пальцами по ее лицу, обвел мягкий изгиб щеки…

– Помилуй, Хал! – задыхаясь, выговорил он и прижал к себе тело.

Однако Хал не знал милости. Милостивые боги не устроили бы ему такую Пробу.

Валин поднял тело и сжал в своих объятиях.

– Прости, – повторял он снова и снова. – Прости меня, Лин! Прости, прости, прости…

Позднее ему рассказали, что когда он появился из Дыры, первым, что заметили люди, было тело Ха Лин, обмякшее и безжизненное, исполосованное и кровоточащее; он сжимал его трясущимися руками. Он плакал, говорили они, заливался слезами; все его тело содрогалось от непроизвольных всхлипов. Однако кеттрал не раз видели смерть и до этого, доводилось им видеть и горе. Его глаза – вот что запомнилось всем. Глаза, которые всегда имели темно-коричневый цвет обожженного дерева и которые каким-то образом, будучи погребенными там, в глубине под поверхностью земли и океана, в святилище самого Совиного Короля, перегорели и стали чернее угля, чернее пепла, чернее самого черного цвета смолы или дегтя… Теперь это были просто дыры, откуда глядела тьма: два аккуратных отверстия, зияющих в сердце ночи.

## 25

– Ну что же, все прошло не так хорошо, как мы надеялись, – сказал ил Торнья, откидываясь на спинку кресла и кладя на стол перед собой ноги в начищенных сапогах.

После суда над Уинианом прошло несколько недель, однако новые обязанности кенаранга до сих пор не позволяли встретиться с ним. Адер сидела по другую сторону стола в бывшей личной библиотеке своего отца – комнате с высоким потолком на десятом этаже внутри Копья Интарры. Это место выглядело настолько же странно, насколько и впечатляюще. Сквозь прозрачную наружную стену – это был тот самый хрусталь, из которого состояло Копье, – открывался вид на остальную часть Рассветного дворца, Парящий зал, Башню Ивонны и башню Журавля, обширную центральную площадь, выводящую к Воротам Богов, и за воротами – на Дорогу Богов, подобно великой реке вливающуюся в хаос городских построек. Это было место, где человек мог чувствовать себя властелином мира, отрешенным от забот простых смертных, трудящихся в лавках и на верфях, в пивных и храмах, лежащих внизу.

Адер, однако, вовсе не чувствовала себя отрешенной от забот.

– Это была катастрофа, – сдавленно проговорила она. – Хуже, чем катастрофа. Уиниан не только остался безнаказанным за убийство моего отца; слухи о его чудесном избавлении теперь уже, наверное, прошли полпути до Изгиба!

Воспоминание о колоннах Сынов Пламени, маршировавших плечом к плечу на похоронах Санлитуна, внезапно показалось ей еще более угрожающим, чем прежде.

– Интарра всегда была почитаемой богиней, Уиниан располагает собственной армией, и теперь за один-единственный день он сумел привлечь к себе внимание всех до единого аннурских жителей. «Анлатун Благочестивый возродился» – вот как говорят о нем люди, невзирая на факт, что Анлатун был Малкенианом.

– Это действительно был неплохой фокус, – признал кенаранг, поджимая губы.

– Этот «фокус» может стать концом династии Малкенианов! – отрезала Адер, изумленная и раздраженная его беззаботным отношением.

Ил Торнья небрежно взмахнул рукой:

– Ну, я бы не стал заходить столь далеко. После убийства Санлитуна птицы каждую неделю летают в Гнездо и обратно, и, как меня заверяют, Валин по-прежнему жив и здоров.

– Валин не наследник трона.

– Относительно Кадена также нет никаких оснований предполагать, что с ним что-либо случилось.

– Но нет никаких оснований предполагать и обратное! Ашк-лан находится на краю империи, практически уже в Антере. Уиниан вполне мог послать туда убийц. Каден мог попросту свалиться с какой-нибудь Кентом клятой скалы, и неизвестно, когда мы об этом узнаем! Мы до сих пор не получили никаких вестей от посланной за ним делегации.

– Путешествия требуют времени. А вы находитесь здесь.

– Я женщина, если вы до сих пор не заметили!

Ил Торнья окинул взглядом ее грудь и вызывающе поднял брови.

– Это верно.

Адер залилась краской, хотя сама не могла бы сказать, от гнева или смущения.

– Я имею в виду, что не могу занять Нетесаный трон. Вы регент, но вы не Малкениан. Перед Уинианом сейчас открывается исключительный шанс, когда он может провозгласить себя наследником традиции моей семьи.

– Ну так убейте его.

Адер открыла рот и снова закрыла, не зная что ответить. Ил Торнья произнес это так, словно предлагал ей купить ведро слив. Разумеется, жизнь на границе ценилась дешевле, и он на протяжении всей своей службы видел, как умирают люди – свои и враги. К несчастью, здесь они были не на границе.

– Существуют законы, – наконец ответила она. – Необходимо следовать установленным процедурам.

– Тем самым установленным процедурам, которые нам так помогли во время суда? Законы – это, конечно, хорошо; но когда сносишь человеку голову, в этом есть некоторая определенность. Не знаю, как вы, а я принял этот суд как личное оскорбление. Этот елейный скунс победил – что означает, что я проиграл. А я не люблю проигрывать.

– Но не могу же я попросту убивать всех, кто мне не нравится!

– Правда не можете?

– Я министр финансов, а не палач.

– Вы дочь императора. У вас есть пятьсот эдолийцев, единственная работа которых состоит в том, чтобы сражаться за вас.

– Их работа состоит в том, чтобы защищать меня!

– Ну и скажите им, что они лучше всего вас защитят, если нашпигуют Уиниана острой сталью.

Адер покачала головой. Этот человек упускал самое основное.

– Малкенианы не деспоты.

При этих словах ил Торнья рассмеялся искренним, заразительным смехом.

– А кто же вы в таком случае? Просто вы очень хорошие деспоты. Просвещенные. Старающиеся принести благо своему народу и все такое.

– Вот именно.

– Но тем не менее вы именно деспоты. Или тираны – вы предпочитаете, чтобы вас называли тиранами? Суть в том, что никто не выбирал вас править Аннуром.

– Я не правлю Аннуром, – запротестовала Адер, но ил Торнья попросту отмахнулся:

– Вы принцесса и министр, дочь своего отца и сестра своего брата, а также в настоящий момент единственный представитель рода Малкенианов на континенте, не говоря уже об этом городе.

– И однако Совет министров выбрал регентом вас, – возразила она, стараясь, чтобы ее голос не звучал слишком раздраженно.

– А я подчиняюсь вам. Что должно подсказать вам, какой властью вы обладаете. – Ил Торнья спустил ноги на пол и наклонился вперед, впившись в нее взглядом. Впервые с начала разговора он казался полностью поглощенным беседой. – Вы – выдающаяся женщина, Адер. Будучи кенарангом, я имел несчастье провести некоторое время в обществе тех, кто считает, что именно на них держится Аннур, и я могу сказать, что вы гораздо умнее, чем все они, вместе взятые. Вы быстро и точно схватываете ситуацию и не боитесь высказывать то, что у вас на уме.

Она залилась краской от неожиданной похвалы, но он еще не договорил.

– Вопрос только в том, способны ли вы действовать? Я знавал десяток людей с достаточно хорошей военной смекалкой, которые могли подняться до моего ранга. Они понимали стратегию. Они умели найти выход из невозможных тактических ситуаций. Они осознавали важность всяких скучных вещей – логистики, транспорта и прочего. Их слабым местом была неспособность к действию. В каждом сражении наступает момент, когда уже достаточно ясно, что необходимо делать, по крайней мере для тех, кто в первую очередь понимает логику военных действий. И в этот момент большинство людей подводят сомнения – а что, если я понял неправильно? Что, если я чего-то не принял во внимание? Может быть, стоит подождать еще минуту, еще час?

Ил Торнья улыбнулся жесткой, хищной улыбкой.

– Я постоянно сражаюсь с такими людьми – и убиваю их.

– Но… убить Уиниана?

Она пыталась осознать все последствия такой идеи. Всего этого было слишком много для нее – и дело было не только в Уиниане, но также в похвалах и критике, высказанных ил Торньей. Никто никогда не говорил с ней таким образом, даже отец, который настолько доверял ее здравомыслию, что поручил ей пост министра финансов. Одно это назначение превышало все ее ожидания от жизни, однако ил Торнья, невзирая на его критику, говорил так, словно видел ее способность к чему-то большему, к великим свершениям.

– Почему бы и нет? Он убил вашего отца, глумился над вашим семейством; к тому же он, кажется, готов затеять большую игру в гонке за власть над империей.

Адер внимательно посмотрела на человека, сидящего напротив. При первой встрече он показался ей поверхностным и тщеславным – напыщенным глупцом, заботящимся больше о своем гардеробе, чем о вопросах государственного значения. Она ошибалась; теперь она могла это признать. Гораздо труднее было признаться самой себе в том, что она желала произвести на него впечатление. Смехотворная, девчоночья мысль. «Но почему бы и нет?» – гневно спросила она себя. Перед ней человек, добившийся высочайшей военной должности, от чьего слова зависят жизни сотен тысяч людей, – и он говорит с ней не как с сопливой девчонкой или принцессой-недотрогой, но как с равной. Глядя на него, она на мгновение уловила возможность союза – принцесса, ставшая министром, и кенаранг, ставший регентом, – но усилием воли подавила эту мысль.

Ил Торнья спокойно глядел на нее, сидя в своем кресле. Его глаза были глубокими, как колодцы.

– Почему вы мне помогаете? – наконец спросила она.

– Я помогаю империи.

– Империи тоже. Но кроме этого, вы помогаете мне.

Он улыбнулся, и на этот раз его улыбка была теплой, человечной.

– Неужели это так ужасно для мужчины – желать союза с умной и прекрасной женщиной? Конечно, в походах есть свое очарование, но через десяток лет бесконечная похвальба и позерство военных начинают надоедать.

Адер опустила взгляд, безуспешно стараясь замедлить биение сердца. «Уиниан! – рявкнула она на себя. – Ты здесь для того, чтобы понять, что делать с Уинианом!»

– Убийство Верховного жреца не такая легкая задача, как вы пытаетесь это представить, – сказала она, принуждая себя возвратиться к насущным вопросам.

Какое-то мгновение ил Торнья продолжал смотреть на нее с прежним напряжением, потом откинулся на спинку кресла. Адер почувствовала одновременно облегчение и сожаление, когда он отодвинулся от нее.

– Обычно люди умирают, если воткнуть им в тело клинок и пошевелить как следует. Даже жрецы.

Адер покачала головой.

– Вы убедили меня в том, что он действительно должен умереть, но вы по-прежнему думаете как солдат. Солдат, возможно, не моргнет глазом, видя, как его товарищи погибают на ургульских рубежах, но Аннур – не поле битвы. В империи запрещены кровавые жертвоприношения. Весь город всколыхнется, если кто-то убьет Уиниана, особенно после того, что произошло на суде. Он и до этого был популярен… Сейчас же, если кто-либо узнает или хотя бы заподозрит, что его убили по моему приказу, на улицах начнутся мятежи. – Впервые она посмотрела на этот вопрос с точки зрения Верховного жреца. – Если бы я была Уинианом, я бы надеялась на то, что кто-нибудь попытается проделать что-либо подобное.

– То есть мы возвращаемся к благоразумию и будем ждать Кадена? – спросил он.

– Нет, – твердо ответила Адер. – Мы должны найти третий путь. Давайте вернемся к суду. Как Уиниан смог избежать сожжения?

– Надеюсь, вы не хотите сказать мне, что он действительно является фаворитом какой-то мифической богини?

Адер нахмурилась.

– Вы не верите в Интарру?

– А вы? – Ил Торнья развел руками. – Я верю в то, что вижу своими глазами и слышу своими ушами. Тысячи битв были выиграны и проиграны по различным причинам, но никогда потому, что какой-либо бог спустился, чтобы принять участие в заварушке.

– В хрониках говорится по-другому. Во времена войн с кшештрим…

– Кшештрим – это сказки для детей, равно как и боги. Вспомните, какое было выражение на лице Уиниана, когда он входил в зал суда.

Адер медленно наклонила голову.

– Да. Он знал, что ему ничего не грозит. У него не было в этом ни малейшего сомнения.

– А теперь скажите: если бы вы рассчитывали на милость богини, которую никто не видел и не слышал уже тысячу лет, даже если бы вы думали, что она собирается вас спасти, неужели вам не было хотя бы чуть-чуть не по себе?

Адер поднялась на ноги: ее волнение требовало хотя бы какого-то физического выражения. Она прошлась до дальней стены библиотеки, пытаясь осмыслить происходящее и отделить факты от подозрений. За прозрачной хрустальной стеной солнце садилось за город, Адер ощущала тепло его лучей на своих щеках и губах. Повернувшись, она обнаружила, что Ран стоит рядом, хотя она не слышала, как он подошел.

– Он лич, – сказала она. Это было единственное объяснение.

Кенаранг задумался над ее предположением, выпятив губы.

– Я читала все хроники, – настаивала Адер. – Линная и Варрена, и даже этот бесконечный комментарий Энгеля. Это очень похоже на то, на что способны личи, если у них сильный колодец и он находится близко.

– В этом есть смысл, – наконец признал Ран, задумчиво кивнув. – Если вам удастся убедить в этом людей, они сами разорвут его на куски.

– Но как? – спросила Адер, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Люди верят, что Интарра любит его. Как отличить божественную милость от кеннинга какого-то лича?

– Нет никаких божественных милостей! Это все – лишь кеннинг.

– Вы в это верите, но они-то нет! Этот человек буквально за один день стал их героем. Мы не можем его убить, сперва не лишив его ореола, не раскрыв его секрет таким образом, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений. Когда мы покажем людям, каков он есть – лжец и лич, – дальше будет уже неважно, что мы с ним сделаем. С ним будет покончено.

– Однако, как вы уже сказали, – отозвался Ран, кладя ладонь на ее плечо, словно желая утихомирить поток ее речи, – милости Интарры дьявольски трудно отличить от кеннинга лича.

– Это верно, – произнесла Адер, кусая губы. – Это верно.

Солнце скрылось за горизонтом, залив небо кровавым багрянцем, но ее щеки все еще пылали: то ли от его последних лучей, то ли от собственного внутреннего жара. Должен быть какой-то способ! Ее отец смог бы его найти. Если она только подойдет к вопросу с нужной стороны, посмотрит на него под правильным углом… У каждой проблемы есть свое решение. Если она…

– Оставьте это, – сказал Ран, пытаясь увести ее обратно в комнату. – Лягте поспите, утро вечера мудренее. Порой хорошие идеи приходят в голову только тогда, когда оттуда уходят все мысли. Им необходимо место.

Повернувшись, Адер уставилась на него, на его гладкое точеное лицо, его глубокие глаза. В том, что он сказал, было что-то такое… что-то…

– Да! – произнесла она, чувствуя бегущий по спине холодок возбуждения, когда перед ней начали вырисовываться контуры плана. – Да! Именно так мы это и сделаем.

Она широко улыбнулась ему.

– Но мне понадобится человек, хорошо разбирающийся в ядах.

Ран нахмурил брови.

– Вы только что убедительно рассказали мне, почему мы не можем просто его убить.

– О, – отозвалась она, впервые со смерти отца чувствуя, как в ней поселяется надежда. – Я собираюсь сделать гораздо больше, чем просто убить его.

И потом, к явному изумлению кенаранга, она наклонилась к нему вплотную и поцеловала сильным и долгим поцелуем прямо в губы. Огонь внутри нее разгорался все ярче, распространялся все шире.

## 26

Валин встал рано, умылся холодной водой из желоба перед бараком, побрился поясным ножом, потом надел свой лучший черный мундир. За ночь все его суставы задеревенели, в мышцах засела тупая боль после того, как их заставили работать сверх предела выносливости, а потом оставили застывать; ноги отказывались ходить. Хромая, он шел между строениями, мимо столовой, мимо здания командования, через огромный пустой плац в центре лагеря и дальше вверх по тропе, по направлению к небольшой возвышенности, откуда открывался вид на гавань. На пригорке в нескольких сотнях шагов к востоку раскидистый гробовой дуб простирал к небу свои узловатые сучья-пальцы, но сегодня кеттрал не собирались приносить жертвы перед святилищем своего покровителя; их целью был храм другого бога. Солдаты называли каменный уступ на вершине этой небольшой возвышенности «Столом Ананшаэля», и именно здесь у них было принято отдавать последние почести павшим.

По мере того как Валин взбирался на холм, к нему присоединялись другие, такие же новоиспеченные кеттрал – небольшой черный ручеек, текущий к вершине снизу. Гент шел в нескольких шагах впереди, сильно хромая на левую ногу; у Гвенны, шедшей в полудюжине ярдов сзади, правая рука висела на перевязи. Все молчали. Напряжение Пробы сделало слова слишком тяжким грузом, а их цель – слишком незначительной.

Восемь лет, рисуя в воображении этот день, Валин представлял себе праздник: смех, хлопание друг друга по плечам и, разумеется, десятки, сотни кружек пива, ожидающие их на Крючке. И вот этот день настал: день, когда они наконец стали кеттрал; спустя восемь лет вот так выглядел день, когда они доказали, что достойны считаться преемниками череды железных воинов прошлого.

В последнее время – с загадочного предупреждения умирающего эдолийца – он все больше чувствовал растущую необходимость поскорее покончить с испытанием. Те, кто переживал Пробу, получали назначения в крылья на роли, для которых прошли обучение, что означало, что после недолгого испытательного срока он начнет командовать собственной небольшой группой солдат и будет наконец вправе покинуть острова. Если бы ему дали разрешение, он смог бы отправиться к Кадену, чтобы предупредить его. На протяжении предыдущих пяти недель Валин почти не думал ни о чем другом; вполне понятно, что за Кадена он волновался больше, чем за Ха Лин. Никогда, даже в самых худших своих предчувствиях, он не представлял, что Проба может стать для нее фатальной.

О, конечно, скорее всего, ей бы сильно досталось. Он тоже не обошелся бы без увечий. Все это было частью его фантазий – как они получат ужасные, но несмертельные раны, которыми впоследствии будут щеголять, бахвалясь друг перед другом пройденными испытаниями, перенесенными лишениями, поверженными врагами. Однако, как выяснилось, жизнь кеттрал не особенно хорошо увязывалась с историями. В историях солдаты обменивались подначками и импровизированными шуточками, одновременно с небрежным изяществом расправляясь с противником. В историях солдаты оставались жить, Кент их побери.

Он перевалил через невысокий холм и уставился на погребальный помост. Известняковый щебень, из которого в значительной мере состояла почва Киринских островов, делал невозможным погребение в земле, и хотя кеттрал проводили бесчисленные часы под водой, выполняя различные учебные и боевые задания, никто не хотел навечно упокоиться в ледяных сине-черных океанских глубинах. Кеттрал сжигали своих мертвецов – тех, чьи тела удавалось вернуть, – здесь, на этом мысу, на угловатой известняковой плите, торчащей из земли, словно кость, прорвавшая кожу.

Очевидно, кто-то построил помост ночью, пока Валин и остальные его однокурсники спали мертвецким сном – сколачивал доски, аккуратно и тщательно, словно столяр, несмотря на то, что все это делалось лишь для того, чтобы потом сгореть в огне. «Вот так же и мы, – подумал Валин. – Мы учимся, оттачиваем навыки, тренируем наши тела… а потом погибаем».

Он заставил себя поднять взгляд с помоста на лежащее наверху тело. Кто-то позаботился о Ха Лин с той же тщательностью, с которой была сделана постройка. Она лежала в своем парадном мундире, с аккуратно сложенными на груди руками; глаза были закрыты, словно она спала. Ужасные раны, обезобразившие ее тело, послужившие причиной ее смерти, были теперь не видны – скрыты под черной материей. Ее волосы были зачесаны со лба назад, так же как делала она сама, выбравшись из воды после долгого заплыва. Валину до боли захотелось шагнуть вперед, дотронуться до ее лица…

Однако это было невозможно. Даже здесь существовал протокол, который следовало соблюдать, поэтому он вытянулся по стойке «смирно» рядом с группой собравшихся кадетов, устремив глаза на гладкое лицо Ха Лин, и приготовился ждать, пока Дэвин Шалиль начнет свою речь.

Чья-то рука легко дотронулась до его плеча. Талал. Еще один, кто выбрался из Дыры более потрепанным, чем вошел. Его лицо было серьезным.

– Из нее вышел бы хороший солдат, – тихо произнес он.

Валина вдруг затопил гнев, горячий, ослепительно-яркий и неожиданный.

– Она уже была хорошим солдатом! – рявкнул он. – Лучше, чем все остальные, мать их!

Он махнул рукой в сторону окружавших их кадетов. Талал кивнул, открыл рот и снова закрыл его.

– Ну что? – не мог успокоиться Валин. – Что? Хочешь предложить мне еще какое-нибудь вялое утешение?

Несмотря на терпимость, проявляемую Гнездом по отношению к личам, Ха Лин никогда не могла заставить себя доверять им, даже Талалу, и теперь уже само то, что юноша стоял перед ним, имея на себе всего лишь несколько порезов и ушибов, в то время как она лежала мертвая на твердом деревянном помосте, вдруг показалось Валину каким-то ужасным оскорблением ее памяти.

– Ты спустился в Дыру со своим колодцем, со своими кеннингами, – продолжал Валин, все больше заводясь и повышая голос. – Под защитой своей скрытой силы! Все равно что спускаться с дюжиной охранников. Мы могли бы вручить тебе яйцо прямо там на острове и не устраивать все это Кентом клятое представление! А она пошла, не имея с собой ничего. Ничего!

Лицо Талала стало непроницаемым.

Гвенна положила руку на предплечье Валина, но он сбросил ее:

– Отстань от меня! Отвяжитесь от меня, вы все! Катитесь к Кенту в задницу!

Боясь, что кого-нибудь ударит, он отступил в сторону, чтобы его отделяло от группы некоторое расстояние, и начал глубоко дышать, набирая полные легкие воздуха. Кровь бешено пульсировала в жилах, и у него ушло какое-то время на то, чтобы разжать кулаки.

Над южной линией горизонта двигалось несколько грозовых облаков – черные пятна в серой пелене насыщенного влагой воздуха. Время от времени ветвистая молния срывалась вниз, пронзая волны, и спустя пару долгих мгновений за ней следовал приглушенный раскат грома. В конце концов Шалиль выступила вперед перед помостом. Она долго стояла, рассматривая Ха Лин, потом повернулась к собравшимся кеттрал.

– Сегодня мы отмечаем утрату троих наших собратьев.

Валину приходилось постоянно напоминать себе, что Ха Лин была не единственной жертвой. Неммет, лич, и Квинн, начинающий пилот, попросту не вернулись из темных подземных переходов. Ходили слухи, что после того как Проба закончилась, Фейн, Сигрид и Блоха отправились на поиски, однако двое кадетов пропали бесследно. Что-то поглотило их – то ли сларны, то ли обвал, то ли сама эта бесконечная, змеящаяся тьма. Другим повезло больше, однако не все вернулись благополучно. Феррон сумел найти яйцо, однако потерял руку, отбиваясь от стаи сларнов. Эннел в темноте упал с карниза и раздробил себе колено. Разумеется, Гнездо обеспечит их работой, но никто из них никогда не сможет летать на задания.

– Прибывая на эти острова, – продолжала Шалиль, – каждый из нас отказывается от той жизни, которую мог бы иметь. Мы расстаемся с домашним уютом, радостями мирной и обеспеченной жизни, с чувством безопасности, которую дает нам империя. Взамен мы соглашаемся на боль, на лишения, а также, как напоминает нам нынешнее событие, на смерть. Мы отказываемся от семьи, от своих матерей и отцов, братьев и сестер, наших кровных родственников, которых можем больше никогда не увидеть. Нашей семьей становятся те люди, которых мы встречаем здесь.

Валин оглядел собравшихся кадетов. Анник, в кои-то веки без лука в руках, смотрела в сторону гавани: очевидно, ее больше интересовала надвигающаяся непогода, нежели похороны. Гвенна сердито отдирала корку с длинной глубокой царапины, шедшей от ее локтя до запястья. Балендин, лицо и руки которого покрывали свежие шрамы, рассматривал тело Лин с непроницаемым выражением. Юрл умудрялся излучать надменность и самодовольство, даже несмотря на кровоподтек, закрывавший половину его лба. «Да уж, семейка, Кент ее забери», – угрюмо подумал Валин. Большинству этих людей он не доверял, а двоих хотел убить. Месть за нападение на Лин больше не имела смысла, но, с другой стороны, все это Шаэлем проклятое мероприятие начинало казаться бессмысленным. Несмотря на все свои усилия, он был не ближе к раскрытию заговора среди кеттрал, чем в тот день, когда трактир Менкера рухнул в бухту. Одно за другим он рассматривал лица – Анник, Раллена, Юрла, Талала, – и каждое было более непроницаемым, чем предыдущее. Предполагалось, что он будет воином, обнаженным клинком между гражданами империи и их врагами, и тем не менее вокруг него люди умирали один за другим, те, кого он любил, и те, кого едва знал. В его животе образовался тугой узел; его рвали на части гнев на неведомого, безликого врага и отвращение к собственным просчетам.

«Тот, кто все еще сражается в позавчерашней битве, всегда проиграет тому, кто уже начал завтрашнюю», – напомнил он себе. У него еще оставалась пара недель тренировок до того, как его назначат командовать его новым крылом – пара недель до того, как он сможет отправиться за Каденом. Тем временем победа над Юрлом и Балендином была чем-то конкретным, чем-то, за что он мог зацепиться.

– Хотя мы никогда не узнаем, что случилось с Немметом Рантином и Квинном Ленгом, мы знаем, что Ха Лин Ча, лежащая перед нами сейчас, завершила свою Пробу. Она спустилась в эту тьму и нашла там то, что искала. Это значит, что она стала кеттрал.

Это должно было иметь для него значение. Само звание должно было иметь значение. Пусть ненадолго, но Ха Лин добилась того, за что боролась, прошла Пробу. Месяцем раньше Валин сказал бы, что лучше умереть, будучи кеттрал, чем простым кадетом. Больше он не был в этом так уверен. Мертвый человек – это мертвый человек. Теперь она находится во власти Ананшаэля, и вряд ли Владыка Костей будет с ней более милосерден только потому, что Дэвин Шалиль решила, что она заслужила более высокое звание.

– Всем трем павшим солдатам мы оказываем почести как кеттрал, – продолжала Шалиль.

– Бывшим кеттрал, – вставил Юрл с ухмылкой. – Насколько мне известно, мертвые девки не летают на задания.

Валин перевел на него взгляд. В его венах пульсировала обжигающая ярость, руки сжались сами собой. Усилием воли Валин заставил себя оставаться неподвижным, стискивая кулаки так, что ногти впились в ладони, напрягая мышцы, чтобы утихомирить их дрожь, принуждая себя делать ровные вдохи и выдохи, в то время как его сердце бешено колотилось о ребра. Долгое время он чувствовал, что может взорваться, точь-в-точь как одна из «звездочек» Гвенны, но потом приступ гнева прошел так же быстро, как и начался. Огонь прогорел, оставив после себя холодную, беспощадную ненависть.

Испытания, которым они подверглись во время Пробы, нисколько не изгладили самодовольства со смазливого лица Юрла, однако его улыбка поблекла, когда он обнаружил, что Валин смотрит прямо на него. Какое-то время он пытался выдержать его взгляд, потом вполголоса выругался и отвернулся. «Мои глаза», – понял Валин. Он видел их этим утром в зеркале, но был чересчур уставшим, чтобы осознать перемену. Раньше они были карими, теперь стали черными. Он воспринял это просто как факт. Тем не менее окружающие, по всей видимости, чувствовали себя под его взглядом беспокойно. Валин запомнил это и отложил в сторону как нечто, что может в какой-то момент пригодиться.

– Прежде чем мы подожжем костер, – продолжала Шалиль, – желающие могут подойти к телу попрощаться.

Валин подождал, пока люди выстроятся в очередь и занял место в самом конце. Некоторые из солдат тратили на прощание лишь несколько мгновений, прикасаясь к руке Лин или говоря несколько слов – молитвы или пожелания, которых он не мог расслышать. Когда к помосту приблизился Сами Юрл, он ухмыльнулся и игриво пощекотал Лин под подбородком. Валин медленно разжал кулак. Лин была уже мертва; Юрл больше не мог ничем ей навредить. Его время наступит очень скоро.

Гвенна вложила что-то в руку Лин, Лейт прошептал ей на ухо несколько фраз с печальной улыбкой на лице, а Гент заткнул за ее пояс свой любимый нож. Когда вперед выступил Балендин, как всегда с волкодавами у ног, он очень долго стоял и смотрел на нее, безмолвный, как и сама Лин, а потом повернулся и отошел прочь.

Наконец Валин обнаружил, что стоит перед помостом. Он взглянул через плечо, словно надеялся, что кто-то из смотрящих подскажет ему нужные слова, но лица собравшихся были тихими и спокойными, словно лица призраков поверх черных мундиров. Валин повернулся к телу. Ранения, от которых погибла его подруга – полдюжины разрезов поперек живота и груди, – были теперь покрыты чистой черной материей. После того как он вынес ее на руках из пещеры, Валин прошелся пальцами по каждому из них, пытаясь понять, как жизнь могла просочиться через несколько повреждений, утечь сквозь них из тела. Конечно, раны были глубокими и неприятными, но, несомненно, они не могли служить причиной ее смерти. Несомненно, требуется проделать в теле более глубокую дыру, вырвать больше внутренностей, раздробить больше костей, чтобы изгнать из него жизнь.

Очевидно, нет… Валин покачал головой. Лицо Лин было желтоватым, восковым. «Полтора дня после смерти», – подумал он и тут же выругал себя за эти клинические подсчеты. Здесь было не упражнение, не обычная кадетская тренировка на поле сражения. Предполагалось, что ему дается шанс сказать ей последнее прости – но на самом деле таких шансов не существовало. Он должен был попрощаться с ней уже давным-давно, должен был делать это каждый день. Ему вдруг пришло в голову, когда он смотрел на ее холодный труп и видел рядом собственное тело в черном мундире, что кеттрал носят черную униформу не для того, чтобы лучше сливаться с темнотой, а чтобы быть готовыми – всегда – к погребению.

Говорить что-либо не было большого смысла, но он мягко взял ее руку и прикрыл глаза, держа ее между своими ладонями. Сейчас был подходящий момент для молитвы, но кому он бы стал молиться? Халу, чья Проба оказалась для нее смертельной? Ананшаэлю, который ее убил? Возможно, Мешкент был наиболее подходящей кандидатурой, но, с другой стороны, Владыка Боли уже освободил ее от своей хватки. Валин открыл глаза, гладя один за другим пальцы девушки, ощупывая суставы, запястье…

Он остановился. Тот, кто обмывал труп, хорошо выполнил свою работу – вся кровь была счищена, раны зашиты тонкой ниткой. Однако на запястье, как раз под выступающей косточкой, виднелась ярко-красная линия натертой кожи. Валин уставился на это место. Среди остальных, более серьезных повреждений такую мелочь было легко не заметить – обыкновенная потертость, ссадина, не больше, – но, раз увидев, он уже не мог отвести от нее глаз. Линия состояла из расположенных «елочкой» еле заметных вмятин, точно таких, какие остаются от лиранской веревки; точно таких, какие они видели на запястьях Эми, когда несколько недель назад перерезали эту веревку, на которой она была подвешена к потолочной балке.

Дыхание замерло у него в горле. Где-то над гаванью раздался резкий крик чайки. Валин слышал, как волны шипят, впитываясь в песок, снова и снова повторяя один и тот же зловещий слог. Его взгляд снова метнулся к запястью девушки, к едва заметной потертости. Он лихорадочно пытался понять, что это может значить. Хотелось наклониться, чтобы как следует все рассмотреть, но его окружали люди, все взгляды были сосредоточены на нем. Как долго он стоял здесь, держа руку мертвой девушки? Он не имел понятия. Сколько еще он может простоять, прежде чем люди начнут поднимать брови, прежде чем возникнут подозрения? Стараясь действовать как можно незаметнее, он засучил рукав ее мундира. Прежде он считал, что ее раны нанесены сларнами, и в своем горе не подумал исследовать их более тщательно. Теперь, однако, рассматривая один из разрезов на ее коже, он увидел, что края были чистыми, не рваными. Сердце в его груди похолодело; под кожей зашевелилось странное чувство – то ли страх, то ли ярость. Сталь – вот что разорвало плоть Ха Лин. Хорошо отточенная сталь. Возможно, она и сражалась во тьме со сларнами, но убил ее один из новоиспеченных собратьев-кеттрал.

«И ему пришлось хорошо попотеть», – подумал Валин с угрюмым удовлетворением. Учитывая количество и расположение ран, было ясно, что Лин боролась изо всех сил, сражалась до последнего.

– Ты была настоящим воином, – тихо пробормотал он так, чтобы никто не мог услышать. Слова казались верными, но недостаточными.

С заботливой бережностью он положил ее руку обратно на грудь. Лин умерла не просто так. Где-то там, в пещерах, так глубоко под землей, что все происходящее было окутано тьмой, кто-то напал на нее и загнал в угол, после чего связал ее запястья. Тот же человек, который пытал Эми на крошечном чердаке и оставил ее тело висеть на съедение мухам, добрался и до Лин – и убил ее в четверти мили от финала Пробы.

Он заставил себя повернуться, отойти на несколько шагов от помоста и занять место среди остальных солдат. «Один из вас, – думал он, разглядывая лица. – Это был один из вас». Его взгляд переметнулся на Анник. Он не говорил с ней с тех пор, как лежал в лазарете, но не забыл выражение гнева и готовности к убийству, промелькнувшее на ее лице, когда он спросил ее про Эми. Если она была замешана в смерти девушки, то должна была иметь отношение и к гибели Ха Лин.

Пламя занялось мгновенно. Старый как мир запах горящей древесины смешался с тошнотворным запахом горящей плоти; языки пламени взметнулись вверх, с одинаковой жадностью поглощая доски помоста и лежащее на нем тело. Валин стоял, устремив взгляд на колеблющееся пламя, на колышущиеся тени, на взлетающие рыжие искры, на внезапную ослепительно-желтую вспышку, взорвавшуюся в руке Лин – специальная «звездочка», засунутая туда Гвенной в качестве собственного эксцентричного приношения. Он глядел, пока его глаза не начали слезиться от дыма, пока они не заболели, но даже тогда он отказывался закрыть их или отвернуться от огня.

## 27

– Мертв, – бесцветным голосом проговорил Каден, пытаясь осмыслить значение этих слов.

– Убит, – поправил Акйил, проводя пятерней по своим черным волосам. – Растерзан, в точности так же, как наши козы.

Каден помолчал, переваривая новость. Серкан Кундаши большей частью держался сам по себе, целыми днями пропадая на горных тропах за монастырем, изучая деревья. Он всегда утверждал, что собирается написать трактат о растительности восточного Вашша, однако никто ни разу не видел, чтобы он прикоснулся кистью к пергаменту. Каден не очень хорошо знал этого человека, но мысль о том, что он мог вот так просто перестать существовать, из тихого любопытного наблюдателя окружающего мира превратиться в бесформенную груду разлагающейся плоти, вызывала у него легкую тошноту.

– Я думал, что монахи, стерегущие коз, держатся группами, – сказал он наконец, кладя свою ложку на неровную столешницу.

Стоявшая перед ним миска с супом из репы больше не вызывала аппетита, и просторное помещение трапезной, обычно столь приветливое, показалось вдруг холодным и суровым. Зябкий весенний ветерок задувал из открытого окна, теребил рукава его балахона, колыхал скудные языки огня, плясавшие в очаге, забирая все тепло, которое они могли предложить.

– Они и держались группами, – буркнул Акйил.

– Тогда что же произошло?

– Никто не знает. Монахи все сидели в укрытиях, если помнишь. Когда настало время сменять сторожей, Аллен обнаружил только останки Серкана, разбросанные по всему восточному склону.

– И другие монахи ничего не слышали?

Акйил, прищурившись, посмотрел на него так, словно он спятил.

– Ты же знаешь, какой ветер дует весной в горах. Чаще всего невозможно расслышать собственные шаги.

Каден покивал, тупо уставившись в одно из низких маленьких окошек. Солнце склонялось к западу, и уже можно было видеть жемчужины Пта – самые яркие звезды на северном небе, сияющим ожерельем висевшие над горными пиками. Он поплотнее закутался в балахон, спасаясь от порывов ветра, долетавших из щелей в оконных переплетах.

Прошло уже больше недели с тех пор, как Тан позволил Акйилу выкопать его из ямы, и хотя его аппетит начал возвращаться, локти и бедра Кадена были покрыты болезненными язвами, и ему все еще стоило усилий доковылять от трапезной до медитационного зала, оттуда до кровати и обратно. Хуже того, его ум… словно бы ослеп, как если бы он слишком долго смотрел на яркий свет. Он до сих пор не был уверен, что произошло с ним в этой яме – в особенности последние дни казались каким-то сном, словно история, вычитанная в покрытом пылью фолианте, – но он был рад снова оказаться на свободе. У него было чувство, что, если бы Тан оставил его закопанным еще подольше, его ум мог бы попросту уплыть, как одно из этих облаков. Хотя, возможно, – подумал он с некоторым беспокойством, – в этом-то и была цель.

Как оказалось, Тан прервал испытание Кадена вовсе не из-за заботы о его умственном состоянии. По всей видимости, после смерти Серкана он счел слишком рискованным оставлять ученика закопанным по шею в землю. Если уж Кадену суждено было погибнуть, очевидно, Тан хотел иметь удовольствие сам приложить к этому руку.

Акйил, со своей стороны, был вне себя от возбуждения. Он то и дело брал в руку и снова клал свою ложку, жестикулировал, показывая ею то на Кадена, то на окружающий мир, стучал пальцем по столу, чтобы подчеркнуть свои слова, и почти не обращал внимания на быстро остывающий суп. Он всегда жаловался, что в Ашк-лане не происходит ничего интересного, и теперь, когда здесь наконец что-то случилось, был явно готов принять смерть Серкана как необходимую плату за развлечение.

– Но почему теперь? – медленно спросил Каден. – Я нашел первую задранную козу месяц назад, и с тех пор монахи обшарили все тропы. Эта тварь могла бы напасть на кого угодно еще тогда.

Акйил закивал, словно предвидел этот вопрос.

– Насколько я могу понять, она никогда не хотела убивать людей. Пока мы ей позволяли, она нападала только на коз, но потом мы заперли всех коз, кроме тех, которых оставили для приманки. К ним она не могла подобраться, так что у нее не было другого выбора; на обед остался только Серкан.

Каден поморщился.

– Акйил, он же мертвый! Надо иметь хоть какое-то уважение.

Его друг только отмахнулся:

– Ты очень плохой монах, ты знаешь это? Ты вообще хоть слушаешь то, чему тебя учат? Серкан перестал быть Серканом после того, как его порвали на куски. Сама фраза «Серкан мертв» не имеет смысла! Серкан был. Теперь его нет. Нельзя уважать то, чего нет!

Каден покачал головой. Это было в духе Акйила: игнорировать хинские учения лишь до тех пор, пока они не начинали играть ему на руку. Самое худшее, что его друг был прав. Монахи не были бессердечны, но они принимали в расчет горе не больше чем все остальные эмоции – с их точки зрения все это был мусор, препятствия к достижению ваниате. Когда один из братьев умирал, они не устраивали никаких похорон, никаких процессий с плакальщиками, никаких панегириков и разбрасывания пепла. Несколько монахов просто относили труп на одну из горных вершин и оставляли там на попечение дождя и воронов.

Все это Каден узнал на собственном горьком опыте. Несмотря на прошедшие годы, он до сих пор мог воссоздать каждую мучительную деталь. То утро он провел в гончарне, сидя в углу на трехногом табурете и сосредоточив все внимание на горлышке кувшина, который крутил перед собой. Четыре раза он портил работу, вызывая резкие слова и еще более резкие удары своего умиала. В своем сосредоточении он даже не заметил, что к нему подошел молодой монах, Мон Ада, до тех пор, пока тот не встал прямо перед ним, держа в руках узкий деревянный цилиндр с болтающимися обрезками кожаного ремешка, которым он был привязан к ноге птицы. Голуби не могли переносить тяжелых грузов, поэтому письмо было скупым: «Твоя мать умерла от чахотки. Это произошло быстро. Мужайся. Отец».

Сохраняя внешнее спокойствие, Каден отложил записку и каким-то образом сумел закончить свою работу. Лишь после того как Олеки отпустил его, он взобрался на вершину Когтя, чтобы поплакать там в одиночестве. Ему довелось видеть, как один из монахов умирал от чахотки: он помнил горячку и ознобы, молочно-белую кожу и ярко-красные пятна, когда тот с кашлем выплевывал в платок кусочки собственных легких. Его кончина была отнюдь не быстрой.

Проведя еще одну ночь на Когте, Каден отправился прямиком в обиталище Шьял Нина, чтобы просить позволения посетить могилу матери. Настоятель ответил отказом. На следующий день Кадену исполнилось одиннадцать.

С усилием он вернул свои мысли к настоящему моменту. Его мать была мертва; мертв был и Серкан.

– Уважаешь ты его или нет, ты ведешь себя так, словно это какая-то игра, – продолжил он разговор. – Неужели тебя это нисколько не пугает?

– Страх – это слепота, – торжественно провозгласил Акйил, наставительно воздев палец и подняв одну бровь. – Спокойствие – зрение.

– Не надо цитировать мне поговорки, я их выучил в тот же год, что и ты.

– Очевидно, недостаточно хорошо.

– Человека растерзали на куски! – возразил Каден. Он все еще чувствовал себя слегка оглушенным и оторванным от реальности после своего пребывания в яме. Тот факт, что Акйил отказывался признать серьезность гибели Серкана, только еще больше сбивал его с толку. – Я не говорю, что мы должны бегать и вопить от ужаса, но мне кажется, что положение требует чего-то большего, чем просто… возбуждение.

Какое-то время Акйил молча смотрел на него.

– Знаешь, чем мы отличаемся друг от друга?

Каден устало покачал головой. Годы, проведенные среди монахов, притупили бо́льшую часть горечи, которую испытывал его друг в детстве, когда он питался объедками в Ароматном Квартале. Бо́льшую часть, но не всю.

– Разница в том, – продолжал Акйил, наклоняясь к нему через стол и окончательно забыв про свою похлебку, – что в Ароматном Квартале я видел десятки людей, разорванных на куски, и это случалось каждый месяц. Кто-то попадался Племенам. Кто-то зашел не в тот переулок в неудачное время суток. Некоторые из них были шлюхами, которых порезали на куски и выбросили, потому что некоторым мужчинам нравится это делать, а некоторые были мужчинами, которых завлекли шлюхи, а потом их задушили или закололи ножом и выбросили на помойку – предварительно лишив кошелька, естественно.

– Это еще не значит, что это правильно, – возразил Каден.

– Это не значит ничего, – парировал Акйил. – Это просто так, как оно есть. Люди умирают. Все до единого. Ананшаэль работает не покладая рук. Ты думаешь, это хин научили меня презрению к смерти? Ничего подобного, этот урок я выучил на улицах нашей благословенной империи.

Он посмотрел Кадену прямо в глаза.

– Я не хочу умирать. И не хочу, чтобы ты умер. Но я не собираюсь заливаться слезами каждый раз, когда кто-то натыкается на очередной труп.

– Ну хорошо, – сказал Каден. – Я понимаю. Ты присматриваешь за моей спиной, я за твоей, а остальными могут пообедать вороны. Но тем не менее какая-то тварь рыщет вокруг, убивая монахов, а мы с тобой, если ты до сих пор не заметил, тоже монахи.

– Мы будем осторожны.

– Зная тебя, это кажется маловероятным. А что планирует предпринимать Шьял Нин?

Его бесило, что он должен узнавать все новости из вторых рук – через Акйила, но он был еще слишком слаб, чтобы передвигаться по монастырю самостоятельно.

– Понятия не имею, – отвечал тот. – Нин снова заперся у себя в келье с Алтафом и Таном. Эти трое хуже, чем компания пожилых шлюх!

Каден проигнорировал эту ремарку.

– А что делают остальные монахи?

Невзирая на хинскую сдержанность, он заметил легкую тень беспокойства, повисшую над монастырем.

– Нин пока что позволяет нам выходить за пределы монастыря, но только группами по четыре человека.

– Ну, это совсем неудобно. А как будут пастись козы? Кто будет носить глину и воду?

– Посмотри на это с другой стороны, – возразил Акйил, ухмыляясь. – Не надо бегать на Венарт, таскать камни с горы для очередного умиала, искать беличьи следы по всем этим Шаэлем клятым горам. Нам бы еще бутыль эля да пару девчонок пощекотать, и здесь было бы почти так же хорошо, как провести неделю в Квартале.

– Разве что вокруг рыщет какая-то тварь, которая пытается нас прикончить, – попытался охладить друга Каден, раздосадованный его легкомыслием.

– Ты что, не слушал, что я тебе говорил минуту назад? – спросил Акйил. Его лицо снова стало серьезным. – Что-то всегда пытается тебя прикончить. И я говорю не только о Квартале. Ананшаэль повсюду, даже в твоем распрекрасном Рассветном дворце.

Каден притих. Дворец, в котором он вырос, был одновременно раем и крепостью: сады с айлантами, цветущими вишнями, раскидистыми кедрами, обнесенные неприступными золотыми стенами. Однако даже здесь ему никогда не дозволялось бегать без его эдолийских стражников, следующих в нескольких шагах позади. Эти люди казались ему друзьями или добрыми дядюшками, но они не были дядюшками. Они находились там потому, что в них нуждались, а нуждались в них потому, что Акйил был прав: Смерть вступала даже в залы Рассветного дворца.

Новый порыв ветра ворвался в столовую, когда закутанная в балахон фигура открыла дверь и затем резко закрыла ее за собой. Рампури Тан, вдруг понял Каден, и почувствовал, как по его коже острым гвоздем проскребло предчувствие. «Может быть, он пришел просто чтобы поесть», – подумал он. Конечно же, еще слишком рано для нового испытания. Вряд ли умиал собирался еще раз подвергнуть его погребению заживо. Игнорируя кивки сидящих монахов, Тан своей размашистой неслышной походкой прошагал по плитам пола и склонился над столом Кадена. Какое-то время он молча разглядывал ученика.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он наконец.

Каден слышал этот вопрос уже достаточно много раз, чтобы не попасться в ловушку.

– Тело больное и слабое, но оно вполне может дышать и двигаться.

Тан хмыкнул.

– Хорошо. Завтра на рассвете мы возобновим твое обучение. Найдешь меня возле тропы, ведущей к нижнему пастбищу.

Каден прищурился, соображая, что может значить это указание.

– Я думал, настоятель разрешает ходить только вчетвером.

– Акйил тоже пойдет, – безапелляционно заявил Тан.

Тот факт, что он даже не потрудился взглянуть на Акйила, сообщая свои новости, по-видимому, задел юношу. С видом нарочитой почтительности Акйил поднялся со своего места и развел руками, изображая недоумение.

– Я бы с радостью присоединился к вам, брат Тан, но наш настоятель совершенно недвусмысленно огласил цифру четыре, и, конечно же, я никоим образом не могу преступить…

Широкая ладонь Тана впечаталась в его лицо, опрокинув его спиной на стол, так что он перевернул свою миску с супом. Ошеломленное выражение на лице Акйила сменилось гневом; жидкость растеклась по поверхности стола и закапала через край, собираясь в лужицу на каменном полу. Старший монах даже не моргнул.

– Троих будет достаточно. Встретимся завтра на рассвете.

– Он… – начал Акйил, когда дверь за Таном закрылась. Суп расплескался по его балахону, и юноша принялся счищать его резкими сердитыми движениями.

– В следующий раз он привяжет тебя к сосне и оставит на съедение воронам, – перебил Каден. – Если ты думаешь, что Йен Гарвал суровый умиал, ты чего-то не понимаешь в этой жизни. Вот, посмотри, – он показал на свои ввалившиеся щеки и исхудавшие руки. – Посмотри, во что я превратился, а я ведь делал все, что во власти Эйе, чтобы повиноваться ему! Так что сядь-ка ты обратно и не ухудшай свое положение.

Кивнув, Акйил сел на скамью, но в его взгляде появилось новое выражение – резкое и непокорное, которое весьма обеспокоило Кадена.

## 28

Утро наступило ясное и холодное. Иней расписал хвою на можжевельниках, а поверхность воды в бадье у входа в трапезную подернулась тонкой коркой льда. Каден проломил ее, оцарапав кожу на костяшках, так что в воде расплылась ярко-красная полоска, когда он окунул туда руку, чтобы поплескать водой себе на волосы и лицо. Ледяная струйка просочилась по спине под балахоном, но он был рад этому ощущению – оно помогло ему проснуться, а он хотел быть пободрее, когда предстанет перед Рампури Таном и тем, что тот для него приготовил.

– Почему ты никогда не напоминаешь мне, что начало лета здесь, в горах, не обязательно означает, что будет тепло? – спросил Акйил, присоединяясь к нему возле бадьи.

Он погрузил обе руки в воду, провел ими по своей лохматой черной шевелюре, а затем сложил руки лодочкой и принялся дуть в ладони. Солнце еще не показалось над восточными горами, но прозрачный свет, заливавший небо, становился все ярче. Каден с Акйилом были не единственными, кто уже встал. Из медитационного зала доносилось приглушенное гудение – старшие монахи выполняли свои утренние практики, – а ученики и послушники начинали таскать ведра с водой по дорожкам монастырского двора.

– Днем будет достаточно жарко, – заверил друга Каден, хотя тоже ощущал, как кожа под балахоном покрывается пупырышками. – Пойдем. Тан не любит, когда его заставляют ждать.

Вдвоем они пересекли двор, хрустя сандалиями по гравию; дыхание облачками висело перед их лицами. Обычно Каден любил это время суток, по крайней мере в те дни, когда ему предоставлялась возможность подняться так рано. Утренние звуки казались какими-то более яркими, утренний свет – более мягким. Сегодня, однако, что-то заставляло волоски на его загривке топорщиться. Пока они с Акйилом шагали по неровной тропинке за пределами монастырских владений, его взгляд постоянно метался от одного тенистого уголка к другому, выискивая каждую ямку, откуда низкое солнце еще не успело выгнать оставшуюся с ночи тень.

В одной из этих теней их поджидал Тан. Он молчаливо стоял за огромным валуном, от которого начиналась тропинка к нижнему пастбищу, подняв капюшон, чтобы защитить лицо от утреннего холода. Акйил, по всей видимости, прошел бы мимо, если бы Каден не остановил его, тихонько дернув за балахон.

Увидев, что двое учеников остановились, старший монах выступил из своего укрытия под нависающей скалой. Лишь тогда Каден заметил длинный посох, который он прижимал к своему боку. «Нет, не посох, – вдруг с изумлением понял он. – Копье!» Оружие немного напоминало шесты, которыми была вооружена дворцовая стража в Аннуре, но, в отличие от них, копье Тана на обоих концах имело листовидные острия. Оно выглядело так, словно его выковали из единого куска стали, хотя в таком случае его тяжесть не позволила бы эффективно им действовать, даже такому сильному человеку, как Тан. Впрочем, присоединившись к двоим ученикам, старший монах взмахнул своим оружием с такой небрежностью, словно оно весило не больше сухой кедровой ветки. За его спиной также висел ненатянутый длинный лук – но луки были обычным делом в Ашк-лане: нужно было как-то наполнять котлы трапезной. А вот это странное копье…

– Что это? – спросил Акйил. Возбуждение в его голосе боролось с опаской. По всей видимости, он не был уверен, что Тан не нанижет его на острие своего оружия просто за то, что он задает этот вопрос, но тем не менее был готов рискнуть.

Монах задумчиво окинул взглядом копье, словно видел его в первый раз.

– Это накцаль, – ответил он наконец. Незнакомое слово свистнуло на его языке, словно змеиное шипение.

Акйил скептически посмотрел на тот конец, который у обычного копья был бы тупым, на изящное острие, оставляющее бороздку в земле.

– Я бы сказал, такой штукой запросто можно отхватить себе палец на ноге. Вы знаете, как с ним обращаться?

– Не так хорошо, как те, кто его сделал, – отозвался Тан.

– А кто его сделал? – задал вопрос и Каден.

Тан помолчал, прежде чем ответить.

– Это оружие кшештрим, – наконец произнес он.

Акйил разинул рот.

– Вы хотите, чтобы мы поверили, будто вы таскаете с собой копье, которому три тысячи лет?

– Во что вы верите, а во что нет, для меня безразлично.

Каден принялся рассматривать накцаль. Детьми они с Валином восхищались темной дымчатой сталью кеттральского клинка, угрюмая поверхность которого словно не желала отражать свет. На первый взгляд копье Тана выглядело таким же. Однако, если кеттральская сталь, вся в завитках и будто покрытая пеплом, выглядела так, словно была выкована в густом дыму, накцаль, казалось, сам состоял из дыма. Его материал выглядел достаточно плотным и твердым, не хуже любой стали, однако где-то в глубине древка и вдоль поверхности обоих лезвий он словно клубился и тлел, как если бы жар и пепел угасшего пламени были заморожены в воздухе и затем выкованы в нужную форму.

– Где вы его взяли? – спросил Каден.

– Принес с собой.

– Зачем? – поинтересовался Акйил. – Кажется, оно великовато для того, чтобы резать коз.

– Если ждать того момента, когда тебе понадобится оружие, потом часто бывает слишком поздно искать его, – отозвался Тан.

– А как же мы? – спросил Акйил. – Чем мы будем защищаться?

– Я защищу вас.

– Лучше бы у нас тоже были такие копья.

– Ты глупец, если так думаешь! – фыркнул Тан. – Мы идем на Южный Луг. Вперед, бегом!

Южный Луг вовсе не был лугом – по крайней мере, по меркам внутренних областей империи, где зажиточные фермы простирались на протяжении многих акров непаханой мягкой земли. Тем не менее это было одно из немногих местечек в горах, где беспорядочные пучки травы объединялись в какое-то подобие цельного покрова, который, хотя и не был особенно пышным, по крайней мере был мягче, чем глина и гравий в непосредственной близости от Ашк-лана. Река Белая, с ревом скакавшая по ущельям выше и ниже этого места, здесь становилась медлительным потоком, разбитым на множество мокрых прядей, которые служили пристанищем для лягушек, цветов и жужжащих насекомых. Это было гораздо более подходящее место для монастыря, нежели суровое, вырубленное в скалах плато на много миль выше. Видимо, предположил Каден, это и было основной причиной того, что хин не стали строиться здесь.

За северным краем луга вновь продолжалось царство гор, вздымавшихся ввысь чередой гранитных утесов и ущелий. Между этих скал петляла тропа к монастырю, взбираясь на тысячу футов меньше чем за полмили – изнурительный путь, ведущий через обломки валунов и цепкие корни можжевельников. Здесь был один из самых крутых отрезков тропы, и Кадена внезапно охватило сильное подозрение, что он знает, зачем Тан их сюда привел.

– Сегодняшний день, – начал его умиал, когда они добрались до мягкой травы, – будет посвящен искусству кинла-ан, то есть «телесного ума».

Уголок рта Акйила дернулся вверх, словно он собирался отпустить на этот счет какую-нибудь шуточку.

Тан развернулся к нему, и лицо бывшего вора мгновенно изобразило настороженное отсутствие эмоций. Несмотря на все свое безрассудство, Акйил не был глуп.

За годы, проведенные в монастыре, Каден потратил бесчисленные дни на практику искусств сама-ан и бешра-ан. (Второе переводилось как «спроецированный ум»; именно оно несколько недель назад позволило ему проследить путь козы до места ее кончины.) Однако про кинла-ан он слышал впервые.

– Это искусство, телесный ум – его практикуют все хин? – спросил он осторожно.

Тан покачал головой.

– Монахи выбирают те практики, которые подходят для их целей. Важность искусства кинла-ан еще не окончательно забыта, но лишь немногие умиалы придают ему значение.

– Позвольте, я угадаю, – предложил Акйил. – Вы один из этих немногих?

– Вам предстоит добежать по тропе до того крутого поворота, – продолжал Тан, игнорируя подначку и указывая вверх острием своего странного оружия. – После этого вы вернетесь обратно.

Каден осмотрел предстоящий путь: он был крутым, но длился не более четверти мили. Юноше доводилось бегать на гораздо бо́льшие расстояния, начиная с самого первого дня в монастыре. Даже несмотря на некоторую нетвердость в ногах, которую он испытывал после недели, проведенной без движения, задача выглядела подозрительно легкой. Это тревожило его. Он взглянул на лицо умиала, но оно не выражало ровным счетом ничего. Все с тем же бесстрастием Тан снял с плеча лук, натянул его и наложил стрелу на тетиву.

– Мы будем бегать, а вы будете в нас стрелять? – спросил Акйил.

Он сказал это в шутку, но Каден не был так уж уверен, что его слова не обернутся правдой. Слишком часто умиал подводил его к грани смерти, чтобы не принимать всерьез любую угрозу с его стороны.

– Я буду стоять на полпути, – ответил Тан. – Если… что-то будет угрожать вам, мой лук может пригодиться.

– Может быть, – колеблясь, начал Каден, – нам стоит заняться… чем-нибудь другим? Просто… то существо, которое режет наших коз, убило Серкана, и мне кажется странным, что мы будем просто тренироваться, словно ничего не произошло.

Тан устремил на него тяжелый взгляд.

– Ты удивлен, что твое обучение продолжается?

– Э-э… ну да. – Каден не придумал, как уклониться от столь прямого вопроса.

– А вместо обучения, как ты думаешь, чем ты должен теперь заняться?

Каден беспомощно развел руками.

– Не знаю… Просто, кажется, никто не понимает, что здесь происходит. Мы больше ни в чем не уверены.

Тан хохотнул – сухим, безрадостным смешком.

– Мы больше ни в чем не уверены, – повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. – В этом я не сомневаюсь.

Он пронзил Кадена жестким взглядом.

– Что касается обучения, мы будем использовать то время, какое у нас есть. Другого не существует.

Ответ прозвучал в лучшем случае загадочно, и Каден ждал продолжения. Однако монах без дальнейших слов поднял свое копье и указал острием на тропу:

– Вперед.

Они принялись взбираться на гору умеренной рысцой – достаточно быстро, чтобы избежать гнева монаха, но не настолько, чтобы вызвать судороги или повреждение в застывших мышцах. Вокруг Ашк-лана, в общем-то, было не так уж много мест, где можно без опасений идти, не глядя под ноги, но этот участок тропы требовал полнейшей концентрации, и постепенно Каден вошел в состояние расслабленной сосредоточенности, столь часто посещавшее его во время упражнений среди горных вершин. Поначалу его колени, холодные и жесткие, пытались протестовать, а икры немедленно вспыхнули огнем, но посередине подъема тело вошло в ритм, а на вершине предписанного участка он уже чувствовал себя разогретым и готовым к действию. Ведь ему не было так хорошо с тех самых пор, как Тан засунул его в яму. Каден с наслаждением полной грудью вдохнул холодный горный воздух.

– Ну что, – сказал Акйил, когда они достигли поворота, – как ты думаешь, мы закончили?

Пока они бежали, Тан взобрался до точки примерно посередине маршрута и угнездился на большом валуне, прислонив копье сбоку и держа лук наготове. Каден подумал, что присутствие умиала должно придать ему уверенности, однако монах казался таким далеким – далекая, маленькая фигурка. Длинный лук мог покрыть это расстояние, но стреляющий должен был обладать немалым искусством, чтобы попасть в цель. Брать от тренировок как можно больше – это, конечно, очень хорошо, однако вся польза пойдет насмарку, если в конце тренировки головы учеников окажутся оторванными от тела.

– Как ты думаешь, откуда у него это копье? – спросил Акйил, глядя сквозь прищуренные глаза вниз, в сторону луга.

– Хороший вопрос, – отозвался Каден.

Ему снова вспомнился разговор в келье настоятеля, и он, наверное, в сотый раз задумался, стоит ли делиться услышанным с Акйилом, и если да, то как много можно ему рассказать. «Позже, – сказал он себе. – Проще подозвать выпущенного сокола, чем вернуть неосторожное слово». Он всегда может поговорить с другом об историях, услышанных от Нина, после того как сам поймет, что о них думает.

– Это не первый раз, когда Тан говорит о кшештрим, – сказал Каден. – Я думаю, он знает о них больше, чем показывает.

Акйил фыркнул.

– Никогда бы не подумал, что он любит легенды.

– Может быть, это не просто легенды.

– Ты видишь каких-нибудь кшештрим, шныряющих по Аннуру? – парировал юноша, приподняв бровь. – Если кшештрим когда-нибудь и существовали, сейчас они настолько же реальны, как позавчерашний обед!

Увидев, что Каден не отвечает, он кивнул, словно это доказывало его правоту.

– Как бы там ни было, эта железка выглядит угрожающе. Думаешь, он знает, как с ней обращаться?

В мозгу Кадена всплыло окровавленное лицо Серкана.

– Надеюсь, что так.

Следующий час двое учеников провели, бегая вверх и вниз по выбранному отрезку тропы. То, что вначале казалось легкой утренней разминкой, постепенно становилось все более изматывающим упражнением. Тан не позволял им отдыхать, едва заметным взмахом ладони приказывая продолжать каждый раз, когда они пробегали мимо. Крутой подъем отзывался в ослабевших икрах Кадена мучительной болью, а спуски вытягивали силы из ляжек, так что его ноги начинали подгибаться, когда он останавливался. Воздух, столь холодный утром, когда он умывался в бадье, с восходом солнца потеплел и теперь горел в его легких. Конечно, ему приходилось бегать и на более длинные расстояния, гораздо более длинные, но никогда он не делал этого под взглядом своего умиала.

– Смотрите себе под ноги, – наставлял их Тан каждый раз, когда они равнялись с ним. – Запоминайте тропу.

Акйил благоразумно выжидал, пока они достигнут верхнего или нижнего конца тропы, прежде чем начать жаловаться. Впрочем, он не упускал ни одной возможности.

– Мне наплевать, каким хитрым словечком он это называет; это просто беготня вверх-вниз по горе, поцелуй ее Кент! И все, больше ничего!

– И скажи спасибо, что не больше, – буркнул Каден. – Обычно, когда Тан пытается научить меня чему-нибудь новому, выходит гораздо больнее.

– Не понимаю, как получилось, что я ввязался во все это, – отрезал Акйил. – В конце концов, он ведь твой умиал!

– Должно быть, кто-то обратил внимание на твои невероятные способности.

Каден начинал думать, что они собираются провести так весь день: Тан будет говорить, чтобы они смотрели на тропу, Акйил – ворчать, его ноги – стонать от напряжения, а легкие – гореть на каждом подъеме и спуске. Упражнение было тяжелым, но это было лучше, чем замерзать до потери сознания в Умберском пруду или ждать, пока Тан закопает его живьем в землю. Он уже почти смирился с усталостью и болью, почти начал радоваться им – этому он научился за долгие годы обучения в Ашк-лане, – когда Тан внезапно остановил пробегающих мимо учеников.

– А теперь, – коротко сообщил он, – мы начнем ваше обучение.

Откуда-то из глубин своего балахона он вытащил два длинных куска черной материи – возможно, когда-то они служили подолом монашеской рясы, теперь разорванной на полосы. Одним плавным движением монах соскочил с верхушки валуна, приземлившись на ноги с гораздо большей легкостью, чем Каден ожидал от него, учитывая его размеры.

– Это для вас, – сообщил он.

Умиал намотал ткань поверх глаз Кадена, прихватив заодно бо́льшую часть носа, и затянул концы узлом на его затылке. Последовала пауза, пока он проделывал ту же операцию над Акйилом.

– Продолжайте, – велел он, удостоверившись, что повязки сидят плотно.

Каден помрачнел.

– Продолжать что? – переспросил Акйил.

– Ваше упражнение, – бесстрастно отозвался Тан. – Бегом вверх до поворота и обратно, как раньше.

Задача была невыполнимой. Каден и с открытыми-то глазами едва мог уследить, куда поставить ногу на неровной тропе. Теперь, когда на его глазах была повязка, он не был уверен, что вообще сможет отыскать тропу, не говоря уже о том, чтобы по ней бежать.

– Это что, шутка? – возмутился Акйил.

Каден вздрогнул, услышав шлепок ладони, звонкий, словно выстрел.

– Это не шутка.

Вся эта затея была абсурдной, но Каден не собирался получать синяки вслед за Акйилом. По меньшей мере, он мог попробовать. Умиалу не придется долго смотреть, прежде чем он поймет, что требует от них невозможного.

Первый подъем продолжался, должно быть, немногим меньше часа. Трудно было знать наверняка, поскольку они не могли следить за передвижением солнца по небосклону. Каден падал на каждом третьем шаге, и к тому времени, как он добрался до вожделенного поворота, кровь ощутимо струилась по его голеням из множества глубоких порезов на обоих коленях, скапливаясь между пальцами ног, липкая, как молодой древесный сок. Множество раз он был уверен, что вообще сбился с тропы, а один раз они по настоянию Акйила пошли, как выяснилось позднее, по сухому руслу ручья, и успели сделать несколько дюжин мучительных шагов, прежде чем уткнулись в скалистый обрыв и были вынуждены повернуть обратно.

Каден пытался вызвать в уме сама-ан тропы, но обнаружил, что может вспомнить лишь отдельные куски и обрывки: торчащий корень, выступающий острый угол скалы – фрагменты брошенных взглядов, оставшиеся в уме от утренних упражнений. «Гравированный ум» был могучим орудием, но до сих пор он всегда использовал его для создания небольшого и статичного образа: крыло пустельги, лист кровавика… Пытаясь воссоздать в памяти четверть мили каменистой тропы, увиденной в процессе быстрой пробежки, он чувствовал себя так, как если бы пытался удержать пять галлонов воды голыми руками.

– Я ничего не вижу, – признался он, когда они наконец снова добрались до валуна, где сидел Тан; потные, покрытые синяками и залитые кровью. – Я должен был запомнить местность, но не смог.

Ответом ему было молчание, и Каден внезапно испугался, что Тан бросил их, покинул свой пост на вершине валуна и вернулся в монастырь. При мысли о том, что последний час они с Акйилом ковыляли по тропе с завязанными глазами, в то время как по соседним горам бродило существо, способное вырвать человеку внутренности, у него перехватило дыхание, и на мгновение ему страшно захотелось сорвать повязку.

Наконец его умиал отозвался:

– Если ты не смог запомнить ее раньше, тебе придется сделать это сейчас.

– Но как мы можем запомнить тропу, если мы ее не видим? – возмутился Акйил.

– Смотрите своими стопами. Учитесь при помощи вашего тела.

– Кинла-ан, – устало догадался Каден.

«Телесный ум»… Их задание наконец-то начало обретать смысл. По крайней мере, не меньший смысл, чем все остальное, чему они здесь обучались.

– Кинла-ан, – согласился монах, словно это все объясняло.

Второе восхождение потребовало от них еще бо́льших усилий, чем первое, насколько это было вообще возможно. Камни впивались в уже поврежденную плоть, солнце, жаркое и невидимое, палило вовсю, и Каден дважды ударился большим пальцем ноги настолько сильно, что решил, что, должно быть, сломал его. Учиться с помощью зрения – к этому он привык. За годы практики сама-ан он накопил десятки способов и приемов, чтобы запоминать увиденное. Однако это бесконечное продвижение на ощупь в пустоте казалось специально изобретенным для того, чтобы свести его с ума.

Вначале он пытался создать нечто вроде карты, на которую наносил каждый выступающий угол, каждый извилистый корень, как если бы это было изображение, сделанное чернилами на пергаменте. Это казалось вполне разумным способом добиться цели; такой метод полностью согласовывался с его прежним обучением – но он оказался практически невыполнимым. Без первоначальной зрительной картины образам было попросту не за что зацепиться. Они были словно тени, словно облака, постоянно меняющие положение и утекающие между пальцев. Каден рисовал в уме определенный участок земли – и затем обнаруживал, что на нем не хватает какого-нибудь камня, или что камень находится вдвое ближе, чем он предполагал. Он никак не мог уследить, прошел ли он десять шагов или двадцать. Он не мог отличить один узловатый корень от другого. Время от времени до него доносился голос Акйила, ругающегося или бормочущего проклятия, но постепенно приятель отстал, и Каден продолжал брести сквозь собственную плывущую пустоту.

Он второй раз спустился к лугу и затем вскарабкался до валуна уже на четвереньках. Его ладони были изрезаны в кровь острыми камнями, за которые он цеплялся, колени измочалены гравием.

– Что ты делаешь? – спросил у него Тан.

Каден подавил смех, в котором распознал нотки начинающегося безумия.

– Пытаюсь запомнить тропу.

– Руками?

– Я подумал, если я ощупаю ее руками, то смогу сделать что-то вроде карты, которую можно будет запомнить для следующего раза.

– Разве ты бегаешь руками?

Вопрос был явно риторическим, поэтому Каден не стал отвечать.

– Может быть, ты пьешь глазами? Дышишь стопами? – Монах сделал паузу, и Каден представил, как он качает головой, глядя на него. – Вставай!

Каден нетвердо поднялся на ноги.

– Иди по тропе, – безапелляционно велел монах.

– Но я не могу ее видеть! – возразил Каден. – Даже в уме!

– В уме, – фыркнул Тан. – Ты все еще поглощен этим своим прекрасным, утонченным умом. Забудь про ум! Ум здесь бесполезен. Твое тело уже знает тропу. Слушай его!

Каден начал было протестовать, но резко остановился, почувствовав под подбородком холодную, острую сталь копья, аккуратным толчком захлопнувшую его челюсть.

– Кончай болтать. Кончай думать. Иди по тропе.

Каден глубоко вздохнул и повернулся из одной темноты к другой, окутанный безглазой пустотой, словно одинокая звезда в кромешной ночи, и приготовился снова идти на приступ.

Следующие два десятка восхождений прошли в каком-то странном полуобморочном состоянии. Он переставлял ноги, спотыкался, чувствовал, как подворачиваются лодыжки, когда под его ногами оказывался неожиданный участок; однако время от времени, внезапно на протяжении пары шагов он мог идти почти нормально. Затем его мысли снова включались, вскипая словно жадные волны прилива возле дворцовой набережной: «Я знаю, где я! Это тот короткий изгиб! Сейчас надо повернуть влево, переступить через ствол упавшего кедра и…» – и тут он сходил с тропы, скатываясь кубарем в неглубокую ложбинку или ударяясь головой о какую-нибудь нависающую ветку. Невзирая на запрет Тана, он составил в голове приблизительную карту тропы, но она чаще сбивала его, чем помогала, и он в любом случае не мог положиться на нее, когда речь шла о том, куда поставить ногу, или о какой-нибудь незначительной смене направления. Однако его тело, казалось, действительно сумело запомнить некоторые из этих деталей, и Каден все чаще обнаруживал, что следует его бессознательным реакциям. После короткого участка гравия его нога сама ступала повыше, чтобы оказаться на маленьком каменном уступе; небольшой уклон побуждал сделать несколько непреднамеренных шагов. Тем не менее это было мучительно, и он с содроганием думал о том, на что будут похожи его лицо, ладони и колени, когда Тан в конце концов позволит им снять повязки. Впрочем, ему казалось, что он сумел составить некое слабое представление о том, что такое кинла-ан.

– Ты в курсе, что уже ночь? – буркнул ему Акйил, когда они наткнулись друг на друга в верхнем конце тропы.

Остановившись, Каден поднял голову. Его друг был прав. Хотя ему и было жарко после беспрестанного карабканья и падений, воздух вокруг был прохладным, а дневной щебет птиц сменился беззвучным шорохом летучих мышей.

– Твой Кентом клятый умиал продержал нас здесь целый день! – продолжал Акйил.

– У тебя что-нибудь получается? – спросил Каден.

Это было странное чувство – разговаривать с другим человеком после долгих часов молчаливого продвижения на ощупь; словно он повстречался с призраком или обращался к фрагменту своего собственного ума.

– Получается?! – отозвался Акйил со сквозящим в голосе недоверием. – Единственное, что у меня может получиться к концу сегодняшнего вечера, – это вздернуть тебя на первом же суку. Или, может быть, этого садиста, называющего себя монахом. А лучше всего обоих.

Каден не мог сдержать улыбки. Однако спустя недолгое время он вновь вернулся на тропу и опять погрузился в этот странный бескрайний ландшафт неопределенных форм, среди которых его ум пребывал в свободном парении, в то время как его тело спотыкалось и падало. Вверх по тропе – вниз по тропе. Подъем и спуск.

Когда он, должно быть, в сотый раз поравнялся с валуном, Тан, долгие часы пребывавший в молчании, внезапно ворвался в окружающую его пустоту:

– Стоп. Снимите повязки.

Далеко не сразу Кадену удалось справиться с узлом своими изрезанными, окровавленными пальцами. Когда материя наконец упала с его глаз, он сощурился от яркого света, не в состоянии различить ничего, кроме темного силуэта своего умиала и расплывчатых очертаний горных откосов и вершин.

– Уже следующий день! – остолбенело выговорил он.

– Утро, – отозвался Тан. – Солнце взошло около часа назад. Вы должны были заметить это, если бы следили за своими ощущениями.

Акйил, наконец освободившись от своей повязки, тоже прищурился и принялся оглядываться, словно пытаясь понять, куда он попал.

– Бешра-ан я могу понять, – сказал Каден. – И сама-ан. Они могут пригодиться, когда надо кого-то выследить или что-то запомнить.

Акйил скептически хмыкнул.

– Но в чем смысл этого? – продолжал Каден. – Зачем нам изучать кинла-ан?

Тан какое-то время рассматривал его, прежде чем ответить.

– Есть три причины, – произнес он наконец. – Прежде всего, полагаясь на свое тело, вы получаете возможность перестать цепляться за ум; это еще на шаг приближает вас к ваниате. Второе: хин понимают ваниате, но никогда не используют его. Однако наши предшественники постигали пустоту не просто для того, чтобы в ней нежиться. Они использовали ее как орудие. Бежите вы или сражаетесь, ваше тело двигается быстрее, если ему не приходится тащить на себе тяжесть мыслей.

Акйил, казалось, собирался что-то возразить, но потом нахмурился и отвел взгляд. Синяк в том месте, куда ударил его Тан, налился впечатляющим багровым цветом, его щека распухла так, что один глаз частично закрылся.

– А какова третья причина? – осторожно спросил Каден.

Тан помедлил.

– Приманка.

– Приманка? – переспросил Каден, не сразу сообразив, что это значит. – Вы имеете в виду для…

– Вы были здесь одни. С завязанными глазами. Без оружия. Я надеялся, что тот, кто убил Серкана, явится и за вами.

– Хал пресвятой! – завопил Акйил, поворачиваясь к монаху и сжимая кулаки. – А что, если бы он действительно пришел?

– Я застрелил бы его, – ответил Тан.

– Что ж, я чертовски рад, что он не показался!

– Напрасно.

Каден тряхнул головой.

– Почему это?

– Я стоял на этом валуне без движения. Ни одно животное не смогло бы меня заметить. Оно обязательно воспользовалось бы возможностью напасть на вас.

– Может быть, эта тварь просто была сегодня в другом месте. Где-нибудь наверху, в горах.

– А может быть, – хмуро отозвался Тан, – она умнее, чем мы считали. Может быть, она поняла, что у меня есть лук и копье. Убивать может любое животное. Но возможно, тварь, с которой мы имеем дело, умеет также планировать.

## 29

Церемония отбора крыльев походила на некую извращенную смесь праздничного бала и публичной казни. Большинство старых кеттрал несомненно смотрели на нее как на праздник. Кто-то прикатил на главную тренировочную площадку пару бочонков эля – по такому случаю Гнездо соглашалось ослабить введенный на Карше строгий запрет на алкоголь, – и седые ветераны явились каждый со своей кружкой. Большинство из них с охотой налегали на спиртное начиная с середины утра. Они заняли места на каменных стенках, окаймлявших площадку, и обменивались шуточками и ругательствами с беспечной веселостью людей, которым едва ли не каждый день приходилось играть со смертью и которые на несколько предстоящих часов могли позволить себе ослабить бдительность и наслаждаться замешательством других.

– Эй, Шарп! – заревел один из них, обращаясь к Гвенне. Это был Пленчен Зее, толстый как бочка, но практически неубиваемый, если верить тому, что о нем рассказывали. В какой-то заварушке ему довелось потерять один глаз, и с тех пор он приобрел привычку заполнять образовавшуюся пустоту всякими неподходящими предметами, которые попадались под руку: это мог быть камень, или редиска, или яйцо. Сегодня из его глазницы вызывающе торчал здоровенный рубин. – У меня есть свободное местечко в моем крыле для такой красотки, как ты!

Он закатил глаза и демонстративно облизнул губы языком. Гвенна, повернувшись на своей скамье, пронзила его пылающим взглядом.

– Если тебе нужна шлюха, рекомендую Сами Юрла. Я занимаюсь взрывчаткой!

– Лучше бы ты придержала свой язык! – взвился Юрл, сидевший в нескольких рядах от нее. Проба не оставила на нем заметных шрамов; его светлые волосы, как всегда, были аккуратно причесаны, но в глазах горели ярость и обида на неожиданное оскорбление. – Если тебя назначат в мое крыло, мне, может быть, придется его отрезать!

Услышав их перепалку, Зее закатился хохотом, не замечая или не обращая внимания на скрытые нотки настоящей ненависти, прозвучавшие в последних словах.

Именно это делало церемонию отбора похожей на казнь. Где-то в промежутке между появлением кадетов из Халовой Дыры и настоящим моментом два дня спустя группа командиров и инструкторов собралась на тайное совещание, чтобы решить, куда отправится дальше каждый из новоиспеченных кеттрал. Их решение было окончательным и не подлежало пересмотру. Кому-то из новичков предстояло присоединиться к крыльям ветеранов, заполнив пустующие позиции на месте тех, кто был убит во время выполнения задания; из других будут составлены новые крылья. И несмотря на полные эля бочонки, полощущиеся в небе аннурские флаги и накрытые столы вдоль края арены, заваленные бараньими ножками, тушеной рыбой и разнообразными фруктами, некоторые из сегодняшних назначений вполне могли оказаться смертными приговорами.

– Шаэль сладчайший! – пробормотал Гент, оглядываясь через плечо. – Надеюсь, меня не отправят к Зее.

– Похоже, ему нужна только Гвенна, – отозвался Лейт, пожав плечами.

– И отлично. А то солдаты в его крыле не очень-то долго живут.

– Может быть и похуже, – заметил Лейт. – По крайней мере, Зее ветеран. Он уже летал. Он проверенный боец. А вон Валину тоже назначат четырех кадетов, хотя он зеленее весенней травки! Если говорить о дерьмовом назначении…

– Я сижу рядом с тобой, задница! – рявкнул на него Валин.

Он разделял и возбуждение, и взволнованность своих друзей, но и то и другое поглощала злая боль, угнездившаяся в его груди. Лин должна была сейчас быть с ними, обмениваться шуточками и подначками, блестя темными глазами в ожидании назначения. Не так давно он даже мог думать, что у него есть неплохой шанс заполучить ее в свое крыло. Это было бы вполне логично…

Он оборвал эти мысли. Ее больше не было. Кто-то из тех, кто сидел сейчас на арене, убил ее – кто-то, кому только что присвоили звание полноправного кеттрал, кто-то, кого, может быть, назначат в его собственное крыло.

Почувствовав перемену в его настроении, Лейт положил руку Валину на плечо.

– Ее уже не вернуть, Вал, – проговорил он с не характерной для него серьезностью. – Но это не значит, что жизнь кончилась. Все мы умрем рано или поздно. По крайней мере она ушла быстро, когда была еще молодой и сильной.

Валин тряхнул головой. Он напомнил себе, что не один испытывает горе. Лейт и Гент, да и половина их Кентова курса любили и восхищались Лин. У него не было исключительного права скорбеть. С другой стороны, половина курса не целовалась с ней перед самой Пробой. Половина курса не позволяла избить ее до крови и синяков на Западных Утесах. Половина курса не знала, что она не просто погибла в Дыре, но была убита; это знание он нес в себе один. Валин не был уверен, что чувствовал бы себя лучше, если бы она умерла безо всякого подвоха, не перенеся сурового испытания, но по крайней мере его не грызло бы сейчас чувство вины, не давило бы ужасное бремя знания. Лейт и Гент попрощались с Лин, пролили слезы и отпустили ее. А Валин никак не мог перестать вспоминать и пересматривать события, с подозрением глядя на любого, кто встречался ему на пути, лелея в душе незавершенную месть.

Он обвел взглядом лица. Юрл и Балендин были здесь, в десятке шагов от него. Волкодавы жались к ногам лича, пуская слюни на утренней жаре. В какой-то момент, на этой неделе или в этом году, Валин собирался сделать им больно, очень больно, за то, что они сделали с Ха Лин на Западных Утесах, независимо от того, были ли они виновны в ее гибели там, в Дыре. Сейчас ему следовало позаботиться о других – о тех, в чьих намерениях он еще не разобрался. Он перевел взгляд на Анник.

Она сидела на дальнем конце скамьи, положив лук поперек худых коленей. На этом расстоянии, откуда не было возможности видеть ее глаза, она могла сойти за ребенка, одинокого и потерявшегося. В то время как большинство кадетов сидели небольшими кучками, Анник держалась особняком; никто не подходил к ней на расстояние ближе нескольких шагов, хотя некоторые из ветеранов, похоже, украдкой рассматривали снайпершу из-под полуприкрытых век. У нее были хорошие шансы попасть в одно из уже сформированных крыльев: умение обращаться с луком делало ее не менее опасной, чем любого из солдат вдвое старшего возраста; к тому же она определенно не имела связей среди своих сверстников.

Если посмотреть назад, то, что Анник выбралась из Дыры живой, само по себе было загадкой. Там, под землей, в темноте, ее лук вряд ли чего-то стоил. Учитывая петляющие туннели, потребовалось бы чудо, просто чтобы успеть натянуть его прежде, чем сларны атакуют. Это представляло проблему для всех снайперов; однако большинство из них лучше нее управлялись с клинками. Валин сощурился, но ничего особенного не увидел – просто девушка с коротко остриженными волосами, сидящая, устремив взгляд на оружие на своих коленях.

Он повернулся, чтобы посмотреть на Талала. Лич также сидел немного в стороне от остальных, но казался вполне довольным своим одиночеством. Когти сларна оставили борозды поперек его лица, и хотя раны были не особенно заметны на его темной коже, один из шрамов проходил на расстоянии тончайшего волоска от глаза. Валин окинул взглядом стопки браслетов на его запястьях – бронзовые, стальные, железные, нефритовые; кольца и серьги с камнями, драгоценными и не очень, унизывавшие его ушные раковины. Лич мог черпать силу из любого из этих предметов – или ни из одного.

– Хотел бы я знать, где у него колодец, – проговорил Валин, не обращаясь ни к кому в особенности.

Лейт поднял бровь.

– О, ты решил поиграть в эту игру? Что ж, удачи! Наверняка за последние восемь лет количество возможных вариантов сократилось примерно до тысячи… если, конечно, ты внимательно следил и делал заметки.

– Кажется не очень-то честным, да? – заметил Гент.

– Что? – Лейт ухмыльнулся. – Что мы спускались в Дыру, имея с собой всего лишь два клинка и факел, в то время как у Талала была его способность изменять природу по своей воле?

Валин тщательно обдумал свой следующий вопрос, прежде чем задать его. Он доверял Лейту и Генту, как и любому другому обитателю островов, однако пока еще не был готов раскрывать перед ними свои карты.

– А вообще, что люди брали с собой в Дыру? – спросил он как бы между делом. – Я, например, так вымотался за предыдущую неделю, что влез туда в чем был, просто в мундире и с клинками за спиной.

Лейт пожал плечами.

– Почти все снайперы были с луками. Гвенна, кажется, притащила с собой какие-то пробники – могу поклясться, что в какой-то момент я слышал взрыв. С другой стороны, вполне возможно, что это был просто яд, грохотавший у меня в ушах, в то время как мое сознание постепенно угасало.

– Я взял жратву, – признался Гент. – Набил карманы доверху, прежде чем уйти с корабля. Долбаная крысятина у меня уже вот где стояла.

Ну разумеется. Даже сейчас он сжимал пухлую ножку индейки в своей не менее пухлой руке, размахивая ею, как фельдмаршал жезлом. Излюбленной главой Гента в «Тактике» была восьмая – та, что начиналась словами: «В долгом походе питание не менее важно, чем оружие…»

– А еще? – настаивал Валин. – Может, кто-нибудь догадался взять… не знаю, мешки или моток веревки, или что-нибудь такое?

– И зачем тебе там мешки? – скептически спросил Лейт. – Что бы ты стал упаковывать? Бутылочку раалтанского красного и вышитый танцевальный костюм, чтобы прихватить их с собой в Дыру?

Валин развел руками, признавая поражение. Если его друзья были хоть немного похожи на него, то обратили больше внимания на сларна в клетке и зияющее отверстие в скале, чем на снаряжение окружавших их товарищей. Кто угодно мог пронести лиранскую веревку, которой были связаны запястья Лин. Она была достаточно легкой и тонкой, чтобы свернуть ее в моток и спрятать в карман, запихнуть в небольшой пакет или даже продеть сквозь петли в брюках рядом с ремнем, полагавшимся каждому кадету.

В этот момент крики и гиканье солдат резко усилились, и Валин, подняв глаза, увидел Якоба Раллена, который вступил на арену, тяжело опираясь на палку, чтобы поддержать свое массивное тело. Хотя кеттрал были единственным воинским подразделением, где не предписывалось обязательное ношение униформы, Раллен по такому случаю оделся в до хруста выглаженный мундир; его волосы были тщательно зачесаны поперек потеющей лысины. Ему, как старшему инструктору кадетов, предстояло открывать церемонию – Валин уже знал это по прошлым годам, – и он приложил все усилия, чтобы выполнить свою роль с максимальной пышностью и значительностью, которых она вовсе не требовала. В центре арены, в фокусе расставленных скамей, располагались низкий столик и стул с высокой спинкой, и Раллен с явным удовольствием занял свое место под свисающим аннурским флагом: солнце с лучами, горящее на фоне белой материи.

– Флаг, – промычал Гент сквозь набитый мясом рот. – Впервые вижу флаг на островах.

– Наверное, Раллен считает, что будет важнее смотреться, если сядет рядом с какой-нибудь большой и внушительной штуковиной, – предположил Лейт.

– Пускай его, – буркнул Валин. – Сегодня нам в последний раз придется слушать этого жалкого идиота.

После распределения по крыльям кадеты уже больше не будут кадетами. Теперь они будут отчитываться непосредственно перед своими региональными командирами, Раллен же обратит свои усилия на следующий несчастный курс годом младше – молодых солдат, еще не прошедших Пробу. При этой мысли Валин должен был бы испытывать радость, однако он смотрел на старшего инструктора со смесью недоверия и беспокойства. На лице Раллена, обводившего взглядом толпу, играла довольная усмешка. До того момента, пока крылья не будут окончательно сформированы, нельзя было быть уверенным, что он сказал свое последнее слово; и он не питал теплых чувств к императорскому сыну.

– Сегодня, – провозгласил он высоким срывающимся голосом после того, как торжественно взгромоздился на стул, – тем из вас, кто последние восемь лет находился на моем попечении, предстоит начать новую жизнь. Это не значит, что вы займетесь более важными вещами – поскольку нет ничего более важного, чем обучение, получаемое кадетом, – но это будет следующий этап на вашем пути кеттрал.

Ветераны притихли: они признавали необходимость выслушать своего товарища с некоторым уважением, хотя отнюдь не выглядели поглощенными его речью. Блоха подрезал ногти длинным ножом; Адаман Фейн нетерпеливо кивал, словно побуждая Раллена поскорее покончить со вступлением и перейти к сути. Сигрид са-Карнья, ослепительно прекрасная женщина-лич из крыла Блохи, полулежала на одной из каменных стенок, раскинувшись и жмурясь на солнце; светлые волосы оттеняли снежно-белую кожу ее лица. В отличие от остальной группы, она не стала надевать черный мундир и вообще пренебрегла военной формой. Вместо этого на ней было роскошное красное платье, облегавшее фигуру и подчеркивавшее пышность ее груди; кровавые складки спускались с ее тела на камни внизу. Один Хал знает, как ей пришла в голову эта мысль… Валин с трудом оторвал от нее взгляд. Слухи, ходившие о жестокости этой женщины, превосходили репутацию большинства солдат на Карше. И ей вряд ли понравилось бы, если бы она заметила, что он ее разглядывает.

– Думая над вашим распределением, – продолжал пищать Раллен, – мы приняли во внимание ваши сильные и слабые стороны, равно как и потребности крыльев в людях. Если вам покажется, что ваше назначение в то или иное крыло… не соответствует вашим ожиданиям, я должен напомнить вам, что решение было принято людьми гораздо более рассудительными и опытными, чем вы, на основании множества факторов, о которых вы не имеете никакого понятия.

Валин сощурился. Ему показалось или Раллен действительно ухмыльнулся ему, говоря о нежелательных назначениях? Легкий ветерок улегся, и солнце над их головами внезапно стало ужасно горячим, он буквально жарился в своем черном мундире. До него доносился шорох волн на песке в четверти мили отсюда, пронзительные вопли крачек, вьющихся над водой и стремительно ныряющих за рыбой. Как ему хотелось оказаться в прохладе и одиночестве открытого залива, вдали от этой массы тел, жмущихся плечо к плечу в ожидании речи Раллена! Может быть, это было всего лишь воображение, но ему казалось, что он слышал даже поскрипывание тросов внизу, в гавани…

– Мы начнем с тех кеттрал, которые получили назначение в уже сформированные крылья! – объявил Раллен.

– Я бы не отказался, если бы меня приписали к Блохе, – вполголоса пророкотал Гент.

– Сперва дождись, пока в его крыле кто-нибудь умрет, – заметил Лейт. – Вероятность не так уж велика.

Валин посмотрел через плечо. Блоха продолжал подрезать ногти, Сигрид по-прежнему нежилась на солнце. Подрывник Ньют, маленький и безобразный, сидел, наклонившись вперед, и рассеянно копался в своей растрепанной бороде в ожидании объявленного решения. Ши Хоай Ми, женщины-пилота, и Финна Черное Перо вообще нигде не было видно. Очевидно, после того как ты посмотрел несколько десятков церемоний отбора крыльев, они становятся гораздо менее интересными.

– Под командование Пленчена Зее, – начал Раллен, делая драматические паузы и явно наслаждаясь каждым моментом, проведенным в фокусе всеобщего внимания, – на должность специалиста по подрывному делу назначается…

– Если ты назовешь меня, Раллен, клянусь, я скормлю тебе твои собственные яйца! – проворчала Гвенна достаточно громко, чтобы все окружающие могли ее слышать. Старший инструктор поджал губы и грозно нахмурился, но толпа была в восторге.

– А девчонка-то с искрой! – провозгласил Зее, вставая и грозя ей толстым пальцем. – Ничего, родная, ты меня полюбишь, не пройдет и нескольких дней!

– К сожалению, должен тебя разочаровать, – кисло отозвался Раллен. – На должность подрывника к Пленчену Зее назначается… Гент Геррен!

Валин и Лейт, повернувшись, уставились на своего друга.

– Эх, чтоб меня разорвало! – пробормотал тот.

Гент был, наверное, худшим из подрывников на их курсе; но с другой стороны, на островах поговаривали, что Зее не особенно заботился о хитрых подрывных схемах и тщательных вычислениях. Главное для него было побольше дыма и огня, после этого он с радостью бросался в свалку и приканчивал все живое с помощью своих клинков. Назначение в его крыло было почетным, однако Гент, судя по всему, не был в восторге.

Зее, со своей стороны, кипел притворной яростью. Он вскочил на ноги, широко разведя руки; рубин кроваво сверкал в его глазнице.

– Вы могли назначить мне девчонку Шарп, а вместо этого я получаю этого… этого… бычару? Я же говорил, мне нужны сиськи! – Он сделал выразительный жест руками. – Сиськи!

– Погоди еще несколько лет, и у тебя будут сиськи! Пара своих собственных жирных сисек! – проревел в ответ Блоха со своего места в нескольких рядах от него.

– Пресвятой Хал! – проговорил Гент, обхватив свою здоровенную башку обеими руками. – Святой и сладчайший Хал!

Лейт жизнерадостно хлопнул его по спине.

– Отличная новость! По крайней мере нам с Валом теперь не придется таскать твою тушу через оба континента. Клянусь, моя птичка не набирает и половины той скорости, на которую способна, когда ты болтаешься на ее когтях!

Не ответив на подначку, Гент лишь пожал плечами и нетвердо поднялся со своего места, чтобы присоединиться к новым товарищам по крылу. Те уже наполняли элем непомерно огромный рог, делая ему приглашающие знаки.

Валин смотрел на его отбытие с некоторым волнением. Невзирая на шуточки Лейта, уступить Гента одному из ветеранских крыльев было для него тяжелой потерей. Гент был одним из немногих кадетов, которым Валин доверял, одним из немногих, с которыми надеялся служить вместе. Теперь же количество солдат для его собственного крыла уменьшилось, а возможные назначения представляли чуть бо́льшую опасность.

Раллен отправил к ветеранам еще двоих кадетов – Дженну Ланнер и Квика Хала. Это были хорошие солдаты, но по стандартам кеттрал они не представляли собой ничего особенного. После этого началось настоящее веселье. На их курсе было три потенциальных лидера крыльев: Валин, Сами Юрл и Эсса, коренастая молодая раалтанка с руками размером с ее же ляжки. К исходу этого утра все трое должны были возглавить собственные группы новоиспеченных кеттрал.

– Сами Юрл! – начал старший инструктор, мановением руки веля ему встать перед своим столом.

Юрл поднялся, блеснув улыбкой в сторону толпы, хлопнул по спинам нескольких приятелей и прошел к указанному месту. Валин в очередной раз подивился, как ему удавалось выглядеть словно наследный принц, будучи одетым в точности так же, как все остальные. Должно быть, что-то в походке.

– Давайте поглядим, кому повезло служить под началом будущей легенды кеттрал! – провозгласил Юрл, задирая подбородок и окидывая толпу холодным взглядом.

Со стороны ветеранов раздалось несколько выкриков и смешков, но Юрл лишь надменно усмехнулся.

– Уверен, еще не поздно предложить мастеру Раллену хорошую взятку, – добавил он.

– Заткни фонтан, Юрл! – рявкнул Раллен. – Ты здесь для того, чтоб слушать, а не чтобы болтать!

– Я здесь для того, чтобы командовать крылом, – отозвался тот.

Он даже не моргнул глазом, пока оглашали имена тех, кому предстояло служить в его крыле. Валин понятия не имел, по каким принципам Гнездо подбирало группы, но крыло Юрла в результате оказалось состоящим все из тех же головорезов, что входили в его обычную клику. Реммель Стар, бородатый подрывник. Герн Эммандрейк – тощий снайпер, использовавший диких кошек в окрестностях Гнезда в качестве мишеней. Анна Ренка, единственная женщина в крыле Юрла – пилот и, вероятнее всего, заодно и его любовница. Ходили слухи, что, когда он отправлялся развлекаться на Крючок, она любила смотреть на это; любила… поощрять его девушек. Она была довольно симпатичная: короткие светлые волосы, гибкие руки и ноги, но в уголках ее рта таилась жестокая усмешка, от которой у Валина начинали ныть зубы. Ну и, конечно, Балендин Айнхоа – перья и кусочки слоновой кости, болтающиеся в длинных косах, на лице скучающая маска. Собаки по-прежнему вились у его ног, а ястреб неподвижно сидел на плече, когда он занял место среди остальных убийц.

– Ну что же, – проговорил Лейт, с шипением втягивая воздух сквозь зубы, – компашка у них подобралась самая мерзкая, какую только можно представить.

С каждым оглашенным именем Сами Юрл кивал, словно не ожидал ничего другого. Теперь, когда его крыло собралось вокруг него, он бросил на Валина самодовольный взгляд и сделал шаг вперед.

– Как я уже сказал, вам всем сегодня посчастливилось наблюдать формирование крыла, которое станет лучшим в Гнезде. Фейн, вам придется посторониться. Блоха, смотри в оба!

Адаман Фейн фыркнул; Блоха даже не поднял взгляд от своих ногтей.

– С вами мы закончили. Проваливайте! – одернул его Раллен. Затем его мясистые губы растянулись в улыбке. – Мы должны освободить место для Светоча Империи – Валина уй-Малкениана!

Валин настороженно поднялся с места и пересек пространство, отделявшее его от центра арены. Когда он проходил мимо Сами Юрла, тот легонько подтолкнул его локтем в ребра:

– Повеселись там как следует! Жаль, что он не сможет назвать имени Ха Лин.

Валин с трудом поборол желание схватить локоть и сломать ему руку.

В каком-то смысле ему повезло, что главные садисты среди солдат оказались в крыле Юрла – на его с Эссой долю остались хоть и не столь смертоносные, но зато гораздо более покладистые ребята. Валин обвел взглядом их лица. Питер Черный и Питер Светлый, достойная парочка: первый длинный как кишка, второй коротышка. Или же лич Ааха, ханн по национальности – Валин предпочел бы вообще обойтись без лича, но если на то пошло, Ааха был гораздо сильнее Талала, самого слабого из всех. Среди оставшихся были вполне неплохие солдаты, если только Раллен сочтет нужным направить их к нему.

– В должности пилота к Валину назначается… Лейт Атенкор!

Валин почувствовал, как по его лицу расползается улыбка – впервые, осознал он, с момента гибели Лин. Лейт был парень горячий и безрассудный, но отважный пилот и хороший друг. Возможно, выбор напарников все же не был подстроен против него… Пилот поднялся с места, раскинул руки, в равной степени принимая одобрительные крики и улюлюканье, затем медленно повернулся кругом и не спеша прошествовал к середине арены.

– Надеюсь, ты любишь летать быстро, – пробормотал Лейт, занимая место рядом с Валином. – Быстро и очень-очень низко над землей.

– Только не забывай, что остальным-то придется лететь внизу, под твоей Кентовой птицей. Мне совсем не улыбается цепляться ногами за верхушки деревьев и дымовые трубы.

– Я ничего не обещаю, – возразил пилот с радостной ухмылкой.

– В должности лича, – продолжал Раллен, – …Талал М-хиритх!

Ну хорошо. Значит, все-таки Талал. Валин поймал его взгляд, когда он подходил, но не смог ничего прочесть в спокойных карих глазах. «Боец, внушающий тебе страх, – не самый опасный из твоих врагов, – снова вспомнил он слова Гендрана. – Ищи того, кого трудно заметить: именно он вонзит клинок тебе в спину».

Валин протянул личу жесткую ладонь.

– Приветствую, – произнес он.

Они могут летать вместе; это еще не значит, что лич должен ему нравиться.

– В должности подрывника, – продолжал Раллен, осклабив лицо в насмешливой ухмылке, – Гвенна Шарп!

Валин чуть не застонал. Действительно, Гвенна помогла ему, ныряя среди руин Менкерова трактира, но даже по сравнению с безрассудным Лейтом ее темперамент можно было назвать огненным. Она провела на третьей вахте больше часов, чем любой другой кадет на их курсе, главным образом ввиду своей неспособности принять что угодно, отдаленно напоминавшее приказ.

– О, вот это должно быть весело! – пробормотал сидевший рядом пилот.

– Заткнись! – прошипел Валин.

Последнее, что ему было нужно, – это раздоры в крыле еще до того, как оно было полностью сформировано. Если ему удастся как-то сдержать Гвенну, заставить ее слушать…

– И наконец, в должности снайпера в крыло назначается… Анник Френча!

У Валина свело низ живота. Анник, которая совсем недавно прострелила ему грудь; Анник, встречавшаяся с Эми в день ее гибели; Анник, которая скрывала какой-то секрет, настолько темный, что, вполне возможно, в последние два месяца убивала людей, чтобы сохранить его; которая вполне могла пронести лиранскую веревку в Дыру, чтобы убить Ха Лин! Глаза снайперши были пустыми, как небо над их головами, лицо неподвижно; она молча присоединилась к группе. Было невозможно понять, испытывает ли она радость или печаль, и способна ли она вообще на подобные эмоции.

Валин вновь протянул руку.

– Приветствую, – сказал он, ощущая это слово как опилки на своем языке.

Анник внимательно посмотрела на протянутую руку, пожала плечами и встала с краю.

– От лица командования Гнезда, – закончил Якоб Раллен, выговаривая слова с явным удовлетворением, – желаю, чтобы Хал охранял ваши посадки и прикрывал отступления!

Это прозвучало не столько как благословение, сколько как приговор.

* * *

– В вашем распоряжении час, – сообщил им Фейн, швыряя карту на скамью, где сидел Валин, все еще слегка ошеломленный, вместе со своим свежесформированным крылом.

– Час на что? – требовательно спросила Гвенна, пятерней отбрасывая копну своих рыжих волос со лба на плечи.

– Сообразите сами, – отозвался Фейн, уходя.

– Ну ладно, командир, – проговорил Лейт, с насмешливой улыбкой показывая на карту. – Командуй!

Валин подобрал карту. Он надеялся, что у него будет шанс поговорить со своими людьми, обсудить какие-то основные вещи, но, очевидно, установка Гнезда на то, что люди должны быть готовы к неожиданностям, распространялась и на командиров уже сформированных крыльев. Примерно на протяжении месяца они будут проходить стажировку, после чего их начнут посылать на собственные задания. Но до тех пор…

Валин развернул карту и повернул ее так, чтобы северный конец был направлен к северу.

– Какой-то остров, – произнес он, вглядываясь в контуры и ища внизу страницы масштабную линейку, чтобы прикинуть расстояния.

– Сразу видно настоящего командира! – объявила Гвенна, закатывая глаза. – Стоит ему увидеть остров, и он сразу понимает, что это остров!

– Не нагнетай, – проворчал Валин. – Это Шарн, примерно в двенадцати лигах к югу отсюда.

– А это значит, что нам понадобится Суант-ра! – подхватил Лейт, поворачиваясь и направляясь в сторону массивного здания кеттральни, где содержались птицы.

– Погоди! – крикнул ему Валин. Он даже не успел еще толком понять, что им предстоит делать.

Пилот, однако, лишь отмахнулся:

– Пока я хожу, вы здесь как раз со всем разберетесь.

– Ну и Шаэль с тобой, – пробормотал Валин, вновь сосредотачивая внимание на карте.

Гвенна нависала над одним его плечом, Талал над другим, а Анник, по всей видимости, изучала чертеж вверх ногами со своего места на скамье.

– А ну-ка отойдите все на шаг назад, – рявкнул он. – Я скажу вам, когда закончу рассматривать.

– О конечно, ваше светлейшество! – воскликнула Гвенна, пятясь назад с фальшивым выражением ужаса на лице. – Мы вовсе не хотели вызвать ваше неудовольствие, ваше высокопревосходительство!

Она изобразила сомнительный реверанс.

– Прошу прощения, но я не могу припомнить, как вас следует правильно величать. Какое обращение вы предпочитаете – «господин командующий» или, может быть, «наш благороднейший и высокочтимейший повелитель»?

Валин с трудом сдержал гневную отповедь. Возможно, Гвенна проверяет его, а возможно, ей просто не очень нравится, что ей отдает приказы командир крыла одного с ней возраста. В любом случае, если он затеет свару со своим подрывником в первый же день формирования крыла, это едва ли увеличит его шансы на успех в выполнении этой Шаэлем клятой задачи, которую подсунул им Фейн.

– Просто «командира» вполне достаточно, – прорычал он. – Твои инструменты при тебе? Мы не знаем, что нам может понадобиться. Возможно, «кроты» или «звездочки».

Гвенна сверкнула на него глазами.

– Разумеется! Может быть, ты забыл, что новые крылья всегда проходят проверку сразу же после формирования.

Валин молча выругал себя. Он действительно забыл – его голова была занята вынюхиванием убийцы Лин и восстановлением после потери сил в Дыре. Однако он не мог себе позволить, чтобы об этом знали другие.

– Очень хорошо, – ворчливо отозвался он. – Анник, твой лук, конечно, с тобой?

– Мы теряем время, – коротко заметила снайперша, показывая на карту.

Проглотив резкий ответ, Валин вернулся к изучению нанесенных на бумагу знаков.

– Задача простая: схватить и смыться, – сообщил он. – Объект расположен в середине острова; что это такое, тут не сказано. Мы прилетаем, забираем эту штуку и улетаем обратно. Классика.

– А как насчет других крыльев? – спросил Талал.

Лич почти не смотрел на разложенную перед ними карту; он внимательно приглядывался к другим солдатам, кучками собравшимся вокруг них. У них тоже были карты, понял вдруг Валин. Сами Юрл стоял, склонившись над столом, то принимаясь жестикулировать, объясняя что-то своей группе, то снова утыкаясь в бумагу. У них была та же самая карта! И они уже обсуждали план действий.

– Ладно, – произнес он, стараясь замедлить стремительный поток своих мыслей, а также пульс. Ни то ни другое не получалось. – Мы подойдем с севера…

Анник коротко и резко качнула головой:

– Не пойдет.

– Почему? – поинтересовался Талал, поворачиваясь к карте.

– Шарн расположен к югу от нас, – нетерпеливо объяснил Валин. – Внутренняя часть острова сплошь покрыта джунглями, растительность слишком густая, чтобы высаживаться прямо там, что означает, что нам придется приземляться на прибрежной полосе. Ближайший к нам берег – северный, и маршрут через лес до объекта выйдет короче.

– Через лес, – возразила Анник, не отрывая от него взгляда. – А если мы зайдем с востока, придется идти немного дальше, но мы сможем воспользоваться этим ущельем, – она показала извилистую линию на карте. – Оно ведет как раз туда, куда нам надо. То есть мы не заблудимся. И мы пойдем по воде. Значит, не будем спотыкаться о корни и прорубаться сквозь кустарник.

Валин присмотрелся к ущелью. Ему не очень нравилась идея идти понизу, но снайперша была права – по джунглям действительно выйдет медленнее. Хороший командир не только командует, он еще и умеет слушать. Валин глубоко вздохнул, усмиряя самолюбие.

– Спасибо, Анник. Думаю, ты права. Будем подходить с востока.

Он повернулся к личу.

– Талал. Где находится твой колодец?

Тот отпрянул, его темные глаза сузились.

– Я не… я никому не говорю этого.

– Это же не кто попало; это твой командир! – закатила глаза Гвенна. – И ему надо знать, где твой колодец!

Валин успокаивающе поднял руку.

– Гвенна, прошу тебя!

Он снова повернулся к Талалу.

– Я должен это знать, – сказал он, стараясь говорить убедительно. Крыло Юрла уже двигалось в направлении гавани; Эсса яростно жестикулировала, показывая то на карту, то на своих людей, очевидно, растолковывая им план атаки. – Мы теперь в одном крыле. С нами ты можешь поделиться.

Лич покачал головой.

– Я могу только сказать, что на острове у меня будет к нему доступ, но он будет не очень сильным.

– Да, но что это? – продолжал нажимать Валин, говоря с большей силой, чем намеревался.

– Не скажу.

Анник перевела взгляд с лича на Валина и обратно.

– Ты действуешь глупо, – бесстрастно заметила она. – Ты вредишь крылу.

– Я сказал ему все, что ему нужно знать, – возразил Талал спокойно, но твердо. – Мы можем и дальше тратить время на споры, а можем вернуться к плану действий.

Валин посмотрел ему прямо в глаза. Он чувствовал прямой вызов своему зарождающемуся авторитету, но другие крылья в скором времени окажутся в воздухе, и если он провалит свое первое задание в качестве командира крыла, это будет еще хуже.

– Мы поговорим об этом позже, – коротко произнес он и снова вернулся к карте. – Талал, ты пойдешь впереди. Будем надеяться, что того, на что ты будешь способен, окажется достаточно, если нас застанут врасплох. Гвенна следующая, в десяти шагах сзади. Я буду двигаться по лесу с правой стороны от ущелья. Лейт – по левому берегу. Анник, ты будешь в воде, на мелководье, чтобы иметь возможность стрелять. Если мы кого-нибудь спугнем, врежь ему глушилкой.

Снайперша молча кивнула.

– А вот и птичка, – заметила Гвенна, указывая через плечо.

Спустя мгновение Суант-ра уже приземлялась рядом в вихре, поднятом могучими крыльями.

* * *

Задание сразу пошло не так как надо. Река оказалась глубже, чем они предполагали, течение – слишком сильным. Крылу Валина пришлось выбраться из воды в густой кустарник, окаймлявший берега, и хотя у них были мечи, чтобы прорубать себе путь, задержка вышла ужасная. К тому же они подняли такой шум, что любой услышавший успел бы десять раз сбежать или напасть на них, по желанию. Крыло Юрла выбрало нападение.

Это была стандартная засада по схеме «крысоловка»: трое среди деревьев на высоком правом берегу, двое в воде прямо под ними. Лейт бросился в атаку прежде, чем Валин успел отдать команду к сбору, и одна из Герновых глушилок тотчас уложила его на месте. Валин распорядился, чтобы Гвенна создала дымовую завесу для прикрытия отступления, но та, осыпая его ругательствами, указала на то, что ветер дует в их сторону. Чем бы ни был колодец Талала, никакой видимой пользы от него не было, и не успела Анник выпустить первую стрелу, как что-то твердое и невидимое хрястнуло ее сбоку по голове, так что она полетела прямиком в мутную воду. В конце концов Валин решился на бессмысленную, жалкую атаку и ринулся вверх по руслу, но нарвался на светошумовую мину и оказался лежащим на спине в грязи. Сверху на него смотрело ухмыляющееся лицо Сами Юрла, в то время как сам он безуспешно пытался справиться с мельтешащими в глазах вспышками и звоном в ушах.

– Хорошая попытка, Малкениан, – протянул тот, сплевывая Валину в лицо комок слизи. – Должен признаться, я не удивлен тем, что ты умудрился прозевать нашу атаку, но меня действительно восхищает то, как мастерски ты это сделал. Знаешь, все эти годы, глядя, как вы работаете в паре с Лин, я думал, что умный среди вас двоих ты!

Юрл хохотнул.

– Забавно! Теперь выходит, что у нее была не только самая крутая попка на островах, но еще и мозги были на месте. – Он покачал головой в притворном огорчении. – Но ты ведь так и не сумел воспользоваться ни тем, ни другим, верно? А теперь она мертва. Какая жалость!

Ярость вскипела в Валине словно кислота; он забарахтался, пытаясь достать из-за плеча второй из двух клинков, но ботинок Юрла опустился ему на запястье, впечатав его в землю так, что кости, казалось, были готовы хрустнуть.

– Не стоит, – сказал он, и его лицо стало серьезным. – Не то чтобы мне совсем не хотелось тебя убивать, но это будет пятном на моем послужном списке. Все же ты командир крыла, как и я, – по крайней мере до тех пор, пока тебя не пришили.

Валин тщетно пытался придумать хоть что-то, что можно было бы сказать или сделать, чтобы выиграть время, но Юрл не дал ему такой возможности. Его клинок, описав крутую дугу, плашмя опустился на череп Валина, расколовшийся от боли, и небо вверху почернело.

## 30

Весна подходила к концу, дни становились все длиннее. Каден проводил их, ходя и бегая по горам – ночью и в течение дня, с повязкой на глазах и без нее, – лепя горшки в гончарной мастерской и рисуя; все это под бдительным оком Рампури Тана. С тех пор как нашли тело Серкана, подобных ужасных происшествий больше не было, однако монах настаивал на том, чтобы сопровождать своего ученика каждый раз, когда тот покидал монастырь, и то, что он всегда брал с собой свое странное копье-накцаль, не приносило Кадену большого утешения. По крайней мере, он чувствовал бы себя лучше, если бы умиал уделял меньше времени его избиению древком этого самого копья.

Его обучение, суровое с самого начала, дальше становилось только хуже; удары были жестче, время труда длиннее, перерывы на отдых короче. Удивительное дело, Каден со временем начал понимать, что во многих отношениях его умиал, по-видимому, знал его лучше, чем он сам – знал, как долго можно держать его в воде горного ручья, прежде чем он начнет тонуть, знал, сколько он сможет пробежать, прежде чем упадет, знал, насколько близко он может поднести руку к огню, чтобы плоть не обгорела. И с течением дней Каден обнаружил: несмотря на то, что его тело по-прежнему съеживалось в ожидании физических мучений, ум принимал их с растущим безразличием. Впрочем, он все равно испытал облегчение, когда ему выпало несколько часов, которые он мог провести наедине с собой.

Каменная келья, в которой он спал, была маленькой: в ней едва хватало места для тощего тростникового тюфяка, дощатого стола и нескольких крючков, чтобы вешать одежду. Гранитная поверхность стен и пола была холодной и шершавой. Тем не менее это было его собственное место, и когда он закрыл дверь в коридор, возникла иллюзия приватности и уединения. Каден уселся за стол, посмотрел во двор через узкое окошко, откупорил бутылочку с чернилами и взял перо.

«Отец», – написал он вверху страницы. Пройдут месяцы, прежде чем письмо доберется до Рассветного дворца, даже если ему удастся послать его с Блеримом Панно, когда тот отправится к Изгибу. Оттуда его должны будут переправить на корабле в Аннур. Любые сведения, которыми Каден захочет поделиться, безнадежно устареют к тому времени, как оно прибудет к месту назначения, и все же для него было важно написать его, даже несмотря на то, что сказать было практически нечего. Возможно, здесь сыграло роль суровое наставничество Тана или же трагические происшествия вокруг монастыря, но Каден ощущал, как будто некая важная часть его существа, некая нить, соединявшая его с прошлым, с семьей, с домом, оказалась туго натянутой, и что если он оставит ее без внимания слишком надолго, она может внезапно и неожиданно оборваться. Он помедлил, прежде чем вспомнил, что нужно вписать в обращение имя сестры.

Отец и Адер!

Прошу прощения за то, что так долго не писал вам. У нас здесь мало что происходит, однако забот хватает. Совсем недавно…

Прежде чем он успел закончить предложение, дверь с треском распахнулась. Каден вихрем развернулся, ища какое-нибудь оружие, однако это оказался всего лишь Патер, потный и задыхающийся в своем балахоне. Лицо малыша раскраснелось, глаза были широко распахнуты от возбуждения.

– Каден! – завопил он, пытаясь замедлить свое стремительное движение вдоль кельи. – Каден! Там люди, Каден! Незнакомые!

Каден отложил перо. Посетители в монастыре появлялись нечасто, точнее исключительно редко. Разумеется, каждый год прибывал новый урожай новичков, но они приходили все вместе в один и тот же день, под предводительством Блерима Панно, который сопровождал их от Изгиба в горы. Иногда Панно приходил с запада, но этот путь был долгим и тяжелым – голая степь, перемежающаяся песками, где встречались одни лишь кочевые ургулы. В любом случае, Монаха Стертые Пятки не ждали в монастыре раньше следующего месяца; Каден начал свое письмо заблаговременно.

– Что за люди?

– Купцы, – защебетал парнишка. – Двое и с ними вьючный мул!

Каден сел прямо. Хин выращивали или делали вручную почти все, в чем испытывали нужду, а остальное выменивали осенью у ургулов. Тем не менее время от времени к ним забредали какие-нибудь торговцы, зачарованные слухами о баснословных сокровищах, сокрытых в стенах далекого северного монастыря, и ради них не побоявшиеся пути в несколько сотен лиг. Их разочарование, когда они обнаруживали скудный быт хинских монахов, было настолько очевидным, что Каден почти сочувствовал им. Было маловероятно, чтобы кто-то пустился в такое путешествие в это время года, однако, судя по всему, Патер видел прибывших собственными глазами.

– Где они? – спросил он.

– Они сейчас переодеваются, но придут в трапезную к ужину. Соберутся все монахи, и нам можно будет задавать вопросы! Нин сам сказал!

Малыш буквально прыгал от нетерпения, глядя, как Каден поднимается с места.

– Беги вперед, – сказал ему тот. – Посмотри, может, удастся еще раз на них глянуть. Я тебя догоню через пару минут.

Кивнув, Патер опрометью выскочил за дверь, оставив Кадена наедине с его неоконченным письмом.

«Купцы…» Эта мысль вызвала в нем большее волнение, чем можно было предполагать, – кажется, он уже почти забыл, что значит по-настоящему волноваться. Тем не менее прибывшие наверняка привезли новости из большого мира… Новости о его семье, понял вдруг Каден, скидывая с себя заляпанный грязью балахон и натягивая через голову другой, чистый. В монастыре не так часто случались посетители, и Нин наверняка захочет произвести благоприятное впечатление на этих людей, не пожалевших усилий, чтобы добраться сюда через весь Вашш.

– Можешь не беспокоиться, – раздался голос Рампури Тана.

Монах вошел в комнату без стука и остановился сразу за дверью. Взгляд его темных глаз был жестким. В руке он, как всегда, держал накцаль – хотя зачем ему понадобилось таскать эту штуку с собой внутри спального корпуса, можно было только гадать. Уж конечно, той твари, что убила Серкана, недостанет смелости, чтобы проникнуть в одно из главных зданий Ашк-лана!

Каден приостановился.

– Ты не пойдешь на вечерюю трапезу, – продолжал Тан. – Ты не будешь разговаривать с купцами. Ты не будешь даже приближаться к ним. Ты будешь сидеть подальше от посторонних глаз, в глиняном амбаре, до тех пор, пока они не уедут обратно.

Его слова обрушились на Кадена, словно пощечина.

– Но они могут пробыть здесь неделю, – осторожно заметил Каден. – Или больше.

– Значит, будешь сидеть в глиняном амбаре неделю. Или больше.

Старший монах окинул его внимательным взглядом и затем вышел так же внезапно, как и вошел, оставив Кадена с недозавязанной веревкой на поясе и выражением недоумения на лице.

Посетители были в монастыре настолько необычным развлечением, что по этому случаю всегда готовили торжественную трапезу – резали двух-трех коз, подавали большие подносы с тушеной репой, картошкой и морковью, и каждый получал по хрустящему ломтю теплого хлеба. Но еще более заманчивой, чем ужин, была беседа. Каждый монах мог задать гостям пару вопросов, узнать что-либо о мире, продолжавшем вращаться за стенами Ашк-лана. Богумир Новалк, разумеется, захочет поговорить о политике, как и сам Шьял Нин. Толстый Фирум Прумм, конечно же, начнет расспрашивать, что нового в Ченнери, на что у купцов найдется достаточно ответов, а также спросит о своей матери, на что они не смогут сказать ничего. Каден не мог припомнить ни единого случая, когда ученику было бы запрещено присутствовать на трапезе, если в монастырь приезжали гости.

– Одна лишь Эйе знает, чем я заслужил такое, – пробормотал он, – но надеюсь, Акйила Тан заставит чистить сортиры!

Стянув с плеч чистый балахон, Каден швырнул его на койку: вряд ли стоило пачкать хорошую одежду глиной. Быстро одевшись, он направился к выходу, где на него налетел Патер, опрометью вбежавший в комнату.

– Каден! – закричал мальчик, одновременно пытаясь выпутаться из его балахона и вытащить его за собой в коридор. – Каден, монахи уже почти все в трапезной! Нам надо спешить!

Подняв мальчишку с пола за подмышки, Каден поставил его на ноги и отряхнул с него пыль.

– Я знаю, – сказал он, стараясь не показать горечи. – Но я не могу туда пойти. Расскажешь мне потом, что они говорили, как выглядели. Ты ведь все запомнишь, правда?

Патер уставился на него, разинув рот.

– Запрещено? Каден, да ведь никто даже не знает, кто они такие! Мы обязательно должны на них посмотреть!

Это было так похоже на Патера – такой мгновенный переход от «я» к «мы», – что Каден помимо воли улыбнулся.

– Тан отправил меня в глиняный амбар полировать горшки. Он сразу заметит, если я окажусь хотя бы поблизости от трапезной. Давай, беги сам.

Патер затряс головой с такой силой, что казалось, будто она вот-вот отвалится.

– Я же не говорю идти в трапезную!

– Но ведь купцы там?

Мальчишка засиял, явно радуясь тому, что может помочь товарищу:

– Мы пойдем в голубятню!

Лицо Кадена медленно расплылось в улыбке. Голубятня! Один лишь Патер мог вспомнить про их старое убежище.

Гранитная порода, из которой состояли горные утесы, была настолько твердой, что не поддавалась раскалыванию или разработке, так что монахи хин были вынуждены брать для строительства попадающиеся обломки – отслоившиеся пластины и маленькие неровные валуны. Учитывая, каких трудов это стоило, монахи стремились максимально использовать уже имеющиеся здания. Поэтому, когда много лет назад какой-то давно усопший брат решил построить голубятню, он пристроил ее к задней стене трапезной, тем самым избавив себя от необходимости возводить четвертую стену. Еще в первые годы своего пребывания в монастыре Каден с Акйилом раскрыли истинную ценность голубятни: это было укромное местечко, где они могли скрываться от суровых глаз своих умиалов. Когда они выросли и перестали помещаться в своем детском убежище, друзья передали секрет Патеру. Теперь Каден не мог не улыбнуться при мысли о том, что малыш напомнил ему о его собственном потайном месте.

– Там сзади есть кто-нибудь? – спросил он. – Кто-нибудь может нас увидеть?

Патер снова отчаянно замотал головой.

– Они все спереди, надеются задать купцам пару вопросов до того, как начнется трапеза.

– И Тан тоже?

– Да, он тоже там! Рядом со Шьял Нином!

Это решило вопрос. Двое друзей пустились в обход трапезной. Патер вприпрыжку шел впереди; Каден натянул на голову капюшон, чтобы его лицо было в тени, стараясь выглядеть неприметнее. Бросив опасливый взгляд через плечо, он скользнул в узкий дверной проем, затем взобрался по приставной лестнице на крошечный второй ярус, где в тесных клетках гнездились голуби. До него доносилось их тихое воркование – мягкий, нежный звук, рождавшийся в самой глубине птичьей грудки. Даже затхлый запах сена и голубиного помета рождал чувство уюта, пробуждал воспоминания детства, когда они с Акйилом прятались в этом полумраке, отлынивая от работы и избегая своих умиалов. Рампури Тан появился позже. Сильно позже.

– Сюда, – шепнул Патер, дергая за рукав его балахона.

Малыш указывал на место, где пакля, которой были заделаны щели между камнями, была выковыряна пальцами прежних учеников. Снова чувствуя себя таким же любопытным мальчишкой, каким был в детстве, Каден прильнул глазом к щели и удовлетворенно улыбнулся, обнаружив, что смотрит во внутреннее помещение трапезной.

Все пространство длинной комнаты, от каменного пола до сходящихся кверху балок потолка, занимали широкие общие столы, за которыми ели монахи. Большинство из них уже расселись по своим местам, хотя никто не притрагивался к пище – ждали гостей. Братья вполголоса переговаривались между собой, в то время как некоторые из более молодых послушников задумчиво поглядывали в сторону кухни – они явно были голодны и столь же явно опасались, что их умиалы заметят нарушение монастырской дисциплины. Каден, однако, смотрел только на дверь, поэтому увидел двоих незнакомцев сразу, как они вошли.

Первым в дверном проеме показался коренастый светловолосый мужчина средних лет. Несмотря на холод, он был одет в ярко-красный кожаный камзол без рукавов, и даже со своего насеста Каден мог видеть мышцы, веревками оплетавшие его руки и шею. Он был далеко не красив, его кожа загрубела от многих дней пребывания на солнце, близко посаженные глаза смотрели зорко и хищно, но двигался он с уверенной бесцеремонностью. Его спутница вошла следом, и Каден порадовался, что из-за каменной стены никто не видит, как он на нее уставился. Патер ни словом не упомянул, что один из гостей женщина.

Посетительница была стройной и изящной, в превосходно скроенном плаще для верховой езды, на ее пальцах блестели перстни. На первый взгляд она могла показаться молодой, но годы оставили на ней свои незаметные отметины – несколько тонких морщинок возле уголков глаз, несколько седых нитей среди темных длинных волос. Каден решил, что ей должно быть немногим более сорока. Она слегка прихрамывала на правую ногу, как если бы у нее было повреждено колено или бедро – очевидно, дорога до Ашк-лана стала для нее серьезным испытанием.

Каден поискал взглядом Рампури Тана, потом снова вернулся к изучению новоприбывших. Он видел не так уж много купцов за последние восемь лет, но в этих двоих было что-то странное, какое-то несоответствие, словно рябь на воде пруда в безветренный день.

– Дай и мне посмотреть! – настойчиво прошептал Патер. – Пусти! Теперь моя очередь!

Каден покинул свой пост, и пока Патер неуклюже пробирался мимо него, прикрыл глаза, пытаясь осознать, что его так поразило. Он призвал из памяти сама-ан. Картинка была несовершенной, расплывчатой по краям, поскольку ему не хватило времени, чтобы сделать гравировку как следует, но в центре все детали были достаточно отчетливыми – мужчина и женщина, застывшие в момент входа в большую залу трапезной. Каден принялся изучать выражение их лиц, их позы и одежду, стремясь вытащить на свет источник своего сомнения. Может быть, они хмурились? Или выглядели испуганными? Как-нибудь странно двигались? Каден тряхнул головой. Он не видел ничего необычного.

– Вот видишь, Каден, ты зря волновался, – шепнул ему Патер. – Тан уже там, разговаривает с этими двумя.

Упоминание имени его умиала окатило Кадена словно ушат холодной воды. Он вдруг снова вернулся к сцене в келье своего учителя, случившейся почти два месяца назад, когда тот до крови исхлестал Кадена из-за его рисунка растерзанной козы. «Любой дурак может увидеть то, что есть. Ты же должен видеть то, чего нет!» Возможно, его беспокоило в этих торговцах не то, что он в них увидел, а то, что должен был увидеть? Каден снова призвал сама-ан и опять стал его рассматривать.

– А теперь они говорят с настоятелем, – почти беззвучно продолжал комментировать Патер. – Я даже не знал, что можно делать одежду такого цвета!

Настоятель… Каден обратился к мысленному изображению. Эти двое купцов проделали сотни лиг, чтобы что-то продать, и если они имели хоть какое-то представление о монастырях, то знали, что Шьял Нин – тот самый человек, от которого будет зависеть успех или неудача их предприятия. И вот он рядом, стоит почти у самой двери, прямо перед ними, и тем не менее в этот первый момент, когда они переступают через порог, ни один из них не смотрит на него! Женщина уставилась куда-то вдаль над головами монахов, словно разглядывает потолочные балки, а голова мужчины повернута резко влево, как будто он контролирует пространство, загороженное отворившейся дверью. Каден позволил изображению прийти в движение, и практически мгновенно двое прибывших устремились к настоятелю с улыбками на лицах.

– Дай-ка мне еще раз посмотреть, – сказал Каден, толкая Патера локтем в бок.

Малыш сверкнул на него глазами, потом сдался и отодвинулся чуть-чуть влево.

– Вот, – произнес он. – Так мы оба сможем видеть.

Смирившись с костлявым локтем, упершимся ему в ребра, Каден снова приник к щелке.

Шьял Нин коротко и официально представился, и гости ответили тем же, причем мужчина коротко кивнул, а женщина, воздержавшись от реверанса, лишь изящно поклонилась. В ее голубых глазах посверкивали искорки, перекликавшиеся с блеском камней в ее перстнях. Можно было бы ожидать, что она будет вымотанной после утомительного пути по горам, однако женщина с любопытством разглядывала все вокруг и живо интересовалась находящимися перед ней людьми. Их имена, Пирр и Хакин Лакатур, звучали странно для ушей Кадена, а то, как они произносили слова – тягуче, со множеством шипящих, – явно не было аннурским выговором.

– Долго же приходится взбираться на вашу горку, – с кривой улыбкой пожаловалась Пирр, потирая колено. – Может быть, вам стоит завести у себя кого-нибудь из этих кеттрал, о которых рассказывают столько удивительного.

– Для нас ценно наше уединение, – отозвался Нин, не без сочувствия в голосе.

Женщина с улыбкой повернулась к своему компаньону.

– Это значит, – пояснила она удрученно, – что нам не стоило тратить силы на наше путешествие.

– Ничего подобного, – возразил Нин, жестом приглашая их к длинному столу. – Вы уже здесь. И хотя я не могу обещать, что у нас найдется что-нибудь на продажу, мы с радостью разделим с вами трапезу.

Ко всеобщему разочарованию, за ужином настоятель вел беседу в одиночку, делая ни к чему не обязывающие замечания о погоде и состоянии монастырских стад, чтобы гости могли сосредоточиться на еде. Когда Фирум, откашлявшись, приготовился задать какой-то вопрос, Нин устремил на него свой спокойный, непреклонный взгляд, и толстяк покорно опустился обратно на скамью. Лишь когда с последней тарелки были подобраны крошки, Шьял Нин вместе со стулом отодвинулся от стола и сложил руки у себя на коленях.

– Итак, – наконец-то произнес он, – какие новости из большого мира?

Пирр усмехнулась. Из них двоих она выглядела гораздо более словоохотливой.

– Моряки гоняют пиратов, солдаты дерутся с ургулами, на Пояснице по-прежнему жарко, а во Фрипорте по-прежнему холодно, так что заниматься любовью можно только в меховой одежде. – Она перечисляла все это с видом женщины, которая во всем мире находит нечто веселое, как если бы он существовал исключительно для ее забавы. – Матери молятся Бедисе, шлюхи – Сьене, пивовары разбавляют сусло водой, а честные женщины по-прежнему умирают в нищете.

– А вы? – спросил настоятель с доброжелательным кивком. – Вы честная женщина?

– Моя жена? Честная женщина? – фыркнул Хакин, показывая на ее перстни, сверкавшие драгоценными камнями в свете свечей. – Она слишком любит роскошь, чтобы быть честной.

– Дорогой, – отозвалась купчиха, поворачиваясь к мужу с уязвленным видом, – этак ты заставишь добрых братьев поверить, что к ним забрался волк, чтобы похитить их овец!

Эти слова задели за живое, и Нин поставил чашку на стол, прежде чем задать следующий вопрос:

– А не попадалось ли вам что-либо необычное на вашем пути к монастырю?

– Необычное? – Пирр рассеянно покрутила на пальце одно из колец, раздумывая над вопросом. – Да нет, ничего необычного, если не считать количество сломанных колесных спиц: на дорогах такого за месяц не увидишь. Нам самим пришлось оставить свою повозку на полпути внизу, поскольку мы никогда бы не втащили ее по этой козьей тропе, которую вы зовете дорогой!

Она подозрительно сощурилась:

– А что вы имели в виду, говоря о необычном?

– Может быть, животное? – подсказал Нин. – Какой-нибудь хищник?

Пирр взглянула на мужа, но он лишь пожал плечами.

– Нет, ничего, – повторила она. – А что, нам есть о чем беспокоиться? Я слышала, что вы здесь у себя в горах разводите скалистых львов размером с небольшую лошадку.

– Нет, это не скалистый лев, в этом мы совершенно уверены. Какой-то хищник в последнее время нападает на наши стада. А несколько недель назад он убил одного из наших братьев.

Несколько монахов заерзали на своих скамьях. В длинном очаге обрушилось прогоревшее полено, подняв фонтан искр. Пирр откинулась на спинку кресла и глубоко вдохнула. Каден зафиксировал изображение и всмотрелся в него более пристально. Женщина должна была бы выглядеть испуганной тем, что услышала; по меньшей мере растерянной и встревоженной. В конце концов, они с мужем провели почти весь день – даже дольше, если с ними была еще повозка, – взбираясь по тем самым тропам, где был убит Серкан. Даже если она была способна защитить себя и свои товары от грабителей и разбойников (что казалось маловероятным, учитывая ее возраст и поврежденную ногу), ей следовало бы выказать хоть какое-то беспокойство при известии о том, что в горах бродит неведомый хищный зверь, убивающий людей наряду с животными.

Нет, разумеется, она приложила некоторое усилие, чтобы выразить на лице озабоченность: ее губы поджались, лоб нахмурился. Но и здесь не хватало чего-то существенного. Где расширенные глаза, где невольный взгляд в сторону мужа, который показал бы, что она действительно испугана? Где хотя бы удивление?

– Как ужасно, – проговорила Пирр. – Искренне сожалею о вашей утрате.

– Те из нас, кто живет во впадине ладони Пустого Бога, не имеют страха перед Ананшаэлем.

Пирр поджала губы и взглянула на мужа скептически.

– Наверное, поэтому я и не стала монахиней.

– Ты не стала монахиней, потому что у тебя есть сиськи и ты любишь, чтобы мужчины на них смотрели, – отозвался тот.

– Тысяча извинений! – прервала его Пирр, поворачиваясь к настоятелю с выражением ужаса на лице. – Мой муж провел несколько месяцев в дороге, где ему не с кем было разговаривать, кроме меня, и иногда забывает следить за своей речью.

– Извинения не требуются, – отозвался Нин, хотя его лицо несколько посуровело.

– Говоря по правде, – продолжала Пирр, – я как-то чересчур привязана к этой своей жалкой жизни. На самом деле не очень понятно почему. Все, что в ней есть, – это дороги, переваренный рис на ужин, ночевки под дождем, недоваренный рис на завтрак и опять дороги.

Задумавшись, она поджала губы, потом прибавила:

– Иногда у меня болит колено. Или прихватывает печень.

– И тем не менее вы не сдаетесь, – продолжил Нин.

– Ни за какие сокровища, даже те, что спрятаны в ваших житницах!

– Хороший ход, – признал Нин. – Но у нас нет даже житниц, не говоря уже о сокровищах.

Пирр повернулась к мужу.

– Дело обстоит еще хуже, чем мы боялись. – Она снова обратилась к Шьял Нину. – Это животное, которое растерзало вашего брата… нам тоже грозит опасность?

Нин успокаивающе поднял руку:

– Вы добрались до нас, это главное. В зданиях монастыря и на центральном дворе вам, скорее всего, ничего не грозит. Когда вы с мужем соберетесь в обратный путь, мы дадим вам сопровождающих.

– Спасибо! – ответила женщина. – И еще раз примите наши сожаления о вашей утрате. Потерять друга – большое несчастье, даже для монаха-аскета, безразличного к смерти. Возможно, мы сможем немного вас развлечь новостями из большого мира, ведь ваш монастырь расположен немного вдалеке от крупных торговых путей.

Это открыло ворота шлюза, и на какое-то время братья позабыли о своих суровых правилах, стремясь насытить свое любопытство. Нин изо всех сил старался поддерживать порядок, однако часто бывало так, что двое, а то и трое монахов заговаривали одновременно, причем каждый повышал голос, чтобы быть услышанным.

– Сколько линейных кораблей захватил О-Мара Хаваст в этом году? – спросил Алтаф-кузнец. До того как присоединиться к хин, он занимался своим ремеслом на Изгибе, и его до сих пор интересовало все, что касалось аннурского флота.

Чалмер Олеки хотел знать, не увеличилось ли число нападений на империю мятежных ханнских племен. Фирум Прумм, верный своему ритуалу, опасливо спросил, не было ли недавно в Ченнери каких-нибудь эпидемий.

– Моя мать, – извиняющимся тоном пояснил он. – Она до сих пор живет там, по крайней мере жила, когда я оттуда уехал.

– К моей великой жалости, у меня нет никаких известий о твоей матери, – ответила Пирр. – Но я могу заверить тебя, что атреп Ченнери удвоил свои усилия по очистке улиц города от грязи, и с тех пор там не было никаких эпидемий.

– А как насчет ургулов? – поинтересовался Реббин. – Когда мы в этот год спускались к ним торговать на зимних пастбищах, у них ходили слухи о близящейся войне. Что-то насчет нового вождя, который хочет объединить все племена.

– Ургулы – это ургулы! – воскликнула Пирр, беспомощно вскинув кверху ладони. – Сегодня они собираются всем скопом, чтобы перейти Белую реку вслед за своим новым шаманом, или вождем, или как его там. Завтра они приносят в жертву пленников или совокупляются с лосем, или чем еще они там занимаются для развлечения!

Когда очередь задавать вопросы дошла до Акйила, тому хватило дерзости попросить купцов описать «если можно, в мельчайших подробностях» тело новой верховной жрицы Сьены. Услышав это, Пирр расхохоталась долгим мелодичным смехом, в то время как настоятель бросил на юношу взгляд, обещавший ему наказание наутро.

Каден так долго пробыл в Ашк-лане, что даже не знал большинства имен и названий, о которых спрашивали братья. В лучшем случае некоторые из них вызывали смутные воспоминания из далекого-далекого детства, словно из другой жизни; остальные звучали чистой фантазией, и он лишь чувствовал, как их странные созвучия омывают его, и испытывал восхищение. На какое-то время он позабыл о вопросах, не дававших ему покоя, о смутных, но неотвязных подозрениях относительно торговки и ее мужа. Ему было достаточно просто слушать.

Пирр отвечала на вопросы длинными, грамотно построенными периодами, в то время как Хакин говорил прямо и грубо. По всей видимости, некто по имени Жженый Король пытался объединить Кровавые Города в юго-восточном Вашше. Цавейн Кар-амалан продолжал держать под своей рукой Поясницу, все такой же безжалостный и неуловимый. Из Раби доходили странные слухи о том, что племена пустыни Дарви пытаются прорваться через Анказские горные проходы, хотя непонятно, как они надеются закрепиться на аннурской территории, при том, что ее защищают аннурские легионы.

Разговор все продолжался и продолжался, до тех пор, пока наконец Галва Сьолд не задал вопрос, которого так долго ждал Каден:

– А что император? Санлитун все такой же крепкий упрямый дуб, каким я его запомнил двадцать лет назад?

Пирр ответила с той же улыбкой, которая не сходила с ее лица весь вечер – легкой и естественной, приглашающей к товарищеским, доверительным отношениям. Однако когда она кивнула, Каден почувствовал покалывание у себя под кожей.

– Книги говорят, что «Санлитун» на старом языке означает «камень». Если это действительно так, то имя вполне подходит нашему императору. Понадобится ураган, чтобы сдвинуть его с места.

Ее слова должны были звучать успокаивающе. «Понадобится ураган, чтобы сдвинуть его с места»… Должны были – но тем не менее Каден был уверен, что женщина лжет. По меньшей мере, она что-то недоговаривала. Он попытался вновь вернуться к покою, наполнявшему его в начале трапезы, отчаянно стараясь опустошить свой ум и вызвать в нем образ улыбающейся и кивающей торговки, однако сама-ан не давался ему. Все, о чем он мог думать, – это о том, как отец сжимал его маленькую ручонку. «Я научу тебя принимать взвешенные, суровые решения, посредством которых мальчик становится мужчиной…»

Разговор продолжался, однако Каден отодвинулся от своего наблюдательного пункта, позволив Патеру занять все пространство. Малыш зачарованно рассматривал происходящее внизу; Каден же откинулся назад, опершись спиной о неровную каменную стену голубятни. «Любой дурак может увидеть то, что есть. Ты же должен видеть то, чего нет!» Глядя перед собой в темноту, он попытался вообразить, что это может быть – то, чего Пирр недоговаривала относительно империи, чего она не сказала о его отце.

## 31

– Я хочу знать, где находится твой колодец, – начал Валин, стараясь, чтобы его голос звучал одновременно убедительно и твердо.

Прошло больше недели со времени их позорной неудачи среди болот, а он так и не добился никакого успеха в том, чтобы собрать свое крыло в единое целое. Гвенна по-прежнему не подчинялась приказам, Лейт по-прежнему вел себя безрассудно, Анник по-прежнему была… такой, какая она есть. А Талал по-прежнему отказывался поделиться тайной того, из какого источника он черпал то небольшое количество загадочной силы, которой обладал. Хуже того: Валин по-прежнему был полон сомнений насчет снайперши и лича. У обоих были какие-то секреты, а он очень быстро научился не доверять никому, у кого есть секреты. Разобраться со всем сразу было невозможно, но если ему удастся узнать, где находится колодец Талала, это поможет ему добиться авторитета внутри крыла, а также, возможно, прольет свет на смерть Эми и Лин.

Талал настороженно кивнул.

– Я все ждал, когда мы дойдем до этого.

Они сидели вдвоем, лицом к лицу, за изрезанным деревянным столом. У них теперь был свой собственный барак, вытянутое дощатое здание, в дальнем конце которого располагались койки, сбоку – просторное помещение, отведенное под оружие и амуницию, а спереди – «кают-компания». Это было небольшое пространство, где имелись чугунная печка, пять стульев и широкий деревянный стол, вокруг которого все крыло могло собираться, чтобы изучать снаряжение, разглядывать карты и планировать следующее задание. Их жилье нельзя было назвать шикарным, но после огромных кадетских бараков оно казалось уютным и безопасным.

«И оно казалось бы еще уютнее, если бы я делил его с людьми, которым могу доверять», – мрачно подумал Валин.

Остальные трое членов их крыла ушли в столовую, а Талала Валин попросил задержаться.

– Я командир этого крыла, – начал он снова, стараясь сдерживать горячность в голосе. – Я выбираю стратегию и тактику наших действий, исходя из наших возможностей и недостатков. До сих пор я уважал твое личное пространство, но теперь это нас убивает.

Первые день или два он надеялся разнюхать колодец лича на основе собственных наблюдений. Задача казалась несложной: достаточно было всего лишь не терять бдительности каждый раз, когда Талал применял кеннинг, составить список возможных колодцев, а затем постепенно сужать круг с каждым последующим кеннингом, пока не останется только один вариант. Проблема была лишь в том, что Талал полагался на свои загадочные способности далеко не так часто, как ожидал Валин. В отличие от множества других личей, он был более чем искусен во владении клинком – фактически он владел им лучше всех остальных членов крыла, за исключением Валина, – и, по всей видимости, предпочитал действовать традиционными способами. Более того, когда он все же прибегал к кеннингам, вокруг всегда было чересчур много возможных колодцев, чтобы как-то ограничить список. Допустим, в какой-то момент Валину удалось вычеркнуть из него огнешип и кровь, но это по-прежнему оставляло миллион возможностей: море, соль, камень, свет, тень, железо… Может быть, какой-нибудь писец с учетной книгой и мог за год исследований справиться с подобной задачей – но не Валин, особенно учитывая, что одновременно он пытался не дать своему крылу развалиться окончательно.

– Если ты хочешь, чтобы я держал твою тайну в секрете от остальной группы, я могу это пообещать, – настаивал Валин.

Талал почти с сожалением покачал головой:

– Я могу перед каждым заданием говорить тебе, буду ли я иметь доступ к своему колодцу, и, возможно, даже смогу сказать, насколько он будет сильным.

– Этого недостаточно, – отрезал Валин. – Мне нужно готовить запасные варианты действий на случай непредвиденных обстоятельств. Чтобы принимать спонтанные решения на задании, я должен заранее иметь всю возможную информацию.

«И еще мне нужно знать, не ты ли развалил трактир Менкера, – хмуро добавил он про себя. – Мне нужно знать, не ты ли убил Эми и Ха Лин».

Между разрушением пивной и смертями двух женщин по-прежнему не прослеживалось никакой связи, не считая времени, когда была убита Эми, но Валин не оставлял своих подозрений, что все эти происшествия были лишь частью более крупного и запутанного заговора.

– Боюсь, что ты не осознаешь, о чем меня просишь, – тихо проговорил Талал.

– Информация, – повторил Валин, разводя руками. – Вот все, что мне нужно. Просто информация.

Талал снова покачал головой.

– Ты не понимаешь.

– Ну так просвети меня!

Лич глубоко вздохнул.

– Я вырос в таком же страхе перед личами, как и все остальные. Мой дядя часто приходил к нам и пугал нас рассказами об Атмани… У нас кровь стыла в жилах. Отец однажды прошел пешком три дня, только для того, чтобы увидеть, как будут вешать лича. Он вернулся домой с улыбкой на губах… – Взгляд Талала был устремлен куда-то вдаль. – Мы, мои братья и я, так сердились, что нам не разрешили тоже пойти! Мы умоляли отца рассказать нам все подробности. Был ли у лича раздвоенный язык? Плакал ли он кровью? Обмочился ли он перед тем, как умер?

Лицо Талала было спокойным и опустошенным. Он продолжал:

– Неделю спустя случилось мое первое погружение. Я засиделся допоздна в отцовской мастерской. Я неправильно рассчитал шип и испортил работу за весь вечер. Я проклинал этот шип, проклинал себя, проклинал стул, который делал – и вдруг спинка стула разлетелась на куски. Вначале я был занят только тем, что выковыривал щепки у себя из-под кожи… А потом я осознал, что произошло. Что это значило.

Никто этого не видел – если бы увидели, меня бы еще до восхода солнца повесили, или сожгли, или забили камнями посреди улицы, – но я до сих пор помню это чувство вины, это омерзение! Не было никакой разницы, что я сделал это не нарочно. Я достаточно слышал о таких вещах. Когда у тебя есть колодец, он постепенно овладевает тобой, извращает твою сущность. Он уничтожает в тебе все хорошее, и в конце концов ты уже не останавливаешься ни перед чем, чтобы подчинить весь мир своей воле.

Талал помолчал, глядя на свою ладонь, словно ища, не написано ли там что-нибудь, какое-нибудь объяснение, начертанное среди линий на его коже.

– Я отыскал в амбаре веревку, завязал аккуратную петлю, покрепче затянул ее у себя на шее и соскочил с задка повозки.

Он снова остановился, поднял взгляд к кроваво-сизому закатному небу за закопченным стеклом.

– И что? – спросил Валин, помимо воли захваченный рассказом.

Талал пожал плечами.

– Меня нашел отец. Обрезал веревку. Он так и не узнал, почему я это сделал. Три недели спустя за мной пришли два человека из Гнезда.

– Как они узнали?

– У них было достаточно времени, чтобы понять, что нужно искать. Немотивированные вспышки гнева, дети, пропадающие посреди тихого города, бессмысленные самоубийства… – Лич устремил на Валина спокойный твердый взгляд. – Я был не один такой. Кому это понравится – узнать, что ты мерзость на лице мира.

– А твоя семья? – осторожно спросил Валин.

– Они думают, что я просто солдат. Это ложь, но она позволяет им гордиться мной.

Между ними повисло молчание, тяжелое и тусклое, словно свинец. До Валина доносились смех и гвалт из соседних бараков, и в отдалении, более тихо, звяканье ложек о миски из столовой, где кеттрал набивали себе желудки. Однако в бараке, где они сидели, царили тишина и почти полная темнота.

– Ну, я не твоя семья, – наконец проговорил Валин. – Я полжизни провел здесь, на островах. У меня нет… таких чувств по отношению к личам.

Талал встретился с ним взглядом и бледно усмехнулся.

– Ты дерьмовый лжец, Валин. Когда-нибудь ты можешь стать хорошим командиром крыла, но лжец из тебя дерьмовый.

Валин глубоко вздохнул.

– Это действительно тяжело – знать, что кто-то способен на то, чего ты сам не можешь, чего ты не можешь даже понять, хоть самую малость. Этого я не стану отрицать. Тем не менее мы теперь оба в одном крыле; это должно означать связь крепче, чем родственные узы. Нам нужно начать доверять друг другу.

Талал серьезно посмотрел на него.

– А когда ты сам собираешься начать доверять мне?

Валин почувствовал себя так, словно его застигли в момент смены позиции в поединке: нападающим, в то время как он должен был искать возможности защиты.

– Но я тебе доверяю! – неуверенно возразил он.

– Ничуть, – ровным тоном отозвался лич. – Ты немного доверяешь Лейту, чуть меньше Гвенне, а мне и Анник не доверяешь вовсе.

Валин откинулся на спинку стула. Он-то думал, что хорошо скрывает свои эмоции, считал, что держится бесстрастно и профессионально, как и следует командиру крыла!

– Ты сейчас что…

– Использую ли я кеннинг? – закончил за него Талал, вздернув уголок губ в кривой усмешке. – Чтобы прочесть твои мысли?

Будучи произнесенным вслух, это звучало глупо, но Валин действительно не имел представления, на что способен лич, а на что нет.

– Нет, – сказал Талал. – Я просто наблюдаю. Слушаю. И для меня совершенно очевидно, что ты скорее готов пырнуть меня ножом в живот, чем работать вместе со мной.

Он покачал головой.

– Знаешь, я ведь не Балендин. Он гораздо сильнее меня; его колодец, чем бы он ни был, достигает невероятно глубоко. Но это не единственное различие между нами.

Валин мог лишь молча кивнуть.

– Позволь, теперь я спрошу тебя, – продолжил лич после долгой паузы. – Раз уж тебе так не терпится делиться секретами.

Валин пожал плечами, соглашаясь.

– Что с тобой произошло? Во время Пробы? Что стало с твоими глазами?

«Так я и знал, что вопрос будет не из легких», – подумал Валин.

Многие кадеты появлялись из Дыры, переполненные рассказами; им не терпелось поведать товарищам все мельчайшие подробности своего вторжения в царство тьмы. Талал не был из их числа, равно как и Валин. Он ни с кем не делился историей о черном яйце и своей встрече с королем сларнов. Достаточно было и того, что он вошел в пещеры отравленным, а вышел исцеленным. Никому не обязательно было знать все детали, тем более личу.

С другой стороны, ему было нужно, чтобы лич ему доверял. Как бы ни было неприятно Валину признавать это, в словах Талала был здравый смысл: никто не станет делиться своими секретами с тем, кто отказывается ответить тебе тем же. Как писал Гендран: «Чтобы добиться преимущества, порой бывает необходимо отступить».

– Я нашел другое яйцо, – признался он.

– Что значит другое?

– Оно было крупнее. Гораздо крупнее, чем остальные. И черное.

Глаза Талала расширились, поблескивая в свете свечей.

– Но это было яйцо сларна?

Валин неохотно кивнул. Теперь он был готов говорить правду, к чему бы это ни привело.

– Думаю, что да. Гнездо было такое же.

– Черное сларново яйцо, – задумчиво проговорил лич, выпятив губы.

Потом, после долгого колебания, спросил:

– Ты ведь знаешь, что они нас изменили, да?

– Изменили? – Во второй раз за этот вечер Валин почувствовал, что разговор ускользает из-под его контроля. – Что значит «изменили»? Кто изменил?

– Яйца. Мы вылечились от яда, но у них было… побочное действие.

Валин уставился на него. Об этом он слышал впервые.

– Сперва я решил, что просто вымотался, – продолжал лич. – Что мне все это только кажется.

– Кажется что? – нетерпеливо спросил Валин, стараясь сохранять ровный тон.

Воспоминание о подземной пещере снова встало перед его глазами; ощущение черной слизи, скользящей по пищеводу, когда он опрокинул в рот содержимое разбитой скорлупы.

Талал пожал плечами.

– Головокружение. Оно прошло где-то через день. Потом ночное зрение. Слух.

Валин тряхнул головой, не понимая.

– Прислушайся, – сказал Талал, подняв палец.

Валин прислушался. Звуки из соседних бараков стихли, но были и другие: волны, с шумом разбивавшиеся о каменистый берег, и другие волны, дальше, на Серых Отмелях. Мог ли он слышать их раньше? Отличать тихий шорох воды, стекающей по гальке, от более резких, более отчетливых ударов длинных валов о рифы? Он прикрыл глаза: откуда-то слышался скрип веревки о дерево. Корабельные снасти, понял Валин. На кораблях, стоящих в бухте на якоре. А фоном для него служили медленные стоны деревянных частей тех же кораблей, качающихся вместе с накатом морских волн.

Он открыл глаза, но не нашелся, что сказать.

– Ну что? – спросил Талал, поднимая брови. – Правда, слух стал лучше? Острее? Точнее?

Валин кивнул.

– Пресвятой Хал… И ты думаешь, что все это сделало сларново яйцо?

Он сделал паузу, чтобы еще раз прислушаться. Где-то далеко с треском распахнулась дверь, и он услышал женский смех – возможно, это была Ши Хоай Ми. Женщина смеялась над кем-то, оставшимся в доме.

Лич кивнул.

– Это логично. Яйца питают сларнов, прежде чем они вылупятся. Именно яйца делают их такими, какие они есть, – созданиями, живущими в темноте, более того, благоденствующими в темноте. Им необходимо лучше слышать, более тонко ощущать. Возможно, у них даже есть органы чувств, о которых мы не подозреваем. Откуда-то все это к ним приходит; почему бы не из их пищи?

– И теперь мы тоже отведали этой пищи, – заключил Валин.

«А кое-кто даже больше, чем остальные», – добавил он про себя. В его животе вздымалась волна ужаса. Если воздействие яйца перманентно, наверняка есть и опасность. Опасность всегда есть.

– Они посылают нас туда, вниз, не только для проверки, – продолжал Валин в изумлении. – Даже для кеттрал это слишком, учитывая, что в результате такой проверки половина курсантов могут оказаться трупами, а вторая половина – калеками на всю жизнь. Однако им было необходимо, чтобы мы спустились в Дыру. Эти яйца не только излечили нас от яда.

– Они нас изменили, – согласился Талал. – Не в большой степени, но слегка.

Валина внезапно озарило.

– И это объясняет, почему Кентом клятые инструкторы всегда были на шаг впереди нас! – По его позвоночнику пробежала дрожь негодования. – Они всегда знали, когда мы подойдем. Еще бы, эти Халовы ублюдки могли слышать нас за полмили!

Талал кивнул. У него было больше времени, чтобы осознать все факты, и теперь уголок его рта вздернулся вверх в легкой усмешке.

– Они, конечно, ублюдки, – согласился он, – но умные ублюдки, надо признать.

– Кто еще об этом знает?

Лич покачал головой.

– Сложно сказать. Дэвин Шалиль не особенно распространялась на эту тему. Я бы предположил, что большинство крыльев пока что в таком же неведении, что и мы… Может быть, кто-то еще понял. Может быть, несколько человек. А кто-то, возможно, никогда не поймет.

– Но ты-то это вычислил!

Лицо Талала снова стало настороженным.

– Подозреваю, что это как-то связано с тем, что я лич. Когда ты работаешь с колодцем так долго, как я, ты начинаешь… подмечать всякое. Замечать небольшие перемены.

Валин вдруг расхохотался.

– Что же, я рад, что ты смог объяснить это мне! Сам я, наверное, никогда ничего не заметил бы, кроме мерзкого вкуса этой Кентом клятой штуковины… – Смех внезапно замер в его глотке. – Но то яйцо, которое нашел я…

– …было другим, – заключил Талал, кивнув.

– Никто не предполагал, что я съем это яйцо. Никто в Гнезде не планировал ничего подобного. Никто не знает, что оно делает.

– Ну, во всяком случае, оно тебя не убило.

– Пока что.

– Готов прозакладывать свои клинки, что именно из-за него цвет твоих глаз изменился.

Валин кивнул. Его снова охватила волна беспокойства от осознания своего положения.

– Есть и еще кое-что, – пробормотал он и тут же осекся, вспомнив, с кем он говорит.

– Но ты не собираешься мне об этом рассказывать, – закончил Талал. На его лице не было удивления, лишь печаль.

Валин глубоко вздохнул. Он сейчас шел по узенькой тропинке. Шагни слишком далеко в одну сторону – и лич никогда не раскроет свою защиту. Шагни слишком далеко в другую – и он выдаст больше информации, чем получит.

– Я могу чувствовать разные вещи, – неохотно признался он.

Талал наклонился ближе к нему.

– Когда я нашел Ха Лин, – продолжал Валин, – я знал, что что-то лежит на полу в нескольких ярдах, еще до того, как на нее наткнулся.

Он прикрыл глаза и почувствовал, как его охватывает воспоминание – шепчущие потоки воздуха, обвивающиеся вокруг его кожи, легчайший запах волос Лин в его ноздрях… После выхода из пещеры он больше не замечал ничего подобного, но с другой стороны, после выхода из пещеры он был переполнен более повседневными чувствами: свежесформированное крыло, тренировочные забеги, перепалки с Гвенной… Теперь, однако, закрыв глаза, он позволил своему дыханию замедлиться и стал просто… ждать.

«В стене была трещина», – понял Валин – в нескольких футах над его головой и немного слева; сквозняк шевелил волоски с задней стороны его шеи. Он мог слышать, как шипит фитиль в лампе. Он мог… он еще плотнее стиснул веки… он не был уверен, видит он это или чувствует, но он совершенно точно знал, где сидит Талал, и даже мог кое-что сказать насчет его позы.

Лич продолжал сидеть молча, не двигаясь.

– Я знал, что это она, – снова заговорил Валин тихим голосом, не открывая глаз. – Сперва я не поверил. Я не хотел верить, просто не мог в такое поверить. Лин… – Он тряхнул головой. – Но я знал. Даже мертвую, даже в полной темноте я ее узнал.

Когда он открыл глаза, в них стояли слезы, но он упрямо встретил взгляд лича. «Она была моим другом, – сказал он себе. – Нет стыда в том, чтобы плакать о ней». Это были первые слезы, которые он себе позволил с тех пор, как ее нашел. Долгое время они просто струились по его щекам, тихо собираясь в бороздках стола. Потом, через какое-то время, их поток иссяк. Валин неловко обтер щеки ладонью.

– Если ты скажешь об этом хоть слово кому-нибудь из крыла… – хрипло проговорил он, – я своими руками вырву тебе горло, и нам придется обходиться без лича.

– Железо, – отозвался Талал тихо, но спокойно.

– Что? Что ты такое мелешь?

– Железо, – снова сказал лич, жестом показывая на нож у себя за поясом, на грубо сработанные браслеты на обоих запястьях. – Мой колодец. Конечно, мы обычно не таскаем с собой много железа, но его много содержится в стали. Достаточно, чтобы мне хватало.

Валин положил обе ладони на стол, пытаясь сдержать свои эмоции и осознать смысл сделанного заявления. Вполне могло оказаться, что лич лгал, и не было никакого способа это проверить. Валин внимательно поглядел в его темные спокойные глаза.

– Разве он не должен быть сильнее?

Талал пожал плечами.

– Вокруг чаще всего не так уж много железа – несколько клинков, несколько наконечников стрел. Обычно этого хватает для работы, но редко получается добиться впечатляющего эффекта.

– Если нам придется атаковать укрепленную позицию, – осторожно спросил Валин, – ты смог бы разрушить укрепления?

– Никаких шансов.

– А если оно будет построено не из камня, а из чего-нибудь менее крепкого? Скажем, деревянный частокол?

«Или трактир на сваях, – добавил он про себя. – Как насчет Менкеровой пивной, а?»

Талал задумался над вопросом.

– Если вокруг окажется много стали – как, например, на густо усеянном поле боя, – то возможно. И если строение уже будет иметь какой-нибудь существенный изъян. – Лич развел руками. – В таком случае, может быть, мне удастся это проделать. Но может быть, и нет.

Он сокрушенно покачал головой.

– Мне очень жаль, Валин. Наверняка ты надеялся на большее от лича в своем крыле. Ааха может развалить каменную караульню, если его колодец достаточно силен. То же можно сказать о большинстве личей. – Талал нахмурился. – Мне не повезло. У меня достаточно силы, чтобы меня повесили, но недостаточно, чтобы защитить себя. Поэтому мне и пришлось научиться как следует владеть клинками.

Этот факт более чем что-либо другое удивлял Валина. Обычно солдаты стремились как можно чаще использовать свои сильные стороны, как бы инструкторы ни пытались выбить из них эту склонность. Анник повсюду таскала с собой свой лук, Лейт всегда предпочитал находиться на спине своей птицы, а Гвенна никогда не казалась довольной, если что-нибудь не взрывала. Было трудно поверить, что Талал, как бы он ни был скрытен, стал бы посвящать столько времени своим клинкам, если бы втайне владел могущественным колодцем, из которого мог черпать силы. Разумеется, нет ничего невозможного, но порой приходилось довериться вероятности.

– А Балендин? – осторожно спросил Валин. – Он смог бы разрушить здание?

Талал медленно кивнул.

– Он достаточно неплохо скрывает свою полную мощь, но я видел пару штук, которые он устраивал… – Его взгляд устремился вдаль при воспоминании, потом снова сфокусировался. – Он очень опасен, и не только потому, что жесток.

– Нет никаких новых идей насчет его колодца?

– Никаких.

– Может быть, хотя бы догадки? – настаивал Валин, стараясь соблюдать осторожность, но не в силах скрыть нетерпение.

– Догадок у меня тысячи.

– Он все время держит при себе этих псов…

– Это самое очевидное, – согласился Талал, – но самое очевидное далеко не всегда верно. У нас всех есть свои хитрости и маски.

Он показал жестом на каменный амулет, висевший у него на шее, на золотые кольца в ушах.

– Кроме того, существует еще такая вещь, как намеренное введение в заблуждение. Прежде чем я начал летать с тобой, я избегал пользоваться своим колодцем в некоторые дни, даже если это значило проигрыш в состязании или проваленную тренировку, только для того, чтобы сбить окружающих со следа. – Он поморщился. – Это дерьмовая жизнь. Все время лгать, все время пытаться кого-то обмануть…

Валин никогда не думал об этом в таком ключе. В историях, которые он слышал, личи всегда были злодеями, подлыми манипуляторами, скрывающимися в тени, теми, кто дергает за веревочки, чтобы те, кто правит миром, танцевали для них противоестественные танцы. Он никогда не предполагал, что сила, которой они владеют, может заставлять танцевать их самих.

– Спасибо, что рассказал мне все это, – наконец произнес он, чувствуя себя неловко.

– Я всегда предполагал, что рано или поздно расскажу кому-нибудь, – отозвался Талал. – Если слишком долго держать подобные вещи при себе…

Он медленно покачал головой.

– …кто знает, что они могут с тобой сделать, во что могут тебя превратить.

## 32

На двери не было замка, однако с ужина, собранного в честь Пирр и Хакина, Каден три дня оставался пленником в глиняном амбаре. Он успел юркнуть в него как раз вовремя – выскользнул вместе с Патером из голубятни, стремглав пронесся по дорожке и нырнул внутрь, после чего ему едва хватило времени, чтобы зажечь светильник, успокоить сердцебиение, охладить разгоряченную кожу и вернуть лицу безмятежное выражение, прежде чем Тан пришел проверить, все ли в порядке.

– Как прошел ужин? – спросил его Каден с деланым безраз-личием.

Ему ужасно хотелось расспросить умиала насчет странного поведения Пирр – если кто-нибудь и мог подметить что-либо необычное, то это был Тан; однако, разумеется, тогда ему пришлось бы рассказать и о том, что он прятался в голубятне, а после этого одна лишь Эйе могла знать, какое наказание изобрел бы для него монах.

– Ничего особенного, – ответил Тан, осматривая работу, над которой трудился Каден. – Ты не слишком-то продвинулся.

– Целью является сам процесс, – с невинным видом парировал Каден, стараясь подавить в себе самодовольство. Наконец-то ему удалось обернуть один из хинских афоризмов в свою пользу!

– Что ж, ты продолжишь этот процесс завтра утром.

– А сегодня? – спросил Каден. – Я могу вернуться в спальный корпус?

Тан покачал головой.

– Будешь спать здесь. Если понадобится отлить, воспользуйся горшком. Утром я кого-нибудь за ним пришлю.

И сразу, прежде чем Каден успел придумать следующий вопрос, который мог бы повернуть разговор к гостям и вечерней трапезе, Тан вышел, оставив его в тесной каменной комнатушке, в окружении молчаливых силуэтов чашек и кувшинов.

Какое-то время Каден еще поработал – когда руки заняты, проще справиться с заботами, одолевающими ум, – после чего, не снимая балахона, свернулся на твердом каменном полу и приготовился спать. Среди ночи он проснулся: его так трясло, что зубы стучали друг о друга. Он переместился на жесткую деревянную скамью; она была узкой и неудобной, но по крайней мере не источала холод.

Он ожидал, что этой ночью придет Акйил. До того, как ужин закончился, когда монахи еще потягивали остатки темного чая, Каден поручил Патеру передать сообщение для своего друга: «Разыщи меня после полуночного колокола». Колокол, однако, давно прозвучал, его мерные удары затихли в темноте, а молодого монаха все не было.

Следующие два дня Каден провел, мастеря горшки и кружки, на которые Тан ни разу не пришел взглянуть. Еще две ночи он пролежал скорчившись в неудобной позе на узкой скамье, пытаясь зарыться в глубь балахона, чтобы избежать ночного холода. Ему снились кошмары – обрывки видений без связного сюжета, в которых его отец сражался с полчищами врагов, в то время как Пирр наблюдала за этим так, словно ничего особенного не происходило. Кошмаров у него не бывало уже давно, фактически уже много лет. Хин считали, что беспорядочные сновидения – это плод беспорядочного ума. Старшие монахи утверждали, что им вообще не снятся сны. Каден был бы рад присоединиться к ним, однако видения продолжали осаждать его ночь за ночью, стоило лишь ему закрыть глаза.

В конце концов – на третью ночь, Акйил все-таки пришел. Он проскользнул за дощатую дверь сразу же после полуночного колокола.

– Очень мило, – похвалил он, взглянув на последнее творение Кадена, большой кувшин с двумя ручками из красной речной глины. – Жаль, что у нас нет вина, чтобы в него налить.

– Шаэль с ним, с кувшином, – отозвался Каден более резко, чем намеревался. – Прошло два дня! Что там происходит? Удалось наконец выяснить, кто задрал наших коз? И что там с этими двумя торговцами?

Акйил устало плюхнулся на скамью и развел руками. У него был скучающий вид. Скучающий и разочарованный. Его балахон, никогда не бывавший слишком чистым, был сплошь измазан грязью – несомненный признак того, что он, подобно Кадену, проводил бо́льшую часть этих дней, выполняя какую-то черную работу, вместо того чтобы развлекаться вместе с гостями. Он провел пятерней по копне своих волос, откидывая их с глаз.

– Что с торговцами? Да то же самое, что всегда происходит с торговцами. Песни и пляски.

– В каком это смысле?

Акйил пожал плечами.

– Пирр с Хакином пытаются продать нам всякое дерьмо. Нин отвечает, что нам такого не нужно. Пирр говорит: «Ах, ну разумеется, вам должен понравиться балахон, сшитый из этого тонкого шелка!» А настоятель отвечает, что предпочитает домашнее сукно. В общем, ты ничего особенного не пропускаешь.

Каден разочарованно тряхнул головой.

– В этих двоих есть что-то странное. Что-то… неправильное.

– Торговцы они дерьмовые, это точно. – Глаза Акйила сузились. – Погоди-ка. А ты откуда знаешь? Тан же держал тебя здесь взаперти все это время.

– Я лазал в голубятню, – признался Каден.

Он быстро пересказал другу все случившееся – замеченные им странности при появлении гостей, неотвязное ощущение, что Пирр, при всей ее городской общительности, что-то недоговаривает; неопределенные подозрения, которые Каден чувствовал очень сильно, но с трудом мог выразить словами.

– Они что-то скрывают… что-то, касающееся моего отца, – неубедительно завершил он.

Акйил нахмурился.

– Похоже, у тебя чересчур разыгралось воображение.

– Это не воображение!

– Галва постоянно читает мне лекции, якобы мы видим то, что хотим увидеть. Наверное, и с тобой что-то в этом роде. Хотя, конечно, если бы я видел то, что хотел увидеть, сиськи у Пирр были бы гораздо больше!

– С какой это стати я могу «хотеть видеть», что у моего отца неприятности?

– Я не говорю, что ты жаждешь плохих вестей. Просто это же естественно – волноваться о своих родителях, если ты, конечно, знаешь, кто они. Меня это бедствие миновало.

– Вот я прямо сейчас смотрю на лицо Пирр, – Каден еще раз наполнил свой ум сама-аном. В сотый раз он попытался ухватить, что же в выражении лица этой женщины так его беспокоило. – В нем есть… что-то такое…

Он вздохнул.

– В нем есть что-то странное, но я не могу понять, что это.

– Похоже на то, что ты слишком много времени провел, по уши закопанный в землю или бегая по горам с завязанными глазами. Такие вещи меняют человека, проделывают всякие штуки с его мозгами…

– С моими мозгами все в порядке.

– Ну, это еще вопрос, – парировал Акйил, но, видя, как вспыхнули глаза Кадена, тут же поднял руки в знак покорности. – Однако давай предположим, что ты прав. Тем не менее неужели ты думаешь, что Нин, или Тан, или кто-нибудь другой из наших умудренных опытом опекунов ничего бы не заметили? Я хочу сказать, ты, конечно, здорово овладел сама-аном, но они-то занимаются этим со всем усердием на протяжении десятков лет!

Каден мог лишь беспомощно развести руками.

– Конечно, – продолжал его товарищ с лукавой улыбкой, расползающейся по лицу, – хотя старые хинские штучки и неплохая вещь, но есть способы получить и более… практичную информацию.

Каден внимательно посмотрел на него. Эта улыбка говорила о том, что у Акйила уже родился план, который, если о нем узнает Нин или Тан, скорее всего, приведет к тому, что их обоих изобьют до полусмерти. Что ж, тем больше причин постараться сделать так, чтобы о нем никто не узнал.

– Продолжай.

Акйил заговорщически наклонился вперед, потирая руки. Впервые с тех пор, как вошел, он оживился.

– Я тоже посматривал на эту женщину, Пирр. – Он оценивающе выпятил губы. – Ничего особенного, по сравнению со шлюхами, среди которых я вырос, но здесь, в горах, я бы сказал, приходится брать что дают.

– Ты шпионил за ней?

– Назовем это наблюдением. Как бы там ни было, за это время она несколько раз тайком уходила из монастыря, обычно в сумерках, пока Хакин торговался с Нином.

– Может быть, ей просто захотелось посмотреть окрестности, – предположил Каден. Он очень надеялся, что у Акйила родилась действительно стоящая мысль, но пока все это казалось довольно безосновательным.

– Она ходила на восток, Каден. Туда, где нет ни заката, ни красивых видов. Кроме того, Нин еще в первый вечер рассказал ей о том, что кто-то потрошит наших коз. Как ты думаешь, много ли женщин захотят насладиться полуночной прогулкой возле незнакомого горного монастыря, торчащего на краю обрыва, после того как они только что узнали, что какой-то неизвестный хищник отрывает головы козам и людям, а затем поедает их мозги?

Каден кивнул. Мысль начинала ему нравиться.

– Это действительно странно. И куда же она ходила?

– Никаких идей, – отозвался Акйил. – У меня не было шансов за ней проследить, я последние три дня копал новое русло, чтобы отвести рукав от Белой реки. Однако сегодня… – Он широко улыбнулся. – Я подумал, что сегодня мы могли бы воспользоваться некоторыми из наших хинских приемов выслеживания добычи.

Искусство бешра-ан – «спроецированного ума» – изначально было всего лишь способом находить потерянный скот или выслеживать хищников. Собственно, именно с его помощью Каден отыскал растерзанную козу два месяца назад. Идти по следам, отпечатавшимся на земле, особого труда не составляет, однако Ашк-лан был окружен в основном скалами, а не мягкой почвой. Когда следы животного пропадали, как это неизбежно случалось на гранитных утесах, монахам требовался другой метод.

Цель искусства бешра-ан состояла в том, чтобы выскользнуть из собственной головы, спроецировать свой ум в мозг другого живого существа; думать не как человек, преследующий козу, а как сама эта коза. Монахи, искусные в этом умении, могли следовать за зверем по голому камню с поразительным успехом, оставляя собственное человеческое естество, чтобы вынюхивать запах свежей травы, ступать по мелкой гальке, которую так любят козы, прятаться под укрытием массивного валуна, когда их настигала гроза. Каден тоже проделывал это с некоторым успехом, несколько раз он даже действительно ощущал, будто «спроецировал» свой ум в мозг преследуемого животного. К несчастью, он ни разу не пытался выслеживать таким образом людей.

– Ну ладно, – шепнул он Акйилу, когда они выскользнули из монастыря и по пересеченной местности двинулись на восток. Прибывающая луна висела низко над горизонтом; когда их глаза приспособились к темноте, оказалось, что она дает достаточно света, чтобы видеть. Каменные глыбы и валуны громоздились друг на друга, отбрасывая черные тени в серебристом сиянии. Кривые, перекрученные ветрами ветки можжевельника тянулись к ним, угрожая зацепить за балахон или выколоть глаз. Вечерние звуки монастыря были едва слышны за легким шорохом ночного ветерка.

– Когда мы были внутри, это казалось более удачной идеей, – сказал Акйил. Его голос звучал саркастично, но взгляд, быстрый и настороженный, перебегал от камня к камню. Каден мог не напоминать ему, что хищник, убивший Серкана, до сих пор бродил где-то поблизости, выжидая. Оставалось надеяться, что кольев, которые они вытащили из козьего загона, вкупе с ножами за их поясами будет достаточно, чтобы отпугнуть его.

«В конце концов, – доказывал себе Каден, – Пирр шастает здесь чуть ли не каждую ночь, и ее пока еще никто не убил».

– Мы быстро, – сказал он вслух, пытаясь подбодрить не столько своего друга, сколько себя.

– То же я думал, когда срезал кошелек – тот самый, из-за которого получил эту отметину, – заметил Акйил, показывая на свое клеймо. – Полагаю, мы никак не сможем затемнить эти твои глаза? Конечно, здорово, что богиня когда-то перепихнулась с твоим пра-пра-прадедушкой, но они уж слишком заметные.

– Может быть, они отпугнут как раз того, кого надо.

Акйил хмыкнул.

– Ну хорошо, – произнес Каден, поеживаясь под своим балахоном. – Допустим, ты – Пирр, торговка из империи. Ты покидаешь отведенную тебе уютную монастырскую келью, чтобы шнырять среди скал. Почему?

Акйил ухмыльнулся.

– Я надеюсь пощупать одного из этих крепких молодых монашков под его балахоном.

Каден задумался. Женщины никогда не посещали монастырь, и, возможно, здесь действительно могла найтись пара монахов, которые были бы не прочь провести несколько минут наедине с Пирр. Взять хотя бы Акйила.

– Хорошо, – отозвался он. – Допустим, это действительно свидание. Куда бы ты пошла?

– Я нездешняя. Пойду туда, куда мне скажут.

– Ладно, тогда давай заберемся в башку этого гипотетического монаха. Ты хочешь встретиться с Пирр. Куда бы ты сказал ей идти?

– В одно из заброшенных строений на юге. На нижнем пастбище… хотя это малость далековато. Может быть, в голубятню. – Акйил подмигнул. – Куда-нибудь, где есть хоть немного романтики. Надо создать даме все условия.

– Наверняка она будет польщена, если ты пригласишь ее разделить с тобой ложе в окружении гадящих голубей. А что насчет востока? – спросил Каден, показывая на возвышающиеся перед ними скалы. – Ты говорил, что она ходит в этом направлении. Мог бы ты предложить ей встретиться где-нибудь там наверху?

Акйил покачал головой.

– Там нет ничего, кроме оврагов и расщелин. Не хотелось бы потом выковыривать щебень из задницы.

– Значит, она там одна, – заключил Каден. – Монах позвал бы ее в другое место.

– Звучит логично, – согласился Акйил. – Но это нам мало помогает.

Он показал на неприветливый каменный лабиринт впереди.

– Ты – это она. Куда бы ты пошел?

Каден прикинул возможные варианты, осматривая окрестности, залитые призрачным лунным светом. Вверх, в горы, вели полдюжины козьих тропинок, любой из которых женщина могла бы воспользоваться. Большинство из них было легко заметить; для того, кто прожил некоторое время в горах, они были столь же ясно различимы, как колесные дороги. Но Пирр не жила в горах – по крайней мере не в этих горах. Он попытался взглянуть на местность так, как будто видел ее впервые.

– Вон то сухое русло, – наконец произнес он. – Она пошла бы там.

Акйил пренебрежительно махнул рукой в сторону указанной расщелины.

– С какой стати она станет бить себе лодыжки о камни в сухом русле, если вокруг полно хороших тропинок? В этом нет смысла.

– Потому, – ответил Каден, – что с виду оно не похоже на русло. Сейчас, в конце весны, там нет воды. Оно широкое и относительно ровное. Для того, кто не вырос в здешних местах, это самый очевидный путь через скалы. Едва ли она могла догадаться, что по обкатанным камням невозможно идти, а козьи тропинки она, скорее всего, даже не заметила. В них нет ничего привлекательного, если ты ни разу не пробовал по ним ходить.

Акйил одобрительно взглянул на него.

– Ты что, все эти годы занимался выслеживанием женщин? Без меня? И держал это в секрете?

– С какой стати я буду делиться с тобой своими секретами? Ты же вор.

– Обижаешь, брат. Как ты меня обижаешь! Я всего лишь смиренный монах, посвятивший себя служению богу.

– Что ж, посвяти себя на несколько часов нашей охоте для разнообразия, – отозвался Каден, показывая на расщелину.

Углубившись в горы на несколько десятков шагов, они наткнулись на первый признак того, что женщина здесь была – перевернутый камень. Потом они нашли отпечаток сапога в мягком иле. Еще один камень, вывернутый из дерна. Они следовали за этими знаками меньше четверти мили, когда Акйил приметил небольшую кучку камней. С виду в ней не было ничего особенного – просто несколько булыжников в каменном море, ничего такого, что могло бы привлечь нетренированный взгляд. Однако речные камни не громоздятся друг на друга подобным образом. Весенний поток должен был смыть их вниз по течению.

– Ну-ка, поглядим, что это, – сказал Акйил, снимая с кучки один из камней. – Интересно, что тут прячут наши добрые торговцы!

Он расплылся в улыбке, блестя глазами в лунном свете. Каден не разделял его энтузиазма. Сухое русло было не очень широким, однако он чувствовал себя уязвимым под пристальным взглядом луны, и, несмотря на ночную прохладу, по его спине катился пот. Впрочем, в его руке был крепкий кол, и также он напомнил себе, что на Серкана напали, когда тот был один. Наверняка двоих парней, вооруженных палками и ножами, будет достаточно, чтобы отпугнуть хищника… Доводы разума не помогали, и Каден принялся за хинские упражнения для замедления пульса. Лишь когда его дыхание снова стало спокойным и размеренным, он наклонился, чтобы посмотреть на каменную пирамиду.

Под камнями обнаружились два свертка, замотанные в промасленную ткань. Осторожно достав их, Каден передал один Акйилу и принялся возиться с узлами на своем, пытаясь понять, успеет ли завязать их обратно, если услышит, что женщина возвращается. Его пальцы действовали неуклюже, словно отмороженные, и к тому времени, как он развернул сверток, Акйил уже начал раскладывать содержимое своего мешка на плоском камне. Каден подошел посмотреть, и его друг принялся шепотом перечислять все, что нашел:

– Чистая рубашка. Чистые носки. Плачевно тощий кошелек… – Акйил подбросил маленький полотняный мешочек в воздух, и тот звякнул, когда он поймал его.

Каден сморщился.

– Шапка, – продолжал Акйил. – Моток веревки, около двадцати ярдов…

Процесс был мучительным, но результаты не впечатляли. Ничего такого, что обычный купец не мог бы взять с собой в долгую поездку. Ничего такого, что могло бы придать вес туманным подозрениям Кадена.

Потом Акйил нашел ножи.

Разумеется, любой человек имеет при себе нож, а торговцу он нужнее, чем кому-либо другому. В дороге частенько приходится чинить упряжь, выковыривать камни из копыт мулов, обрезать истершиеся веревки и затем вновь завязывать их, нарезать вяленое мясо к ужину. Каден мог придумать тысячу причин, по которым торговцу могло понадобиться носить с собой хороший нож. Однако торговец вряд ли стал бы носить с собой полдюжины. Акйил выложил их на камень один за другим – шесть одинаковых восьмидюймовых клинков, таких, какими дрались в бойцовых ямах Аннура. Их отточенные и отполированные лезвия поблескивали в холодном лунном свете.

– Может, они их привезли, чтобы продать? – предположил Акйил. В его голосе больше не слышалось прежнего мальчишеского энтузиазма.

– В монастыре? – возразил Каден.

Они смотрели на оружие еще некоторое время, потом Акйил показал на сверток, который Каден по-прежнему держал в руках:

– А там что?

Каден развязал последний узел и запустил руку в мешок. Дерево и сталь, определил он на ощупь. Когда ему наконец удалось вытащить эту штуковину из мешка, он обнаружил, что держит в руке арбалет.

– Они могли взять это с собой для защиты, – неуверенно сказал Акйил. – Дорога через степь опасна. Купцов ургулы обычно не трогают, но никогда ведь не знаешь, что может послужить поводом для человеческого жертвоприношения.

– Если это оружие для защиты, – парировал Каден, – тогда почему оно спрятано здесь среди камней?

Они еще некоторое время рассматривали найденные вещи, а затем, словно повинуясь неслышной команде, принялись упаковывать их обратно, стараясь положить все так же, как нашли. Выражение проказливой беззаботности окончательно исчезло с лица Акйила; он сердито запихивал вещи обратно в мешок. Не прошло и нескольких минут, как они уже завернули найденное оружие в промасленную ткань и снова положили свертки в тайник под камнями. Акйил как раз складывал на верхушку пирамиды последние булыжники, когда снизу из сухого русла послышался какой-то звук. Словно бы удар камня о камень.

Каден, резко развернувшись, принялся вглядываться в темноту.

– Ты слышал это? – вполголоса спросил он, пытаясь в призрачном свете различить, где тени, а где формы.

Акйил кивнул и поднял свой кол. Каден положил было руку на рукоять ножа, но передумал. Он не так уж много знал о том, как драться, но решил, что у него будет мало шансов, если то, что там бродит, подберется к нему на такое близкое расстояние, чтобы ему мог пригодиться нож.

Проплывающее мимо облако закрыло луну, погрузив ущелье в еще более глубокую тень. Каден с трудом мог различить силуэт Акйила, стоявшего в нескольких футах от него. Дальше маячили голые стены утесов и зубчатые вершины, не столько видимые, сколько ощущаемые во мраке. Каден медленно повернулся вокруг своей оси, выставив перед собой кол, ища какой-нибудь проблеск, движение, хоть что-нибудь, что могло бы предупредить его об опасности, прежде чем она подступит.

– Ты что-нибудь видишь? – прошипел он.

Единственным ответом Акйила было утробное «Ээк!» – словно кашель, который застрял у него в грудной клетке и не смог вырваться наружу. Каден повернулся к нему как раз вовремя, чтобы увидеть, как его друг медленно оседает на дно сухого ручья. Прежде чем Каден успел вскрикнуть, сильная безжалостная рука опустилась на его лицо, зажав ему рот.

Он не был мягкотелым слабаком – восемь лет тяжелого физического труда высоко в горах сделали свое дело. Он мог втащить ведра с водой в четверть своего веса вверх по сотне ступеней от ручья, мог бежать всю ночь по каменистым тропам. Он должен был оказать хоть какое-то сопротивление; однако державшая его рука была словно сделана из гранита. Когда он попытался бороться, вторая рука сомкнулась на его шее, сдавив горло. «Вот результат неудачных решений», – подумала та часть его существа, которая еще могла думать. В отчаянии Каден двинул своего противника локтем в живот, надеясь ослабить его хватку, однако брюшные мышцы этого человека были не менее твердыми, чем рука. Безгласный вопль Кадена был последним, на что он оказался способен перед тем, как его сознание угасло.

## 33

Он очнулся, сидя на жестком деревянном стуле, в окружении каменных стен. Перед ним горело несколько свечей, и когда он попытался открыть глаза, свет пронзил его голову спицей мучительной боли. Каден застонал и снова закрыл их. Он не знал, где находится, но когда к нему вернулось воспоминание о совершенном на него нападении, он напрягся, готовясь бежать или драться. Его руки и ноги не были связаны, и сквозь щелочки между веками он попытался определить, где дверь. Вряд ли его могли унести далеко. Он по-прежнему находился в Ашк-лане – доказательством тому были неровные гранитные стены. Может быть, если он…

– Нам пришлось потрудиться, чтобы принести тебя сюда без шума. Прошу, веди себя тихо, иначе все наши усилия пойдут насмарку.

Этот голос, сухой и жесткий, как дубленая кожа, был ему знаком, хотя в первые мгновения ему не удалось понять, откуда.

– Ума не приложу, что такого сложного в послушании, что оно с таким трудом дается молодым? – продолжал голос.

«Настоятель!» – вздрогнув, понял Каден и, невзирая на боль, попытался снова открыть глаза.

Он сидел посередине кельи Шьял Нина – скромной однокомнатной хижины, в которой Нин с Таном несколькими неделями раньше раскрыли ему тайну «кента». Нин спал в келье в спальном корпусе, как и остальные монахи, однако было известно, что он часто засиживался допоздна в своей келье, когда был занят важными делами. Как правило, приглашение в келью настоятеля не предвещало ничего хорошего, а сейчас их встреча начиналась в гораздо худших обстоятельствах, чем обычно. Впрочем, у Кадена так сильно болела голова, что он едва мог соображать, что происходит.

В очаге теплился слабый огонек, но это было единственной приветливой деталью в комнате. Нин сидел за пустым деревянным столом, подперев подбородок сложенными домиком пальцами и устремив на него пристальный взгляд своих темных глаз, словно Каден был каким-то доселе невиданным экземпляром белки, попавшимся в одну из его ловушек. В нескольких шагах от стола стоял Рампури Тан, уставившись в ночь сквозь маленькое окошко. Он пока что не произнес ни слова, даже не посмотрел на своего ученика, и Каден почувствовал, как его живот сжимается в комок, – неприятное ощущение, учитывая, что в голове по-прежнему грохотало, а ноги словно превратились в воду. Он снова застонал, но тут же подавил стон, повинуясь силе привычки: это не принесло бы ему сочувствия со стороны старших монахов.

– Акйил… – слабо проговорил он, тут же обнаружив, что его рот словно бы продраили суровым сукном. Его друга в комнате не было. – Где Акйил?

– Его здесь нет, – ровным тоном отозвался настоятель.

В обычных обстоятельствах Каден заскрипел бы зубами, молчаливо негодуя на такой ответ, но тут в его памяти всплыли найденные ими ножи, а затем и воспоминание о руке, зажавшей ему рот, не давая дышать…

– Торговцы! – вымолвил он. – Они…

«Что они? – спросил он себя. – Привезли с собой ножи?» Как он собирался объяснить тот факт, что они с Акйилом рылись в личном имуществе приезжих?

– Кто пытался нас убить? – спросил он вместо этого. – Вы их поймали?

Настоятель отвел глаза и принялся смотреть на неизвестную точку над левым плечом Кадена. Рампури Тан, не поворачиваясь от окна, тряхнул головой. Каден переводил взгляд с одного на другого, однако ни один из них, по-видимому, не собирался ничего говорить.

– Вы ведь их поймали, правда? – снова спросил он.

Он попытался встать, но ноги не держали, и он плюхнулся обратно на свой стул. Молчание протянулось перед ними, холодное и гнетущее, словно ночное небо.

Когда настоятель наконец заговорил, его слова были обращены не к Кадену.

– Ты говорил, что он делает успехи.

Тан хмыкнул.

– Я не вижу никаких успехов, – продолжал Нин. – Я вижу слепого, импульсивного мальчишку, привязанного к себе настолько крепко, что он едва может двигаться.

В обычное время Каден вскинулся бы, услышав подобный отзыв о себе, тем более высказанный таким ровным, безразличным тоном. Однако воспоминание о нападавших и беспокойство за Акйила не оставили в нем места для уязвленной гордости. Каден постарался снизить давление крови в своих сосудах и сделать так, чтобы его голос звучал здраво, без примеси эмоций.

– Настоятель, – негромко начал он, сам удивляясь тому, насколько ровно ему удавалось говорить, ведь внутри него все тряслось и вопило. – Очевидно, вы уже это знаете, поскольку вы вызволили меня, но эти торговцы не те, кем они прикидываются. Один из них, или оба вместе, поймали нас с Акйилом…

Настоятель прервал его, подняв руку.

– Как долго Тан был твоим умиалом?

– Какое отношение Тан имеет…

– Как долго? – оборвал его настоятель, не повышая голоса.

– Два месяца, – ответил Каден, сдержав свое нетерпение.

– И спустя два месяца ты по-прежнему не можешь узнать своего собственного учителя, даже когда он подходит настолько близко, что может тебя убить?

Каден в смятении перевел взгляд с настоятеля на Тана, который повернулся к ним от окна. Его глаза, как всегда, были непроницаемыми.

– Я пришел в амбар проверить, как у тебя дела, – пояснил монах. – Не обнаружив тебя там, я выследил тебя и принес сюда. Акйил не пострадал.

Каден открыл рот.

– Так это вы меня сюда принесли! Как вы меня выследили?

– Бешра-ан. Твой ум весьма несложен, хотя и чересчур загроможден, чтобы в него было удобно заглядывать.

Каден проигнорировал новое оскорбление.

– А что с торговцами? Почему вы просто не попросили меня пойти с вами? Зачем было на меня нападать?

– Ты мог начать спорить, – коротко отозвался Тан. – Тем временем женщина была уже близко. У меня не было времени.

Каден принудил себя совладать со своими эмоциями. Он был в сознании уже несколько минут, однако по-прежнему ничего не понимал. Исполненный решимости больше не выставлять себя дураком, он помолчал, обдумывая услышанное. Тан вернулся к своей позиции у окна, словно больше было нечего обсуждать, однако настоятель продолжал мерить его внимательным взглядом.

– Вы послали меня в глиняный амбар не потому, что хотели за что-то наказать, – заключил Каден спустя какое-то время.

– Могло быть и так, – отозвался Тан. – Учитывая, насколько жалко ты себя проявлял.

– Однако дело было не в этом, – упрямо продолжал Каден. – Иначе вам не было бы нужды нападать на меня в темноте, не было бы необходимости в этой полуночной беседе. Найдя меня в сухом русле, вы просто отправили бы меня всю ночь таскать воду или сидеть до рассвета на Когте. Но в таком случае мы наткнулись бы на торговцев.

Он понемногу начинал понимать.

– Вы не пытались сделать так, чтобы я их не увидел, – проговорил он. – Вы не хотели, чтобы они увидели меня!

Он поежился под балахоном. На протяжении лет, проведенных в Ашк-лане, интриги и хитросплетения вокруг императорского трона почти изгладились из его памяти. На самом деле Каден часто думал о том, что, возможно, его послали в монастырь не получать какое-то особенное образование, а попросту чтобы обеспечить ему безопасность до тех пор, пока он не повзрослеет. Могло ли быть так, что аннурская политика настигла его даже здесь?

– Это как-то касается моего отца, – заключил он, почувствовав истинность сказанного в тот самый момент, когда слова слетели с его губ.

– Почему, – медленно отозвался настоятель, – ты думаешь, что с твоим отцом что-то не так? Пирр Лакатур сказала, что император силен, как прежде. И Хакин подтвердил ее слова.

– Знаю, – ответил Каден.

Он медленно вдохнул и выдохнул. То, что он собирался им открыть, должно было навлечь на него еще более суровое наказание, чем прежде, однако вокруг него все равно уже полыхало вовсю. Он должен был узнать правду.

– В этой Пирр есть что-то не то, в них обоих. Вы, очевидно, уже знаете про ножи и арбалет, но это еще не все. В ту первую ночь, когда все собрались в трапезной, я подсматривал из голубятни.

Лицо Тана окаменело, но он не издал ни звука. Настоятель приподнял бровь.

– Пирр не смотрела на вас, когда она вошла в трапезную, – продолжал Каден. – И потом, когда она отвечала на вопрос про моего отца, что-то…

Он замолчал. Та сцена снова отчетливо встала перед его мысленным взором. Он в сотый раз внимательно рассмотрел лица: беззаботную улыбку женщины, небрежный взмах ее руки, наклон ее головы, когда она смотрела вдоль стола на собравшихся монахов. Все казалось вполне естественным.

Каден выдохнул воздух, который все это время задерживал в легких.

– Что-то было… неправильно, – неловко закончил он.

Несколько мгновений настоятель пристально разглядывал его, после чего обратился к Тану:

– Беру свои слова назад, друг мой. Мальчик действительно далеко зашел.

– Недостаточно далеко, – ответил Тан, не оборачиваясь.

Настоятель вытянул в сторону Кадена костлявый палец.

– Как много людей на земле смогли бы увидеть то, что увидел он, пускай даже он не сумел распознать увиденное? Несколько десятков?

– Больше, – пренебрежительно бросил Тан. – Верховные жрецы Мешкента. Большинство эмоциональных личей. Любой из кшештрим…

Настоятель мягко рассмеялся.

– Друг мой, я говорю о человеческих существах. Да, я знаю, что ты снова принялся точить свой старый клинок, но суть дела в том, что кшештрим никто не видел на земле на протяжении тысячелетий.

Настоятель окинул Тана долгим испытующим взглядом, под которым Каден начал бы корчиться на своем стуле. Его умиал, однако, лишь пожал плечами.

– Во всем Аннуре осталась, наверное, горстка эмоциональных личей, – продолжал Нин, – но не более чем горстка. Сомневаюсь, что даже из них многие смогли бы увидеть то, что увидел мальчик.

Тан открыл рот, но настоятель продолжил, предупреждая любое возражение:

– Обучение хин пристальному, тщательному наблюдению начинается с момента их прибытия в монастырь, однако кто заметил промашку, допущенную Пирр Лакатур? Ты и я; может быть, один или двое из старших братьев. – Он посмотрел на Кадена почти с сожалением. – Из мальчика мог бы получиться отличный монах.

– Какую промашку? – не выдержал Каден. – Что я такого заметил?

– Быть монахом подразумевает нечто большее, чем догадки и подозрения, – сказал Тан.

– Он не гадал. Он наблюдал.

– Да что я наблюдал-то? – вновь спросил Каден.

Тан резко тряхнул головой.

– Он находится в опасном положении. Он видит достаточно, чтобы задавать вопросы, но недостаточно, чтобы знать, когда следует воздержаться от них.

– Я понимаю, что вы хотите, чтобы я перестал спрашивать, – сказал Каден, подавляя свое нетерпение, – но я не собираюсь переставать. Что именно я увидел?

– Крошечную заминку, – ответил настоятель, игнорируя его вспышку. – На несколько мгновений длиннее, чем было бы естественно. Легчайшее напряжение в углу ее рта.

Он пренебрежительно махнул рукой.

– Сами по себе эти признаки ничего не значат.

– Взятые вместе, они могут также ничего не значить, – вставил Тан.

– Но вы так не считаете, – прервал Каден с ужасом. – Вы думаете, что Пирр о чем-то умалчивает. Почему мы не можем спросить ее напрямую? Потребовать, чтобы она рассказала про оружие. Чтобы она рассказала про моего отца.

Он осекся и замолчал, увидев, что Тан повернулся к нему от окна.

– Если бы я тебя не отыскал, ты мог бы быть сейчас мертв, а не хныкал бы как ребенок в келье настоятеля.

Каден недоверчиво уставился на него.

– Ложь, – продолжал его умиал. – Обман. Это не столь уж редкие явления среди людей. Они еще менее редки среди тех, кто зарабатывает себе на жизнь, продавая и покупая. Что примечательно в Пирр Лакатур, так это то, насколько хорошо она лжет. Насколько искусно обманывает.

Огромного роста монах подошел к своему ученику, нависнув над ним.

– Цены на шелк и управление повозкой – далеко не все, чему обучалась эта женщина. Где-то ее натренировали подавлять фундаментальные функции своего тела. Ты можешь спросить себя, когда закончишь изображать капризного принца, почему женщина, обладающая столь совершенными навыками, вдруг объявляется здесь, на краю света, одетая торговкой? На протяжении последующих дней, пока ты будешь копать погреб под медитационным залом, попробуй подумать над тем, какие цели может ставить перед собой такая женщина? Зачем она сюда явилась? А точнее за кем она сюда явилась?

## 34

Несмотря на некоторое настороженное доверие, которого Валину удалось добиться в отношениях с Талалом, в ходе их повседневных тренировок ничего не поменялось. Испытательный период, отведенный их крылу, наполовину прошел, еще немного – и оно должно будет вылететь на первое настоящее задание, а им до сих пор не удалось выиграть хотя бы в одном состязании. «Не удивлюсь, если командование поставит нас охранять овощные лавки, – мрачно думал Валин, ворочаясь на своей койке в беспокойной предрассветной темноте, – не говоря уже о том, что никто не позволит мне лететь в северо-восточный Вашш разыскивать Кадена».

И ведь нельзя сказать, чтобы отдельные члены крыла были некомпетентны. На самом деле, действуя поодиночке, каждый из них показывал результаты, близкие к гениальности. Гвенна при лунном свете начинила взрывчаткой и подорвала целый мост меньше чем за час. Талал переплыл под водой Акинский пролив от берега до берега. А Анник, разумеется, не давала промашки ни по одной мишени, независимо от расстояния, погодных условий и времени суток.

Однако, невзирая на эти успехи, они попросту не могли перестать путаться друг у друга под ногами. Гвенна взорвала мост, когда Лейт с Валином еще не успели его перейти, в результате чего их одежда наполовину сгорела, а сами они оказались в воде. Талал, вынырнув из пролива, тотчас получил в затылок одну из Анниковых глушилок. А сама Анник в результате своей великолепной стрельбы лишь исполнялась большего презрения к остальным членам крыла, словно она была единственным профессионалом среди группы детишек.

Валин перевернулся на спину. Снаружи было по-прежнему черным-черно, первый колокол еще не прозвонил, и тем не менее спустя несколько часов беспокойной полудремоты он проснулся и лежал, уставившись на изнанку верхней койки. Он мог до синевы анализировать и осуждать ошибки своих собратьев по крылу, но правда заключалась в том, что это он подводил их. Это была его компетенция – четко сформулировать план предстоящего задания; его работа – проследить за тем, чтобы каждый из подчиненных понимал свою роль; и именно он должен был разобраться с их личными проблемами, прежде чем они начнут представлять угрозу для слаженной работы группы. Пока что он не справлялся с задачами по всем фронтам.

Его мысли незаметно перетекли к Ха Лин – он вспоминал их совместные шутки и дружеские подначки, легкие товарищеские взаимоотношения, ощущение тихой спокойной уверенности, когда она была рядом или сидела напротив за столом. Все эти годы он не осознавал, сколько силы черпал от нее, насколько полагался на то, что она всегда будет поблизости, чтобы его поддержать. Рисуя себе, как он будет командовать крылом, Валин представлял в нем Лин – спорящую по поводу его отдельных решений, но никогда не сомневающуюся в нем по-крупному. Он всегда бессознательно рассчитывал на то, что она будет за его спиной. И, разумеется, в тот момент, когда поддержка потребовалась от него, он ее подвел.

Гулкие удары утреннего колокола прервали эти унылые размышления, и Валин коснулся ногами пола еще до того, как последний звук затих в воздухе. Судя по прошедшим неделям, начинающийся день предвещал очередной провал; однако все что угодно было лучше, чем лежать на своей койке, уставившись в обвиняющую темноту и мучаясь от того, что у него ничего не получается, от того, что пока он здесь не справляется с командованием, стремительная, но неведомая опасность подбирается все ближе и ближе к Кадену. Его брату. Императору.

– Проснись и пой! – скомандовал Валин, всовывая ноги в ботинки и выхватывая из очага тлеющий уголек, чтобы зажечь лампу.

С верхней койки послышались ругательства Гвенны, однако она явно не собиралась вставать и тем более петь.

Натянув на себя рубашку и открыв плечом дверь в переднюю комнату, Валин обнаружил в ней Анник, уже проснувшуюся и сидевшую за большим столом. Она была полностью одета и длинными плавными движениями смазывала свой лук. В сотый раз Валин попытался угадать, что происходит за этими холодными как лед глазами. У него не было возможности поговорить с ней наедине с того момента перед Пробой, когда она пришла к нему в лазарет. Когда бы он ни начинал искать ее глазами, чтобы перемолвиться словом, либо вокруг были другие люди, либо она сама загадочным образом растворялась в пространстве. Анник убедила его, что не пыталась его убить во время снайперского состязания, однако в ней таилась загадка, а любая загадка означала опасность. Валин поежился, осознав, что она умудрилась встать, одеться и приступить к работе над своим луком в каких-то нескольких футах от него, не издав ни звука, в кромешной темноте. «Почему Эми хотела встретиться с тобой? – в сотый раз подумал он. – Что ты скрываешь?»

Талал спустил ноги на пол и принялся напяливать на себя униформу. Гвенна, с ворчанием и стонами, наконец умудрилась наполовину выползти из своей койки. Лейт лежал бревном, отказываясь шевелиться.

– Совещание в десять! – объявил Валин, снова шагнув в спальню и пиная стойку кровати в надежде, что встряска пробудит в пилоте искорку жизни.

– Сосущие шлюхи Шаэля сладчайшего! – выругался Лейт, отворачиваясь от света. – Почему бы тебе не избить меня в кровь и не поджечь прямо здесь? Зачем беспокоить другие крылья?

– Я бы с радостью тебя подожгла! – прорычала Гвенна.

Она сидела на краю своей койки, свесив ноги и расчесывая пальцами спутанные пряди своей огненной гривы. Легкая ночная рубашка, в которой она спала, ничуть не скрывала волнующие изгибы ее грудей, и Валин смущенно отвел взгляд. Для кеттрал в женском теле не было никакой тайны. Они восемь лет ели, спали, плавали и сидели на толчке рядом друг с другом. «Лучше привыкайте сразу, – наставлял их Фейн. – От вас будет мало проку в бою, если вы будете пялиться на задницу соседнего солдата». И Валин действительно привык, однако с момента своего прибытия на острова он все-таки жил в мужском бараке, и теперь его несколько отвлекало, когда, входя в спальную комнату, заставал там Гвенну или Анник без штанов или полуодетыми. Он зажмурился и поднес руку ко лбу, надеясь, что Гвенна ничего не заметила. Если он станет глазеть на ее груди, это ничуть не поможет его крылу, и кроме того, в этом было некоторое предательство по отношению к Ха Лин.

«Идиот! – ругнул он себя. – У тебя с Лин почти ничего и не было, а Гвенна скорее выпустит тебе кишки, чем поцелует».

Все это было верно, однако он чувствовал себя виноватым.

Гвенна тем временем продолжала допекать Лейта:

– Может быть, наш царственный предводитель поручит мне сегодня заправить твою кроватку? Ручаюсь, я смогла бы придумать что-нибудь такое, что точно поднимет тебя с утра!

– Какая же ты злая сука! – простонал Лейт, переваливаясь на спину. – И почему Раллен не назначил в наше крыло Гента?

– Потому что Гент способен на что-либо не больше чем сифилитическая шлюха! По крайней мере, если тебя взорву я, ты можешь быть уверен, что я действительно хотела это сделать!

– Что-что? – переспросил пилот. – В смысле, как в прошлый раз?

– В прошлый раз тебя не должно было быть на мосту, идиот!

– Ваши препирательства нисколько не помогают делу, – тихо заметил Талал. Он сидел на своей койке, зашнуровывая ботинки.

– Какому делу? – парировал Лейт. – Моему сну они точно не помогают!

– И хорошо, – вмешался Валин, не дожидаясь, пока их свара разгорится снова. – Нам сегодня многое предстоит сделать, а времени у нас в обрез.

Строго говоря, ему следовало придержать эту информацию до совещания, но они все равно ничего не делали по расписанию. «Почему бы не начать прямо сейчас?» – подумал он.

– Что именно? – спросила Анник.

Она уже отложила лук в сторону и теперь рассматривала оперение своих стрел. И не потрудилась поднять голову, когда Валин повернулся к ней.

– Сброс бочонка, – ответил он.

– О, помилуй Шаэль! – простонала Гвенна. – Опять?

– Ну-ну, – сказал Лейт, наконец-то садясь на кровати и рассеянно ковыряясь пальцем в зубах. – Похоже, я обойдусь сегодня без синяков.

– Тебе хорошо, – отозвалась Гвенна. – Тем, кого сбрасывают, приходится хуже, чем тому, кто летает.

– Другие крылья прекратили отрабатывать сброс бочонка неделю назад, – бесстрастно заметила Анник.

– Ну, а мы не прекратили, – ответил Валин с большей горячностью, чем намеревался.

– Кто руководитель? – спросил Талал.

– Только не Фейн! – простонал Лейт со своей койки. – Пускай на этот раз будет не Фейн!

– Сегодняшней тренировкой будет руководить Блоха, – сообщил Валин, стараясь говорить ровным тоном.

В комнате воцарилось молчание. Солдаты настороженно переглядывались.

– Ну что ж, – в конце концов хмыкнула Гвенна, спрыгивая с кровати и устремляя на Валина взгляд своих зеленых глаз. – Сегодня, о наш прославленный командир, нам предоставляется хороший повод наконец начать делать все как надо.

* * *

«По крайней мере сегодня солнечно», – подумал Валин, закрывая глаза и откидываясь назад в своей кожаной упряжи. Ветер трепал его волосы и одежду; казалось, еще чуть-чуть – и он оторвет его от когтей Суант-ры, а волны воздуха от медленных, могучих взмахов огромных крыльев птицы мягко, но сильно обдавали его сверху.

Проведя восемь лет на островах, Валин до сих пор изумлялся мощи и грации кеттралов. Если бы не было кеттралов, не было бы и кеттрал. Эти создания могли покрывать расстояния быстрее, чем любая лошадь, быстрее, чем трехсотвесельная галера, взмывать над неприступными стенами, как если бы они были всего лишь черточками, нацарапанными на земле, приземляться на башни и отрываться от любой погони за считаные минуты. При необходимости птица и сама могла драться, разрывая когтями и клювом плоть и доспехи противника, словно гнилые тряпки.

По всему Вашшу и Эридрое в тавернах рассказывали истории о могучих птицах. Шептались, что их кормят человеческим мясом. Большинство рассказчиков, разумеется, никогда не видели птиц собственными глазами; впрочем, если бы им довелось взглянуть на Суант-ру, это вряд ли успокоило бы их. Можно было сразу сказать, что это хищник; все отличительные признаки ее более мелких сотоварищей бросались в глаза: изогнутый, острый как бритва клюв и стальные когти, длинные упругие крылья, черные как смоль с белыми проблесками, позволявшие ей парить на восходящих потоках или срываться вниз с такой скоростью, что глаза наездника вдавливались в затылок. О да, это несомненно были хищники, а хищная птица с семидесятифутовым размахом крыльев представляет собой устрашающее зрелище.

Летать на них, наслаждаясь обдувающим ветерком, было, конечно, приятно, но от этого было мало проку, если ты не умел быстро пристегиваться к когтям и так же быстро спрыгивать с них. Кеттрал часто приземлялись на зорко патрулируемых территориях, и несколько лишних секунд на возню с ремнями и пряжками могли означать разницу между жизнью и смертью. «Сбросами бочонка» назывались тренировки крыльев по посадке на воду. Звучало все достаточно просто: подлетаешь на бреющем полете, отстегиваешь страховочные ремни, отвязываешь бочонок с оружием и снаряжением (по которому и была названа тренировка) и ныряешь в воду. На практике, однако, сброс бочонка можно было определить как нечто среднее между кромешным ужасом и смертельным трюком.

Начать с того, что кеттралы летали гораздо быстрее, чем лошадь на полном скаку. Когда ты на такой скорости врезаешься в волны, то скорее это похоже на удар о кирпичную стену, а не о воду. Во-вторых, в игре участвовали четыре человеческих тела да десяток-другой ремней и пряжек, столкновение с которыми запросто могло закончиться ушибленным ребром или разодранной щекой. Ну и затем, конечно же, имелся сам бочонок. Некоторые ситуации не требовали дополнительного оборудования, и крыло часто высаживалось лишь с тем оружием и одеждой, которое люди имели на себе. Однако для многих более сложных заданий были необходимы маскировочные материалы, боеприпасы (которые следовало держать сухими) и даже пища, если команде предстояло оставаться на задании несколько дней. Все это упаковывалось в бочонок, который мог весить более пятидесяти фунтов и врезался в воду, словно валун, сорвавшийся с крутого откоса. При сбросах бочонка порой бывали смертельные случаи, и Валин начинал думать, что следующим погибшим будет кто-нибудь из его крыла.

Главная проблема заключалась в Лейте. В отличие от четырех других членов крыла, которые ютились на когтях птицы, пилот, пристегнутый специальной упряжью, располагался на спине кеттрала, сразу за головой. Такая позиция предоставляла лучший обзор, и оттуда Лейт мог управлять Суант-рой с гораздо большей легкостью, чем если бы сидел внизу. В результате пилот ощущал себя хозяином положения примерно настолько же, насколько человек, сидящий на спине лошади. Остальные члены крыла, с другой стороны, чувствовали себя грузом. За годы своего кадетского обучения Лейт завоевал репутацию бесстрашного летчика, способного заставить себя и своих птиц достигать и переступать границы физических возможностей. Суант-ра была его созданием, он воспитал и обучил ее, и порой казалось, что они способны читать мысли друг друга. Благодаря этому они могли показывать фигуры высшего пилотажа, весьма впечатляющие, если смотреть на них с земли – невероятные петли, перевороты и штопоры. К несчастью, все это не очень-то способствовало перевозке пассажиров. Кеттралов обучали летать, опустив когти вниз, и Суант-ра справлялась с этим весьма неплохо, но Лейта, по-видимому, нисколько не волновало, есть ли кто-нибудь на этих когтях.

Желудок Валина, подпрыгнув, оказался где-то в грудной клетке, когда пилот резко направил птицу вниз в начале пике. Валин бросил взгляд на Гвенну, с мрачным видом ухватившуюся покрепче за ременную петлю, привязанную высоко к когтю птицы. «Может быть, сегодня мы наконец сделаем все как надо», – подумал он, пока Суант-ра набирала скорость, несясь по наклонной и готовясь камнем упасть вниз. Ярко-синий океан встал перед ним на дыбы, заполнив весь обзор. «А может быть, и нет», – добавил он про себя, когда ветер набросился на него, угрожая сорвать с тела одежду.

Все пилоты старались заходить на сброс бочонка побыстрее – чем меньше времени потрачено на подход и отступление, тем меньше времени получает противник на обнаружение цели; однако, как и везде, здесь существовал стандартный протокол, определенный угол атаки, отточенный за многие годы и передаваемый от старших крыльев к младшим, который был призван обеспечить наилучший компромисс между скоростью и безопасностью. Лейта протокол не особенно заботил, и ему было глубоко наплевать на любые компромиссы. Фактически он действовал так, словно твердо вознамерился сокрушить свое крыло о стремительно приближающиеся волны. Птица камнем падала вниз, и Валин внезапно почувствовал, что его нога соскальзывает с когтя. Еще несколько мгновений – и он уже болтался в воздухе, удерживаемый лишь ремнями безопасности и страховочной петлей, за которую схватился одной рукой. Если у него из глотки и вырвался крик, он был тотчас унесен ветром, свистящим у него в ушах, и заглушен пронзительным воплем Суант-ры.

Талал первым заметил затруднительное положение Валина и протянул ему руку, чтобы попытаться втащить его обратно. Однако на такой скорости, когда ветер хлестал их со всех сторон, а ослепительная синева океана стремительно приближалась снизу, попытка оказалась тщетной.

– Отстегивайтесь! – завопил Валин, яростно жестикулируя. Напряжение в плече, вывернутом из сустава, было невыносимым, но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Если другие сумеют выполнить свои части задания, возможно, Валину удастся как-нибудь высвободиться позже. – Прыгайте без меня!

Гвенна уже отвязывала болтающийся бочонок от когтей Суант-ры. Последний яростный рывок, последний узел развязан – и бочонок со всей дури врезался прямиком в плечо Валина. Тот взвыл, чувствуя, как мышцы плеча рвутся от напряжения, и тут же прикусил себе язык, поскольку Лейт рывком выровнял птицу в нескольких футах над плещущейся зыбью.

Анник вошла в воду первой, один раз отрикошетив от поверхности и затем плавно нырнув в волну. Талал прыгнул следом – а потом Гвенна, очевидно, все еще разгоряченная своими попытками высвободить бочонок, поторопилась последовать за ним, и они налетели друг на друга при входе в воду, образовав клубок отчаянно мельтешащих конечностей.

Оставался Валин. Лейт летел так низко, что ботинки Валина бились о гребни волн, причем каждый удар отдавался яростной вспышкой боли в плече. Теперь, когда птица выровнялась, казалось, ему будет проще вскарабкаться обратно на коготь, однако он не мог нормально работать левой рукой, а море продолжало тянуть вниз за ботинки. Используя свободную руку, он попытался отстегнуть пряжку поясного ремня, но Шаэлем клятая штуковина накрепко затянулась под его весом и отказывалась высвобождаться, как бы он ни дергал. Валин заскрипел зубами. Едва начавшись, тренировка уже катилась псу под хвост. Талал и Гвенна, наверное, были все в синяках после своего столкновения в воде, одна лишь Эйе знала, куда запропастился бочонок, а самого Валина, командира крыла, с каждым мгновением утаскивало все дальше и дальше от его людей. Он висел и смотрел, как океан под его ногами начинает понемногу отдаляться: Лейт направил птицу в неспешный уверенный подъем, понятия не имея, что Валин по-прежнему болтается внизу, запутавшись в стропах.

Они снова провалили задание. Точнее, он провалил. Теперь ему больше ничего не оставалось, кроме как отпустить петлю на запястье, сняв невыносимую тяжесть с плеча, расслабиться в страховочных ремнях и ждать, пока Лейт развернется, чтобы подобрать остальных членов команды. Это был единственный разумный образ действий.

За исключением того, что они, как предполагалось, тренировались для полетов на настоящие боевые задания, а на настоящем задании ему следовало бы собрать вместе свое крыло, невзирая на любые обстоятельства. Валин бросил взгляд вниз между своими ногами и судорожно сглотнул. Суант-ра набирала высоту не так быстро, как пикировала, но они уже успели подняться на добрых сорок футов над поверхностью воды, и продолжали подниматься с каждой секундой. Валин вытащил нож у себя из-за пояса и засомневался. Он получит встрепку от Шар из амуничной мастерской за то, что изрезал свою упряжь. К тому же при неконтролируемом прыжке он врежется в воду словно камень, и от сотрясения его и без того уже измученное плечо может вообще оторваться.

– А, Шаэль с ним со всем, – пробормотал он, одним взмахом лезвия разрубая толстый брезент и кувырком устремляясь в направлении убийственных волн внизу. – По крайней мере, если я сдохну, мне не придется делать это снова.

* * *

– Ну что же, это была полнейшая херня, – спокойно подытожил Блоха.

Валин напряженно кивнул, чувствуя, как от этого простого движения его шею и руку прострелило острой болью. Он налетал со своим крылом еще шесть сбросов бочонка, держась изо всех сил, несмотря на поврежденное плечо, и каждый следующий раз выходил еще хуже, чем предыдущий. Он пытался втолковать Лейту, что тот должен лететь помедленнее и входить в пике не так круто, однако пилот, кажется, вообще не понимал значения слов «медленно» и «осторожно». Восемь лет он летал брюхом по земле, на самом пределе, и две недели неудачных тренировок не смогли намного изменить его старые безрассудные привычки. Во время последнего залета Валин, Гвенна, Анник и Талал оказались рассыпаны по воде настолько далеко друг от друга, что быстрее было просто доплыть до берега, чем ждать, пока Лейт их подберет.

Блоха наблюдал за их утренним фиаско с невысокого мыса, откуда открывался хороший вид на залив. В конце концов Валин вылез из воды и вскарабкался на вершину низкого утеса, мокрый до нитки, покрытый дюжиной кровоточащих царапин и ссадин. Вначале старый солдат не говорил ни слова, а лишь мерил его своим бесстрастным, оценивающим взглядом. «Ничего хорошего меня не ждет», – сказал себе Валин.

У Блохи не было проблем с собственным крылом. Про его крыло слагали легенды: Финн Черное Перо, победитель на крупнейших стрелковых состязаниях мира. Ши Хоай Ми, бесстрашная женщина-пилот, повсюду носившая с собой маленькую серебряную чашу, из которой пила кровь своих убитых врагов. Ньют-Афорист и Сигрид са-Карнья – насколько был безобразен подрывник, настолько женщина-лич была прекрасна, и кроме них двоих больше никому и никогда не удавалось сбежать из Иглы от жестоких жрецов Мешкента. Ну и, разумеется, не стоило забывать про самого Блоху.

Когда Валин впервые прибыл на острова – восьмилетним юнцом с глазами, большими как блюдца, – он однажды спросил приземистого, широкоплечего, слегка сутулящегося солдата, почему его называют Блохой. Тот посмотрел на него с кривой улыбкой. «Потому что я маленький, черный и всех достаю», – ответил он, к немалому замешательству Валина. Лишь неделю или две спустя Валину удалось узнать настоящую историю.

Восточная граница империи – та ее часть, которая не растворялась в бескрайних ургульских степях, – располагалась впритык к Кровавым Городам, нескольким десяткам независимых городов-государств, усеивавших юго-восточную часть Вашша. Обычно эти города проводили время в войнах и интригах друг против друга, в результате чего не представляли большой угрозы для Аннура. Все изменилось, когда к власти пришел Касимир Дамек.

Дамек был блестящим полководцем, искусным политиком, а также личем, который заявлял, что он бог. Аннурцы не принимали эту идею всерьез, однако после серии невероятных побед жители Кровавых Городов уверовали в него, и впервые за несколько столетий империя обнаружила перед собой объединенную армию, во главе которой стоял человек, чьи возможности, надо признаться, действительно казались божественными – стрелы поражали военачальников на расстоянии мили, фонтаны земли обращали вспять кавалерию, реки изменяли свое течение, чтобы утопить его врагов, камнем шедших на дно в своих доспехах. Всего лишь за полгода он уничтожил Восточную армию империи и подошел к Изгибу с пятидесятитысячным войском.

В дело бросили кеттрал.

Ко всеобщему ужасу, кеттрал не справились с заданием.

Дамек захватил в плен одно за другим три крыла, членов которых связал, кастрировал, изувечил и обезглавил. Это была худшая череда поражений за всю историю Гнезда. Сидя в своем лагере на Изгибе, полководец хвастался, что кеттрал страшны ему не больше чем блохи на его огромных серых мастифах.

Четыре дня спустя он был мертв.

На Киринах назначения на задания были делом конфиденциальным. Никто не задавал вопросов, никто не хвастался. Тем не менее буквально через несколько дней Анджин Серрата, тихий, исполнительный командир крыла, известный лишь тем, что не высовывался, но и не отлынивал от работы, приобрел новое прозвище: «Блоха».

И это было лишь началом легенды, напомнил себе Валин, готовясь к неминуемому разносу.

Блоха, однако, по-прежнему молчал. Он спокойно подождал, пока вокруг соберется все крыло, после чего распустил людей коротким взмахом ладони. Неуверенно помявшись, Валин повернулся, чтобы последовать за всеми, но голос инструктора остановил его:

– Нет, ты останься.

«Ага, – понял Валин. – Сейчас начнется». Ну, по крайней мере, командир не собирался распекать его на глазах у его собственных подчиненных.

– Полнейшая и совершеннейшая херня, – повторил Блоха, когда люди разошлись.

– Да, сэр, – утомленно отозвался Валин. – Это был бардак.

– Что было не так? – спросил инструктор. В его голосе звучало скорее любопытство, чем гнев.

– А что там было так? – взорвался Валин. Он тряхнул головой. – Для начала нам никак не удавалось сделать, чтобы Кентовы стропы отстегивались достаточно быстро. И угол атаки – он был все время не тот, мы постоянно наталкивались друг на друга, а Талалу два раза подряд едва не оторвало голову бочонком. Ему теперь придется накладывать швы в лазарете, там можно видеть кусок черепа, если отогнуть кусок оторванной кожи.

Он поморщился.

– Все дело в Лейте, – неохотно заключил он. – Как он летает. В этом корень наших проблем.

Блоха, не отвечая, рассеянно ковырял новый шрам на своем большом пальце.

– Да, я знаю. Я командир, – Валин поднял кверху руки, сдаваясь. – Я знаю, что несу ответственность, и я принимаю эту ответственность! Я десятки раз объяснял Лейту стандартный протокол и приводил все возможные доводы. Он просто не может… не хочет… Не знаю; суть в том, что он входит в пике слишком круто и на слишком большой скорости. Все остальное получается в результате этого.

Блоха, хмурясь, глядел поверх волн, как будто рассматривал вдалеке некий нераспознаваемый объект.

– Тебе не нравится твое крыло, – произнес он в конце концов.

Валин проглотил готовое вырваться согласие.

– Это мое крыло, сэр. Мы что-нибудь придумаем.

Блоха кивнул, не отводя взгляд от горизонта.

– Ты командуешь не тем крылом, – заключил он.

Глаза Валина расширились. Он понятия не имел, как происходит процесс отбора крыльев, но Блоха, очевидно, что-то знал об этом.

– Их выбирал не я, – осторожно произнес Валин.

– Я имел в виду другое. Ты пытаешься командовать тем крылом, которого ты ожидал, которое хотел увидеть.

– Сэр? – Валин тряхнул головой, пытаясь понять, о чем он говорит.

Блоха хмыкнул.

– Ты хотел иметь в своем распоряжении соблюдающих правила, знающих инструкции профессионалов. Твои люди ими не являются.

– Это уж точно!

– В таком случае перестань командовать тем крылом, которое ты хочешь иметь, и командуй крылом, которое у тебя есть в действительности.

Валин озадаченно замолчал. Весь день он пытался заставить Лейта следовать полетной инструкции, и все впустую. Если уж на то пошло, пилот на последнем заходе вошел в пике еще быстрее и круче, чем раньше, раздраженный постоянными неудачами. Все остальное согласовывалось со скоростью и углом атаки: порядок отстегивания ремней, размещение бочонка, синхронизация прыжков. Если он просто позволит Лейту продолжать летать как ему заблагорассудится, это значит, что они должны будут изменить все, переработать всю процедуру сброса бочонка, начиная с нуля! В конце концов, кеттрал не на пустом месте разработали полетную инструкцию, у них были на то причины!

– Знаешь, я ведь входил в группу, которая отбирала крылья, – проговорил Блоха, вмешиваясь в размышления Валина.

Валин ошеломленно уставился на него.

– Вы помогали подбирать эту команду? – переспросил он, стараясь изгнать из голоса негодование.

Блоха пожал плечами. Его рябое лицо оставалось бесстрастным.

– Сам я их не отбирал, но я одобрил список.

– Почему?!

– Мне показалось, из них получится хорошее крыло, – пожал плечами командир.

Валин открыл рот, собираясь сказать какую-нибудь резкость, но закрыл его обратно. Либо Блоха просто дразнил его, либо здесь был скрыт какой-то урок. «Командуй тем крылом, которое у тебя есть, а не тем, которое ты хочешь иметь». Это означало, что они должны отказаться от стандартного протокола и полностью переработать всю процедуру.

– То есть, сэр, вы хотите сказать, что… – начал Валин, пытаясь оценить все возможные последствия.

Блоха оборвал его:

– Все, больше не могу с тобой болтать. Мне пора.

Валин в замешательстве огляделся.

– Пора куда, сэр?

– Отрабатывать сброс бочонка, – фыркнул Блоха, показывая через плечо, где в отдалении маячил силуэт птицы.

– Сброс бочонка? Такой же, как у нас?

– Надеюсь, все же не такой, а гораздо лучше. То, что делали вы, были самые дерьмовые сбросы бочонка, какие я видел с тех пор, как был кадетом.

Валин тщетно пытался впихнуть это в свои усталые мозги.

– Почему вы до сих пор их отрабатываете? Здесь какая-то хитрость?

– Никаких хитростей, – отозвался Блоха, лениво ковыряя ногтем мозоль на пальце и, по-видимому, не замечая быстро приближающейся птицы.

– Но это же упражнение для новичков! – возразил Валин. Он слышал истории о том, как тренируются крылья ветеранов: сценарии «розы и шипов», невероятные точечные высадки, скоростной подбор большого числа раненых… – Ни одно из старых крыльев не отрабатывает сбросы бочонка!

Блоха пожал плечами.

– Мы отрабатываем.

В этом не было смысла. Блоха и его крыло были профессионалами, практически богами! Все равно как если бы ему сказали, что мастер фехтования до сих пор тренируется, нарезая овощи для котла.

– И часто вы это делаете? – спросил Валин, отступая назад, поскольку огромная птица уже падала на них сверху. Ши Хоай Ми, пилот Блохи, пикировала быстро и круто, еще быстрее чем Лейт, и упала так близко к земле, что казалось, будто она собирается сбить своего командира со скалы. Блоха даже не оглянулся через плечо на приближающуюся птицу. Он всего лишь поднял вверх одну руку, одновременно раздумывая над вопросом Валина.

– Примерно каждый день, – наконец ответил он, рассеянно глядя перед собой, словно подсчитывал дни и недели, и, может быть, годы. – Да, – заключил он, кивая, как будто нашел окончательный ответ. – Примерно каждый день.

Птица налетела на них бешеным вихрем, так что Валина отбросило назад напором воздуха. Блоха, однако, лишь немного наклонился вперед, ухватился за кожаную петлю, в последний момент появившуюся перед ним словно бы из ниоткуда, и без видимых усилий втащил себя на когти. Прежде чем Валин успел понять, что произошло, Ши Хоай направила птицу в крутой вираж, и все крыло исчезло за краем утеса.

## 35

Два дня Каден просидел в погребе под залом для медитаций, ковыряясь лопатой и киркой в каменистой почве. Тан сказал, что погреб необходимо углубить, но не сказал, насколько. Каден принял это умолчание как знак того, что трудиться ему предстоит долго. Он откатил с дороги огромные бочки с уксусом и слабым пивом, составив их в дальнем углу, и принялся за работу. Земля была плотной, в ней попадалось множество камней. Часто ему приходилось часами нащупывать края какого-нибудь валуна, после чего часами вытаскивать его из земли при помощи различных рычагов и подпорок. Одинокий монотонный труд предоставлял работу для его спины и рук, но оставлял ум свободным, позволяя ему заново пересматривать все события прошедшей недели.

Пирр и Хакин Лакатур не занимались торговлей, это ясно, и их прибытие было как-то связано с Каденом. Походило на то – каким бы невероятным это ни казалось, – что интриги императорского дворца сумели добраться и до Ашк-лана. Думая об этом, Каден зябко ежился, невзирая на тяжелую работу. Увешанные шелками коридоры Рассветного дворца на протяжении столетий видели и шпионов, и наемных убийц, а здесь, в тысячах лиг от отцовского двора, у Кадена не было эдолийских гвардейцев, чтобы его защитить.

Впрочем, какую информацию шпион надеялся выудить у Кадена, тот не мог даже представить. Несмотря на то, что он должен был унаследовать Нетесаный трон, после восьми лет, проведенных в Ашк-лане, он знал о политике меньше, чем самый невежественный болван. Едва ли Пирр с Хакином проделали путь в тысячу лиг только для того, чтобы смотреть, как он бегает на пик Венарт и обратно или ворочает горшки в глиняном амбаре.

Убийство казалось Кадену более вероятным вариантом, сколь бы беспокоящей ни была такая идея. Что-то происходило там, в Аннуре, что-то с его отцом. Это будет не первый случай, когда соперничающая фракция пыталась добраться до императора, используя его детей. Когда они были еще совсем маленькими, Кадена с Валином похитил из Рассветного дворца Армел Герв, мятежный атреп Бреаты. Несколько недель они дрожали от холода в промозглой комнате одного из его замков, каждую ночь боясь, что с рассветом их казнят. Потом за ними явились кеттрал.

У Кадена, которому тогда было четыре года, остались лишь обрывочные воспоминания об этом происшествии: вопли, кровь, огонь, и среди всего этого хаоса трое людей в черном, тени среди теней, мелькающие клинки дымчатой стали, отделяющие души от тел. Каден до сих пор ощущал сильную руку, обхватившую его за пояс, когда ближайший солдат поднял его с земли и крепко прижал к себе, в то время как огромная птица распахнула крылья и взмыла в небеса, унося их далеко от темной вонючей комнаты.

В тот самый момент, когда они снова смогли соображать, Каден с Валином поклялись, что, когда вырастут, обязательно вступят в ряды своих героев. Они носились по увешанным гобеленами залам дворца, размахивая деревянными копиями коротких кеттральских мечей, так что бедные дворцовые служители не знали, что делать. Валин исполнил их мечту: он ступил на корабль, плывущий к таинственным Киринским островам, в тот самый день, когда его брат собирал вещи, чтобы отправиться в монастырь. Спустя восемь лет обучения у кеттрал Валин едва ли стал бы бояться Пирр и Хакина.

«Но ты-то не Валин, верно? – пробормотал себе под нос Каден, втыкая лопату в землю и щурясь в тусклом свете светильника. – И даже не кеттрал».

Осознание собственной беспомощности раздражало его, но он не знал ни одного средства, которое могло бы ему помочь. Его обучали рисованию и терпению – но для одного он не видел никакого применения, а другое требовалось ему в гораздо больших количествах, чем он имел. Было невозможно сказать, как долго Тан собирался держать его в погребе – несомненно, до тех пор, пока не исчезнут любые признаки опасности.

На третье утро, как раз когда Каден наконец собрался вывернуть из дыры камень размером с человеческий торс, Тан пришел за ним.

– Оставь это.

Каден выпрямился, подавляя желание размять натруженные мышцы в нижней части спины. «Если он это увидит, то наверняка решит, что мне необходимо провести весь остаток года, таская камни и расчищая погреба».

Однако Тан не обратил никакого внимания ни на камень, ни на его спину. Его взгляд был устремлен на лицо Кадена.

– Пойдем, – произнес он после долгой паузы. – Кроме торговцев, тебя хочет видеть еще кое-кто.

Монах вывел Кадена через заднюю дверь медитационного зала в узкий проход между двумя зданиями. После дней, проведенных в подземелье, полуденное солнце слепило Кадену глаза, поэтому лишь после того как они привыкли к свету, он смог увидеть бадью с водой, стоящую на каменной ступеньке, и чистый балахон возле нее. Тан жестом указал на них.

– Тебе надо привести себя в порядок, – произнес он с лицом, бесстрастным словно камень.

– Кто хочет меня видеть? – спросил Каден.

Тан снова показал на бадью. Поняв, что никаких ответов он не получит, Каден погрузил голову в холодную воду, после чего принялся выскребать грязь между пальцами. Он довольно долго возился, отскабливая наиболее бросающиеся в глаза пятна, выковыривая забившуюся глубоко под ногти черноту, отдраивая руки крупным гравием, подобранным с земли, так что под конец он начал бояться, что вместе с грязью сдерет и кожу. Тан явно не собирался позволять ему идти куда-либо, пока он не закончит, так что он постарался справиться настолько быстро, насколько мог. Когда наконец бо́льшая часть грязи была счищена, Каден натянул через голову чистый балахон.

– Ну хорошо, – сказал он. – Куда мы идем?

– Пока что никуда, – ответил Тан. – Сперва мы посмотрим на этих твоих посетителей через окно в зале.

– Почему бы нам просто не выйти и не встретить их? – спросил Каден, любопытство которого пересилило почтительность.

В голосе монаха прозвучала сталь, когда он ответил:

– Из зала мы сможем посмотреть на них так, чтобы они нас не увидели. Возможно, тебе пора уже начать думать о чем-то еще, кроме горшков и ваниате!

Каден споткнулся и чуть не упал. С того самого момента, когда Тан стал его умиалом, он беспощадно муштровал его не думать ни о чем, кроме ваниате. Все, что бы ни предпринимал Каден – от утренней молитвы и полуденного труда вплоть до голой каменной плиты, на которую он укладывался спать, – все было посвящено этой единственной цели. Были, разумеется, и второстепенные задачи – сама-ан, иввате, бешра-ан, кинла-ан, – но все они представляли собой лишь ступеньки лестницы. Он в замешательстве смотрел на своего умиала, но Тан твердой рукой направил его в медитационный зал, к окошку, выходящему на центральный двор.

Двое мужчин, по всей видимости, о чем-то спорили с настоятелем, в то время как вокруг на почтительном расстоянии собралась небольшая толпа монахов. У Кадена перехватило дыхание от великолепного зрелища, которое представляли собой новоприбывшие гости. Восемь лет, проведенных среди хин, приучили его к бритым головам и простым коричневым балахонам. Кожаный пояс был расточительством, кожаные сандалии – непозволительной роскошью. Эти люди, однако же, словно вышли прямиком из изобильных времен его детства.

Более высокий из двоих гостей был облачен в полный доспех; полированные стальные пластины сияли так ярко, что Каден едва мог на них смотреть. На его нагруднике, равно как и на массивном щите, который он опустил к своим ногам, сияло золотое солнце императорского трона. Над его плечами возвышались рукоять и головка огромнейшего двуручного меча, какой Кадену только доводилось видеть. Свой шлем он держал под мышкой – единственная уступка жаркому солнечному дню. Даже на расстоянии Каден мог разглядеть темно-синие глаза на лице, словно выкованном из металла. Не самое симпатичное лицо, но знакомое. Мисийя Ут – вспомнил Каден, чувствуя, как на его губах появляется несмелая улыбка.

– Эдолиец, – тихо произнес Тан.

Каден взглянул на монаха, в тысячный раз подумав о том, что за жизнь он вел до того, как попал в монастырь. Разумеется, золотые узлы на плечах Ута недвусмысленно объявляли о его принадлежности к личной императорской страже, однако эдолийские гвардейцы редко покидали пределы столицы. Откуда Тану могли быть знакомы эти эмблемы?

– Командующий, – добавил Тан.

Каден снова перевел взгляд на узлы. Их было четыре, понял он внезапно. Когда он покидал Рассветный дворец, Первым Щитом был Кренчан Шо, и хотя Шо казался настолько же древним, как сама империя, он с непогрешимым профессионализмом руководил гвардией еще задолго до того, как Каден родился. Когда Каден с Валином пытались улизнуть из дворца, пустившись в очередную ребяческую авантюру, не кто иной, как Шо разыскивал их, Шо читал им нотации об ответственности перед империей, и именно Шо положил их поперек стула и задал им порку, невзирая на их протесты, требования отпустить и обиженные вопли, что «мы же принцы и ты обязан нам повиноваться!». Однажды, когда братья были еще совсем маленькими, у них хватило ума пожаловаться отцу, что Первый Щит плохо с ними обращается. Санлитун только рассмеялся и пообещал повысить Кренчану Шо жалованье за то, что он, помимо охраны, еще и учит его сыновей. Старый командир, очевидно, был мертв; тот факт, что Мисийя Ут носил на плечах четыре золотых узла Первого Щита, не мог означать ничего другого. И хотя Каден все детство провел в непрекращающихся войнах со стариком, сейчас он ощутил в груди пустоту и тупую боль, которую хин отбросили бы как иллюзию, но он сам по-прежнему называл скорбью.

Когда Каден покидал столицу, Мисийя Ут был одним из четырех командиров, непосредственно подчинявшихся Кренчану Шо. Будучи начальником Темной Стражи, он нес ответственность за охрану королевской фамилии от полуночного колокола до рассвета. Каден хорошо его помнил – жесткий, сухой формалист, лишенный обаяния многих других эдолийцев. На своей ночной вахте он расхаживал в полном доспехе даже внутри Рассветного дворца, его лицо постоянно было нахмурено и обращено вниз, так что свет от светильников почти не падал на него. Валин с Каденом всегда его боялись, несмотря на то, что он был призван их защищать.

Теперь, однако, проведя восемь лет в Ашк-лане, Каден больше не был ребенком, и за все это время Мисийя Ут был первым человеком, которого он увидел из своей прежней жизни. Несмотря на предостережение Тана, что им следует ждать и наблюдать, Каден ощутил жгучее желание выскочить наружу и осыпать сурового воина вопросами. На самом деле едва ли можно было желать лучшего посланника, чем Первый Щит его отца, чтобы прояснить все сомнения относительно того, что происходило в Рассветном дворце. Какие бы секреты ни таила Пирр Лакатур, теперь, когда Ут был здесь, они вскоре будут раскрыты. Каден уже повернулся к двери, но Тан удержал его, направив его внимание на происходящее снаружи.

Эдолиец резко жестикулировал свободной рукой, едва ли не тыча настоятеля пальцем в грудь. Ветер немного стих, и Каден сумел расслышать его голос, металлический и монотонный, явно больше привыкший командовать, чем вести переговоры:

– …несущественно. Он находится здесь ввиду нужд Нетесаного трона, а сейчас Нетесаный трон…

Налетевший порыв ветра унес остаток фразы.

Каден нахмурился. Мисийя Ут, которого он помнил, был человеком холодным, сложным для понимания, твердокаменным в своих убеждениях, но он никогда не позволил бы себе грубить и тем более угрожать кому-либо. То, что привело его сюда, оказалось слишком тяжелым испытанием и ожесточило его.

Второй из новоприбывших, очевидно, был вполне удовлетворен тем, что его компаньон взял переговоры на себя. Каден не мог видеть его лица, только длинные темные волосы, перевязанные красной шелковой лентой и спадающие вдоль его спины. Невзирая на тяготы путешествия и непредсказуемую горную погоду, на нем был отлично скроенный китель из красного шелка, застегнутый на пуговицы посередине, как было принято у наиболее высокопоставленных имперских чиновников, с низким воротником, облегающим шею. Солнечные лучи блеснули на его золоченых манжетах, и Каден моргнул от неожиданности. Только мизран-советник – гражданский министр самого высокого ранга – мог носить золото на манжетах и воротнике. Этот человек был одним из полудюжины людей во всей империи, занимавших еще более высокое положение, чем стоявший рядом эдолиец.

Внезапно советник повернул голову, и Каден сделал глубокий удивленный вдох. То, что он принял за ленту, придерживающую его волосы, на самом деле было плотной повязкой, полностью закрывающей глаза незнакомца. Несмотря на нее, он, казалось, взглянул прямо туда, где стоял Каден, после чего положил руку на предплечье солдата, словно успокаивая его. Мизран-советник, в отличие от эдолийца, был совершенно незнаком Кадену – должно быть, он обладал какими-то чрезвычайными талантами, если сумел подняться из бурлящих рядов имперской бюрократии за восемь коротких лет, пока Кадена не было в Аннуре. Ветер снова стих, и на этот раз Каден смог расслышать голос советника, гладкий как шелк, в который он был облачен:

– Терпение, мой друг. Он придет. Скажите, – обратился он к настоятелю, – насколько древен ваш монастырь?

– Ему почти три тысячи лет, – ответил Нин.

Если он и чувствовал какое-либо замешательство, принимая у себя двух из наиболее влиятельных людей в мире, то ничем этого не показывал. Он разговаривал с гостями тем же самым размеренным, терпеливым тоном, какой использовал, обращаясь к послушникам в своей келье.

– И тем не менее, – задумчиво проговорил советник, – в имперской библиотеке есть карты, полученные, если не ошибаюсь, от кшештрим, где на этом месте показана крепость, еще задолго до этого времени. Разумеется, подобные карты часто являются ненадежными детищами слухов и мифов…

– Это место было выбрано среди прочих причин потому, что здесь уже существовали готовые фундаменты, – отозвался настоятель. – Кто-то строил здесь задолго до нас; не могу сказать, кшештрим или кто-нибудь еще. Постройка была небольшая – как вы, возможно, понимаете, здесь не очень много места, – однако, судя по фундаментам, стены были толстые и прочные.

– Неббарим? – спросил советник, задумчиво склоняя голову набок.

Настоятель покачал головой.

– Если верить тому, что я читал, неббарим не строили крепостей. Они вообще ничего не строили, это была одна из причин, по которым кшештрим удалось их уничтожить.

Шелковый человек пренебрежительно взмахнул рукой:

– Ах, эти книги! Как знать, чему можно верить? В столице полно тех, кто утверждает, будто неббарим вообще никогда не существовали!

– Признаюсь, – отвечал Нин, – мы здесь очень мало знаем о таких вещах.

Ветер опять поднялся, заглушая их голоса. Тан повернулся к Кадену.

– Ты знаешь этих людей?

– Эдолийца зовут Мисийя Ут. Он раньше командовал Темной Стражей, а теперь, очевидно, повышен до звания Первого Щита. – Каден перевел взгляд на второго человека, роясь в своей памяти. – Но этот, в шелковом кителе… Нет. Этого я не знаю.

За те несколько минут, что они стояли, наблюдая за сценой во дворе, возбуждение Кадена остыло, словно набранная в ванну вода, которую оставили слишком надолго. Мисийя Ут казался каким-то другим, словно бы изменившимся, а второй был совершенным незнакомцем. Более того, размышляя об их ранге, Каден чувствовал растущее беспокойство. Его отец не стал бы посылать командующего своей личной стражей и своего высочайшего министра через весь Вашш только для того, чтобы нанести ему визит вежливости. Что-то здесь было не так, совсем не так.

– Ну ладно, – наконец произнес Тан. – Пойдем посмотрим, чего хотят Первый Щит эдолийской гвардии и имперский мизран-советник от мальчишки, который даже не научился как следует рисовать.

## 36

На протяжении трех дней крыло Валина едва ли не каждую свободную минуту проводило в амуничной мастерской, пытаясь переоборудовать систему креплений и застежек для когтей Суант-ры. Работа шла не особенно гладко. Хотя все были вроде бы согласны с основной предпосылкой – что им необходимо разработать более быстрый и эффективный способ отстегиваться от птицы, если они хотят совершать прыжки на скорости, которую развивал Лейт, – каждый член команды имел собственное представление о том, как именно должна выглядеть новая система.

Гвенна ратовала за простоту: только ручные петли и никаких страховочных ремней.

– А если ты не в состоянии удержаться на Кентовой птице, – доказывала она, тыча пальцем в Валина, – то, может, ты и заслуживаешь того, чтобы как следует побултыхаться в соленой водичке!

Талал покачал головой.

– Это неплохая система для коротких вылетов, но тебе действительно хочется висеть на ручных петлях весь день? А что, если нам придется возвращаться с ранеными?

Возражение Анник было еще более безапелляционным:

– Не годится. Мне нужны обе руки для стрельбы.

Перед ними на столе было разложено невообразимое множество пряжек, ремней, крюков, застежек, строп и веревок. Имелось даже старое кожаное седло, хотя что они собирались с ним делать, можно было только гадать. Амуниции в мастерской хватило бы на добрую дюжину систем – и тем не менее никто из них не мог сообразить, как это все приладить одно к другому, собрать воедино так, чтобы этим действительно можно было пользоваться. Руки Гвенны были заняты вязанием узлов и прилаживанием крючков и петель к кожаным ремням, в то время как Талал один за другим брал со стола предметы, серьезно рассматривая их по очереди. Ничто из этого не приближало их к цели.

Лейт вначале просто наблюдал за их спорами, развалившись на своем стуле и почти не скрывая усмешки. Он притащил с собой из столовой огненное яблоко и, по-видимому, уделял больше внимания тому, чтобы сплевывать косточки точно в мусорное ведро, чем бесплодным проявлениям инженерной мысли своих товарищей.

– Ты уже десять лет летаешь на этой Шаэлем стукнутой птице, – сказал Валин. – Может, тебе есть что добавить?

– Выбирай выражения, когда говоришь о моей птичке, – отозвался Лейт, сплевывая очередную косточку в направлении корзины и снова промахиваясь. – Женщины приходят и уходят, а Суант-ра все эти годы была мне верна.

– Очень романтично. Может, у тебя есть какие-нибудь идеи, чтобы помочь нам?

Пилот пожал плечами.

– Я сижу наверху. От всего сердца желаю вам удачи, конечно, но, мне кажется, то, что происходит там у вас на когтях, – это ваши проблемы.

– Наша проблема, мать твою, – рявкнула Гвенна, – состоит в том, что ты так и не научился летать правильно!

– Что значит правильно? – рассудительно заметил Лейт. – На мой взгляд, нельзя сказать, что существует один правильный и один неправильный вариант; есть целый спектр возможностей, каждая из которых…

– Ох, во имя Хала! – взмолился Валин. – Оставь ты свои долбаные штучки хотя бы на минуту!

Он внимательно посмотрел на приятеля. Лейт мог хорошо соображать, но поскольку считал, что все их предприятие не имеет особого отношения к его собственной задаче, он явно не собирался пускать в дело эту свою способность. С другой стороны, если бы случилось что-нибудь такое, что вовлекло бы его лично…

– А что, – предложил Валин с невинным видом, – если мы посадим на спину птицы двоих человек? Как справедливо заметил Лейт, держаться там гораздо проще.

Талал собрался было что-то возразить, но вовремя понял, куда клонит Валин, и промолчал.

– Двоих? – вскинулся Лейт, со стуком опуская все четыре ножки стула на пол. – И куда же ты собираешься посадить второго?

– Прямо позади тебя. Он мог бы держаться, обхватив тебя за пояс.

– Если какой-то идиот будет держаться за мой пояс во время маневрирования, он просто стащит меня с птицы!

– К счастью, – вставил Талал, – мы не идиоты.

Анник взглянула на него, приподняв брови.

– Я просто хочу сказать, – продолжал Валин, развивая успех, – что мы должны рассмотреть все доступные нам варианты. Если мы не можем сообразить, как сделать так, чтобы все четверо оставались на когтях во время полета, возможно, нам следует перебросить одного человека наверх.

Услышав это, Лейт швырнул недоеденное огненное яблоко в ведро и взялся за проблему по-настоящему.

Возникла необходимость найти компромиссное решение между скоростью и безопасностью. Обеспечить быструю высадку труда не представляло – это всего лишь значило, что тебе было почти не за что держаться во время головокружительных маневров, пока птица подлетала к месту. С другой стороны, множество ремней, застежек и узлов, предполагаемых общепринятой системой, обеспечивали отличную безопасность – можно было спокойно уснуть, болтаясь на когтях птицы, – но сильно тормозили высадку.

– Что нам нужно, – не выдержал Лейт после того, как они еще почти час ходили кругами, повторяя одно и то же, – так это перестать возиться с долбаными пряжками. Почему бы не сделать так, чтобы они попросту взрывались?

Гвенна выпятила губы, подумала и медленно кивнула.

– Ни в коем случае, – отрезал Валин, прежде чем она успела начать. – Мы не собираемся взрывать ни себя, ни свои пряжки!

– Совсем маленького заряда было бы достаточно, если сделать все аккуратно, – азартно предложила Гвенна, сверкая зелеными глазами. – Надо просто взять медленный фитиль, прикрепить его…

– Никакой взрывчатки! – Валин решительно стукнул кулаком по столу. – Мы, забери нас Кент, может, действительно худшее крыло на островах, но по крайней мере у нас пока все пальцы на месте!

– Пока, – подчеркнул Лейт.

– Прошу прощения, о мой совершеннейший и высокопоставленнейший командир! – выпалила Гвенна. – Постараюсь в будущем знать свое место и не говорить, пока не попросят. Возможно, ваше светлейшество соизволит засунуть кляп мне в рот?

Сказать по правде, Валин только этого и хотел, однако сейчас он пытался наладить взаимоотношения между членами своего крыла, а не заставить их слушаться силой.

– У меня есть кое-что, что можно засунуть тебе в рот, – заметил Лейт, умудряясь выглядеть в одно и то же время невинно и развратно. – Быть может, тогда мы оба избежим неприятностей.

Гвенна ласково улыбнулась ему, но ее ответ был колким:

– Я бы не отказалась. Люблю, когда мясо мягкое и нежное – так легче жевать.

Анник фыркнула – хотя был ли это смех или отвращение, Валин так и не понял.

– Мы все же могли бы попробовать заходить на высадку медленнее, – тихо предложил Талал. – Другие крылья ведь так и делают.

Лейт закатил глаза.

– Ты говоришь совсем как моя бабушка, упокой Шаэль ее душу! У нас были лошади, но она всегда ходила пешком – говорила, что если бы Бедиса желала, чтобы мы носились галопом по всей земле, то сотворила бы нас с четырьмя ногами и копытами… Ты понимаешь, что если я буду заходить медленнее, то любой человек с луком сможет вас пристрелить? Можно с таким же успехом просто вешать на когти куски сырого мяса!

– Другие крылья действительно заходят на высадку медленнее, – заметила Анник. – Так положено по инструкции.

– Разве ты не куешь сама наконечники для своих стрел? – возразил Лейт. – С каких это пор ты присосалась к инструкции, как шлюха к…

– Погодите-ка! – прервал Валин, пытаясь сосредоточиться. Что-то из сказанного зацепило его внимание. – Помолчите секунду.

Несколько долгих мгновений группа смотрела на него.

– Ну что, ты хочешь нам что-то сказать? – не выдержал Лейт. – Или просто решаешь, не сходить ли в сортир?

– Крючья, – вымолвил Валин, наконец поняв, что это была за идея. – Крючья для мяса.

В детстве его болезненно притягивала кладовая глубоко в подвалах Рассветного дворца, где на угрожающего вида стальных крюках рядами висели разделанные туши забитых свиней, коров и овец. Они с Каденом порой проникали туда, подбивая друг друга задуть светильник и какое-то время пройти в темноте, вытянув перед собой руки, чтобы не натолкнуться на туши. Именно здесь он впервые узнал о существовании сердец, мозгов и печенок, именно здесь впервые понял, что если тело разрезать и выпустить кровь, то животное умрет. Это казалось не лучшим источником инженерных идей, но с другой стороны, ничего лучшего у них не было.

– Мы можем использовать крючья вместо пряжек.

Анник, сощурившись, склонила голову набок, словно что-то вычисляя, затем коротко кивнула.

– Хорошая идея.

Снайперша, конечно, была занозой у него в боку, но соображала она быстро. Чего нельзя было сказать об остальных членах крыла.

– Крючья где? – поинтересовалась Гвенна.

– Наверху, – ответил Валин, загораясь своей идеей. – Высоко на когтях Суант-ры, сразу у нас над головами. Мы набросим на крючья веревочную петлю с наших поясов, и наш вес будет удерживать нас на месте!

Лейт покачал головой.

– Здесь будет та же проблема, что и с пряжками: тебе не удастся скинуть петлю с крюка, пока ты на ней висишь.

Валин улыбнулся.

– Это было бы проблемой… если бы ты не считал для себя слишком сложным производить высадку по инструкции.

– А-а! – воскликнул Талал, на лице которого понемногу появилось понимание. – По мере того как угол пикирования будет становиться круче, петля будет соскальзывать ближе к концу крюка!

Валин кивнул.

– И когда пике станет практически вертикальным, она соскользнет совсем, и мы упадем вниз. Нам не нужно будет даже ничего трогать.

– Умно придумано, – согласилась Гвенна, хмуря брови, – но это будет значить, что мы все упадем одновременно.

– Необязательно. Мы можем слегка изменять наклон каждого из крюков, – возразил Лейт. – Первым пойдет тот, у кого крюк будет расположен под самым маленьким углом, последним – под самым большим. По мере того как Суант-ра будет входить в пике, вы начнете соскальзывать по очереди.

Талал кивнул.

– Это так логично! – изумленно проговорил он. – Почему ни одно из ветеранских крыльев не додумалось до подобного?

– Потому что их пилоты летают по инструкции! – ответил Валин, оценивающе поглядывая на Лейта. – На более пологих углах атаки крючья не сработают… на тех углах атаки, которых мы предположительно должны придерживаться.

– Это значит, что мы больше не подчиняемся приказам? – с усмешкой спросила Гвенна.

Валин понял, что впервые за все это время улыбается ей в ответ. Это, конечно, был небольшой шаг – совсем маленький шажок. Они пока не выстроили даже предварительной схемы будущей системы и близко не подошли к тому, чтобы начать ее тестировать; и тем не менее он впервые подумал, что понимает, о чем говорил ему Блоха: «Командуй тем крылом, которое у тебя есть, а не тем, которое ты хочешь иметь». Впервые они продемонстрировали, что могут работать согласованно ради решения общей задачи. «Как знать, – подумал он про себя с легкой улыбкой, – может быть, из нас в конце концов что-то и выйдет».

В этот момент дверь в мастерскую с грохотом распахнулась.

Дэвин Шалиль шагнула в комнату; по пятам за ней следовал Адаман Фейн и остальные четверо членов его крыла. Все были в полном боевом вооружении.

– О, только не надо говорить, что вы собираетесь заставить нас плавать под водой вокруг Карша! – простонал Лейт.

Валин было засмеялся, но звук замер у него в гортани. Стоявшие в дверях солдаты не поддержали шутку. Они даже не улыбнулись. Собственно говоря, осознал Валин, чувствуя, как у него поджимается живот, они, едва войдя в комнату, заняли стандартные позиции для атаки, словно собирались зачищать гнездо противника. Он сделал шаг вперед по направлению к Шалиль, пытаясь сформулировать нужный вопрос. Его остановил клинок Фейна, со свистом вылетевший из ножен и едва не уткнувшийся ему в горло.

– Меньше движений, – угрюмо проговорил его владелец. – Больше внимания.

Шалиль за один взгляд оценила ситуацию в комнате, затем повернулась к Валину. Она казалась не более взволнованной, чем домохозяйка, занимающаяся своими повседневными делами, однако когда она заговорила, в ее голосе послышалась сталь.

– Валин уй-Малкениан, – начала она, пригвождая его взглядом к месту, – начиная с этого момента ваше крыло отстраняется от всех тренировочных и боевых заданий. Вам разрешается свободно передвигаться в пределах Карша, но запрещается покидать остров, запрещается носить оружие, а также запрещается самостоятельно вступать в какие-либо взаимоотношения с другими крыльями, командирами либо кадетами, вплоть до окончания расследования.

Валин впервые слышал эти слова, но узнал в них звучание четкой юридической формулировки.

– Какого расследования? – спросил он гневным тоном, несмотря на клинок Фейна, по-прежнему маячивший перед его лицом. – О чем вы говорите?

– Как известно вам и вашему крылу, – продолжала Шалиль, – устав кеттрал запрещает самовольные нападения на гражданских лиц, будь то жители империи или других стран. До моего сведения час назад дошло, что один из членов вашего крыла, возможно, является участником подобного нападения.

– Что? – переспросил Валин, отчаянно пытаясь уследить за нитью беседы, найти хоть какую-то почву под ногами. – Кто? И как это «дошло до вашего сведения»?

– Сами Юрл, – отозвалась Шалиль. – По его словам, несколько недель назад на Крючке была убита молодая женщина, проститутка по имени Эми, фамилия нам неизвестна. Юрл предоставил нам убедительные свидетельства того, что ваш снайпер была замешана в этом деле.

Шалиль кивком указала на Анник.

– Сами Юрл? Этот чан маринованного поросячьего дерьма? – взорвалась Гвенна, вскакивая с места. – Почему вы его вообще слушаете?

– Командир, призовите своих людей к порядку, – проговорила Шалиль, не отрывая взгляд от лица Валина, – иначе они могут пострадать.

– Вообще-то вы могли бы говорить со мной, – сказала Гвенна, делая шаг вперед. – Я здесь, рядом с вами.

– Гвенна! – рявкнул Валин, сам удивляясь командной резкости в своем голосе. – Не сейчас!

На мгновение ему показалось, что она не подчинится, однако Талал положил руку ей на плечо, и Гвенна, напоследок еще раз передернувшись от гнева, выругалась и с грохотом рухнула обратно на свой стул.

В животе Валина словно бы открылась дыра. Ему хотелось закричать, что это невозможно, что Юрл разыграл его, разыграл Шалиль, разыграл всю их Кентом клепанную контору. Ему хотелось заорать, что Анник невиновна, – но он не мог. Из того, что он знал, Юрл вполне мог быть прав.

– Где он? – наконец сумел произнести Валин. – Я хотел бы поговорить с ним лично.

Шалиль покачала головой.

– Этим утром я отослала Юрла с острова, на их первое задание. В любом случае устав запрещает вам подобные контакты до тех пор, пока расследование не будет завершено.

– Но почему мы все под арестом? – возмущенно спросил Лейт. Слава богам, хоть он остался сидеть на месте, но сейчас он агрессивно наклонился вперед, положив руку на поясной нож. – Если вас интересует Анник, почему бы вам просто не взять и не посадить ее под замок, а остальных оставить в покое?

– Дерзкий тон вопроса спишем на ваше потрясение, солдат, – ровно отозвалась Шалиль. – Гнездо считает… благоразумным подвергать аресту все крыло в случаях проведения расследования относительно поведения одного из его членов. Нам не нужны никакие скоропалительные «вызволения» или «решительные битвы». Братские отношения внутри крыла бывает трудно преодолеть.

Она окинула их группу критическим взглядом.

– Впрочем, в вашем случае это, кажется, едва ли будет проблемой.

– Клинки и луки, – произнес Фейн. – Мы конфискуем все.

– Владение любым оружием, помимо поясного ножа, с этого момента и до окончания расследования будет рассматриваться как измена, – добавила Шалиль. – До тех пор, пока мы все не выясним, вы пятеро можете считать себя гражданскими лицами.

## 37

Когда они вышли во двор, Мисийя Ут устремил на Кадена пристальный взгляд. Его темные глаза показались Кадену еще холоднее и темнее, чем он помнил из детства. Воин не улыбнулся ему и даже не кивнул, он лишь повернулся к настоятелю и проговорил:

– Ваше счастье, что мальчик цел и невредим.

О чем бы ни был у них спор, на Кадена произвело впечатление то, что Нин сумел сохранить самообладание. Старый монах, конечно, был не слаб духом, но, по сравнению со взглядом Ута лед мог показаться теплым, а сталь мягкой.

Настоятель собрался что-то ответить, но Ут уже повернулся обратно к Кадену. Опустившись на одно колено, он поднес ко лбу руку в кольчужной рукавице. Его спутник в точности повторил его движение, и оба заговорили вместе, так что их голоса сливались в один, как если бы их речь была отрепетирована:

– Да здравствует Наследник Света, Долгий Ум Мира, Держатель Весов, Хранитель Врат!

Эти слова прозвучали для Кадена словно эхо из парадных залов его детства. Это были древние слова, древние, как сама империя, твердые и неизменные, как камни Рассветного дворца. Он слышал это приветствие тысячи раз, когда его отец занимал свое место на Нетесаном троне или покидал дворец, чтобы пройтись вдоль по Дороге Богов, или появлялся на очередном официальном обеде. В детстве он любил слушать этот перечень титулов, но сейчас каждое слово вонзалось, словно холодный железный гвоздь в его позвоночник. Он знал, что будет дальше, знал, чем должна закончиться эта формула, и готов был умолять двоих посланцев остановиться, однако они неумолимо продолжали:

– Да здравствует тот, кто сдерживает тьму! Да здравствует император!

Каден почувствовал себя так, словно его сбросили с огромной высоты. Он словно летел кувырком, тщетно пытаясь зацепиться хоть за что-то прочное и знакомое. За пределами их маленького кружка, в который входили настоятель, аннурцы, Тан и он сам, монахи занимались своими повседневными делами; они расхаживали, склонив головы под капюшонами, спрятав руки в рукава своих балахонов, двигаясь размеренно и аккуратно, словно все в мире было по-прежнему. Однако это было не так. Ничто не осталось прежним. Произнесение приветствия, которое он только что услышал, перед кем бы то ни было помимо его отца приравнивалось к государственной измене высочайшей степени, каравшейся, согласно древнему и ужасному обряду, ослеплением и погребением заживо. То, что министр и эдолиец произнесли эти слова здесь и сейчас, могло означать только одно: его отец был мертв.

Непрошеные образы заполонили его мозг. Отец, терпеливо раз за разом натягивающий лук, в то время как они с Валином пытаются воспроизвести его ровное, плавное движение на собственных, гораздо более маленьких луках. Мрачное лицо отца, смотрящего, как вешают тех, кто похитил его сыновей. Отец, натягивающий великолепные золотые поножи, чтобы возглавить парад армий Объединенных Городов. Казалось невероятным, что Ананшаэль мог забрать человека, обладающего такой энергией и таким могуществом, еще до того, как ему исполнилось пятьдесят. Это было невероятно; однако Ут и мизран-советник явились сюда и произнесли неотвратимые слова.

Он не знал, сколько он стоял так, ошеломленный, пока в конце концов настоятель не прервал его ступор.

– Каден, – тихо произнес он, показывая на двоих людей, по-прежнему стоявших на одном колене, поднеся руку ко лбу.

Сперва Каден не понял, почему они до сих пор не поднялись. Потом он испуганно осознал, что они ждут его приказа, как тысячи раз до того, коленопреклоненные, ждали приказа его отца… Приказа своего императора. Он едва не застонал.

– Прошу вас, – слабым голосом проговорил он. – Прошу, встаньте.

Они поднялись – Ут не менее проворно, чем его спутник, несмотря на вес своих доспехов. Пока Каден пытался совладать со своим потрясением и собраться с мыслями, чтобы задать хоть какой-нибудь разумный вопрос, дверь в помещение для гостей со стуком распахнулась, и Пирр Лакатур не спеша выплыла во двор. Ее муж следовал в нескольких шагах за ней.

Три верхние пуговицы на блузке торговки были расстегнуты – по всей видимости, перед этим она предавалась послеобеденной дремоте. Она рассеянно почесывала ухо, дожидаясь, пока муж ее догонит, однако, завидев собравшихся во дворе людей, приостановилась, словно оценивая обстановку, и затем решительно двинулась вперед с широкой улыбкой на лице. Казалось, она пришла на деревенскую ярмарку и примеряется к Уту с министром, как к каким-нибудь краснорожим крестьянкам или перебравшим эля кузнецам, торговцам рыбой или галантерейщикам, которым собирается всучить свой товар. Хакин на несколько мгновений задержался, бессознательно одергивая полы своего камзола, словно пытаясь его разгладить. Пирр обратилась к эдолийцу, с небрежной почтительностью склонив голову:

– Да славится Санлитун, и да живет он вечно!

Гвардеец смерил ее равнодушным взглядом и промолчал. Министр, однако, отозвался:

– Санлитун, благословенны были дни его жизни, ныне мертв. Ты стоишь, в то время как должна была преклонить колена, ибо ты находишься в присутствии Кадена и-Санлитуна уй-Малкениана, двадцать четвертого наследника своего рода.

– Это кто? Вот этот щенок? – Пирр скептически рассмеялась, оглядывая Кадена.

Впервые ей довелось увидеть его и несмотря на ее бесцеремонную веселость, в этом мимолетном взгляде проскользнуло нечто настороженное и оценивающее.

Прежде чем Каден успел хотя бы подумать о том, чтобы выдохнуть, двуручный меч Ута покинул свои ножны, сверкнув яростным полукругом. Пирр еще не шевельнулась на волосок, даже не вздрогнула – а холодный клинок Мисийи Ута уже касался ее шеи, и от его легкого нажатия по коже стекала тонкая струйка крови. Глаза торговки расширились от удивления. Она запоздало попыталась поднять руку к клинку, но тут же передумала.

Не отводя взгляда от Пирр, Ут обратился к Кадену:

– Ваше Сияние! Следует ли мне снять ее голову с плеч или достаточно будет вырезать язык у нее изо рта?

Каден переводил ошеломленный взгляд с воина на торговку. Что случилось с тем Мисийей Утом, которого он знал, капитаном Темной Стражи, человеком, который на протяжении бесчисленных ночей присматривал за ним и его братом, следя, чтобы они спокойно спали в своих кроватях? Была ли эта перемена результатом кончины его отца? Эдолийцы клялись защищать императора ценой своих жизней; если Ут считал, что каким-либо образом несет вину за смерть Санлитуна… Такое может изменить человека, даже столь сильного, как тот солдат, которого помнил Каден.

Мысли каскадом проносились в его уме, сплетаясь в набухающий комок, вкупе с горем из-за смерти отца и смятением… из-за всего происходящего. Лишь несколько мгновений спустя он понял, что Ут так и не убрал клинка от шеи провинившейся женщины. Пирр стояла совершенно неподвижно, с остановившимся взглядом. Казалось, будто ей очень хочется поднять руку, чтобы отвести клинок, но она не смеет пошевелиться. Десяти минут не прошло с тех пор, как Каден копал монастырский погреб, а сейчас от его следующего слова зависела жизнь женщины… Он нетвердо качнул головой:

– Не надо. Оставь ее. Пускай идет.

Меч эдолийца скользнул обратно в ножны, звучно прошелестев сталью о сталь. Лицо Ута не выразило ни облегчения, ни разочарования, и Каден с неуютным чувством осознал, что этот человек рассматривает себя не более чем проводником воли императора. Его воли. Если бы он сказал одно слово, голова Пирр покатилась бы на гравий перед ними.

Словно придя к такому же заключению, торговка осторожно прикоснулась пальцем к кровавой полоске на своей шее и нетвердо опустилась на колени. В нескольких шагах за ее спиной Хакин повторил ее движение.

– Вы пока не привыкли ни к привилегиям, ни к высокой ответственности, накладываемым императорской властью, – вкрадчиво заметил министр, тонко улыбаясь Кадену из-под своей повязки. – Именно по этой причине я был послан к Вам с этой делегацией. Мое имя Тарик Адив. Я служил Вашему отцу в должности мизран-советника на протяжении последних пяти лет, и если таковым будет Ваше желание, готов служить и Вам.

Голова у Кадена по-прежнему шла кругом. Он пытался сосредоточиться на том, что говорил ему советник, на его лице, но весь окружающий мир расплывался и мерцал, словно находился под слоем текущей воды.

– Этого человека, – продолжал Адив, указывая на эдолийца, – насколько я понимаю, Вы уже знаете. Два года назад Мисийя Ут был повышен в должности от капитана Темной Стражи до Первого Щита, после печальной, но вполне предвиденной кончины Кренчана Шо.

Ут снова стоял навытяжку, прямой как копье, устремив взгляд перед собой, без единого намека на решимость к жестоким действиям, продемострированную несколькими минутами раньше. Выражение его лица было таким же, как если бы Адив обсуждал цены на свеклу.

– Он командует Вашей личной охраной, – продолжал Адив, – и находится здесь, чтобы обеспечить Вашу безопасность на пути обратно в Аннур.

Каден молча уставился на него. Адив как ни в чем не бывало продолжал:

– Разумеется, мы явились не одни. Бо́льшая часть Вашей свиты ожидает Вас внизу, на краю степи. Нам показалось… неуместным вести сотню людей и две сотни лошадей вверх по этой узкой тропе. Еще несколько Ваших служителей вскоре будут здесь с подарками. В нашем нетерпении мы обогнали их. Если мне будет позволено высказать свое мнение, Ваше Сияние, я бы предложил остаться здесь на эту ночь, поужинать и отдохнуть. Вы сможете привести свои дела в порядок, а завтрашним утром мы тронемся в путь. Корабль ждет нас на якоре у Изгиба, полностью снаряженный и готовый к плаванию к берегам Аннура. Чем раньше мы выступим, тем раньше сможем подняться на борт. Это всего лишь предложение, Ваше Сияние, но благоразумие подсказывает, что нам следует поторопиться. Когда императора долго нет, империя становится неуправляемой. Как ни больно мне об этом упоминать, в ней имеются те, кто желает Вам зла.

– Хорошо, – выговорил Каден, не решаясь сказать больше, поскольку не доверял своему языку.

Молчание затягивалось. Затем он вспомнил, что Пирр до сих пор стоит на коленях на каменных плитах двора.

– Прошу вас, – неловко произнес он, – встаньте.

Женщина поднялась, стараясь не опираться на больную ногу, но продолжала держать взгляд опущенным. Беззаботная развязность, отличавшая ее поведение с момента прибытия в монастырь, испарилась.

– Если мне будет позволено, Ваше Сияние… – начала она нерешительно. Ее пальцы постоянно возвращались к царапине на шее, словно их притягивала кровь.

Каден ждал, но женщина молчала. Наконец он сказал:

– Продолжайте.

– Шьял Нин сообщил нам об опасности здесь, рядом с монастырем: какой-то зверь нападает на ваших коз и даже на ваших братьев. Если бы нам позволили присоединиться к Вашей свите на пути к югу, мы были бы безмерно признательны.

Каден снова вспомнил мгновение нерешительности, которое заметил у нее во время торжественного ужина, и увидел его новыми глазами. Пирр, по ее словам, была торговкой, а торговцы имели дело с новостями не меньше, чем с товарами. Известие о восстании в Гхане или эпидемии дифтерии во Фрипорте влияло на их выбор товаров и дальнейший маршрут настолько же, как и колебания стоимости серебра. Должно быть, до нее дошли слухи о смерти императора, и она решила держать их в тайне. Внезапно Каден почувствовал, что ему тесно среди этих собравшихся на дворе людей. Полуденное солнце жарило во всю мочь, по его спине под балахоном стекали струйки пота.

– Я… подумаю, – нетвердым голосом произнес он. Его голова по-прежнему кружилась. – А пока мне нужно какое-то время, чтобы оплакать отца.

Повернувшись к настоятелю, он спросил:

– Могу я встретиться с вами в вашей келье?

– Разумеется, – ответил старый монах.

– Это печальное время для всех нас, а для Вас более чем для кого-либо другого, – почтительно вставил Адив. – Прошу, без колебаний обращайтесь к любому из нас, если мы можем доставить Вам какую-либо помощь или утешение. Рабы вскоре прибудут, чтобы возвести Ваш павильон и приготовить ужин. Возможно, пока Вы приводите свои дела в порядок, настоятель будет так добр и попросит кого-нибудь из здешней братии устроить нам экскурсию по монастырю?

– Непременно, – ответил Шьял Нин. – Я попрошу Чалмера Олеки зайти к вам в ваши покои. Он знает об истории Ашк-лана больше, чем кто-либо.

– Премного благодарны, – кивнув, сказал Адив. – В таком случае до вечера, Ваше Сияние!

Он снова преклонил колено, опустив голову, и Ут рядом с ним повторил его движения.

– Встаньте, – приказал Каден, мгновенно почувствовав, насколько утомительно будет повторять это простое слово снова и снова, обращаясь к мужчинам и женщинам всех сословий, вплоть до конца своей жизни.

Лишь когда они удалились в отведенные им комнаты и во дворе вновь воцарилась тишина, Каден вдруг понял, что так и не знает, как именно умер его отец. Как ни странно, ему не пришло в голову спросить об этом.

## 38

«Я не готов».

Эта мысль изводила Кадена, словно обрывок глупой мелодии, крутящийся в голове. «Я не готов». Он сидел на том же стуле, что и три ночи назад, и настоятель, как и тогда, молча сидел за своим столом. В очаге горел неяркий огонь, наполняя комнату запахом дыма и можжевельника и изгоняя из нее холодный горный воздух. Из-за окна до Кадена доносилось блеянье коз, которых Фирум Прумм и Гентер Ленг загоняли в хлев для дойки. Все было по-прежнему, и тем не менее все изменилось. Правда, старый монах пока не начал падать перед ним на колени или называть его «Ваше Сияние» – и Каден был глубоко ему за это благодарен, – однако спокойный взгляд голубых глаз Нина стал по-новому отдаленным, словно настоятель уже распрощался с ним.

– Боюсь, из меня все же не получится хороший монах, – в конце концов начал Каден, слабо рассмеявшись.

– Жизнь длинна, – ответил настоятель, – и наши пути бесчисленны.

Каден покачал головой, снова ощутив всю абсурдность происшествий последнего часа.

– Я не готов.

Ну вот. Он произнес это, и после того как он это произнес, остальные слова хлынули сплошным потоком, словно он вытащил пробку у основания большого бочонка:

– Я так ничему и не научился! Я ничего не знаю! Вы обучали меня быть монахом, а не императором!

Старый монах приподнял бровь, но больше ничем не отреагировал на его вспышку. Неделю назад после подобной тирады Кадену пришлось бы пятикратно обежать Вороний Круг или провести ночь на Когте – и он понял, что был бы рад, если бы настоятель ответил ему, как раньше, резкой отповедью, приказал бы ему перестать строить из себя ребенка и совладать со своими эмоциями, а потом послал бы его таскать воду из черного пруда. «Но императора не пошлешь таскать воду», – подумал Каден. И в самом деле, ответ Нина был спокойным и взвешенным:

– Как я уже объяснял, ты был послан сюда не для того, чтобы стать монахом.

Каден открыл рот, собираясь ответить, и снова закрыл, поняв, что сказать ему нечего. Немного подождав, монах продолжил:

– Я вдвойне сожалею о твоей утрате. Во-первых, потому, что каждый сын должен иметь возможность узнать своего отца – не как ребенок, понимающий, что отец его защищает, но как мужчина мужчину. И однако более насущная моя забота – это беспокойство об империи. Как ты и сказал, Санлитун умер прежде, чем успел завершить твое образование. Он должен был обучить тебя тонкостям политики – тонкостям, о которых мы здесь ничего не знаем. Аннур – самая могущественная империя со времен падения Атмани. От твоих знаний будут зависеть судьбы тысяч, миллионов людей.

– И еще врата, – добавил Каден, выглядывая в окно, словно надеялся найти какой-нибудь выход среди видневшихся снаружи остроконечных горных вершин. – Я ведь так и не достиг ваниате. Я не могу использовать врата.

Настоятель серьезно кивнул.

– Ты близок, очень близок, но это не считается. Если ты попытаешься пройти через кента, не достигнув ваниате…

Он покачал головой и махнул покрытой старческими пятнами рукой, указывая на окружавший их воздух.

– Пустой Бог, – договорил за него Каден.

– Пустой Бог, – подтвердил Нин.

Поколебавшись, Каден задал еще один вопрос:

– А они есть здесь, в монастыре? Кента? Я могу их увидеть?

Настоятель покачал головой.

– Ишшин обычно строили свои крепости рядом с вратами, чтобы их охранять, но в Ашк-лане… мы не знаем, кто заложил эти фундаменты, но кента здесь нет. В противном случае твой отец мог бы навещать тебя. Многие из них были утрачены, но насколько мне известно, в радиусе сотни лиг отсюда нет ни одних кшештримских врат.

– Так значит… что? – спросил Каден. – Я должен возвращаться в Аннур. Это займет несколько месяцев, даже если мы поплывем от Изгиба на корабле. Но по словам Адива, у меня нет нескольких месяцев.

– Ситуация необычная, – отозвался Нин. – И твой отец, и его отец оставались здесь до завершения своего обучения. Возможно, нам удастся убедить Рампури Тана тебя сопровождать.

Каден подавил истерический смешок, но Шьял Нин уловил выражение на его лице.

– Что-то в этой идее тебя беспокоит? – спросил он.

– Я просто представил себе, как буду принимать придворных, по уши закопанный в землю, – ответил Каден. – Моим подданным придется преклоняться передо мной прямо в сортирах, которые я буду чистить!

– Тебе будет нелегко, – согласился настоятель, кивнув лысой головой. – Но тем не менее я не вижу другого выхода.

– А что насчет Акйила? – спросил Каден, впервые вспомнив о своем друге.

Нин приподнял бровь.

– А что с ним?

– Может ли он…

Каден осекся. Одно дело, если делегацию будет сопровождать Рампури Тан. И совсем другое – ожидать, что Акйил вот так запросто возьмет и покинет монастырь. Монахи были свободны приходить и уходить, когда им вздумается, но Акйил все еще был учеником. До тех пор, пока он не закончит обучение, он не покинет Костистых гор.

– Нет, ничего, – буркнул Каден.

– Не стоит так крепко привязываться к вещам, – посоветовал настоятель, и в его голосе было на капельку больше мягкости, чем обычно. – Ты должен быть готов отпустить все: дом, друзей, семью, даже себя самого. Лишь тогда ты будешь свободен.

– Ваниате, – устало проговорил Каден.

Настоятель кивнул.

– Скажите мне одну вещь, – после долгого молчания продолжил Каден. – Вы действительно верите, что кшештрим все еще где-то здесь, таятся, что-то замышляют?

– Я верю тому, что могу видеть, – отозвался настоятель. – Сейчас я наблюдаю, что этим миром правят люди, хорошие или плохие, отчаянные или принципиальные. Я могу быть не прав – Эйе свидетельница, что это будет не в первый раз, – но пока что я не вижу никаких кшештрим.

– Но Тан…

Прежде чем Каден успел закончить фразу, дверь рывком распахнулась, и в комнату широкими шагами вошел Рампури Тан, словно призванный сюда упоминанием своего имени. В одной его руке был кусок пергамента, в другой – странное копье-накцаль. На его лбу набухли капли пота, челюсти были крепко сжаты.

Настоятель поднял голову.

– У нас с Каденом приватный разговор, брат мой, – сурово проговорил он.

– Его придется отложить, – коротко ответил Тан. – Алтафу удалось взглянуть на тварь, которая убивала коз. Там, на нижнем пастбище. Вот, он нарисовал.

Монах шлепнул пергамент на стол и развернул его. Каден попытался понять, что там нарисовано: черные линии исполосовали лист вдоль и поперек, складываясь в хаотическое переплетение конечностей и когтей. То, что изобразил кузнец, было немного похоже на паука – восемь ног, массивный панцирь, сегментированное туловище… Вот только если это могло убивать коз, оно был гораздо больше, чем любой паук.

– Какого оно примерно размера? – спросил настоятель.

– Величиной с большую собаку.

Но размер был не самым главным. Эта тварь словно бы явилась прямиком из недр кошмара; его ноги были словно клинки или лезвия ножниц, безжалостные режущие поверхности, созданные неким жестоким богом специально для того, чтобы кромсать и крушить. Еще хуже были глаза – десятки глаз, стеклянистых сфер цвета пролитой крови, лезущих отовсюду, даже из конечностей, словно пересаженных туда силой какого-то нечестивого кеннинга. За время, проведенное в Ашк-лане, Кадену довелось изучить изображения тысяч разных существ самого необычного вида, таких как речной краб-альбинос или пламенная моль, растений, которые он не сумел бы выдумать, даже если бы думал целый год. Они были причудливыми, но не противоестественными. Если рисунок Алтафа имел какое-то сходство с оригиналом, в этом существе что-то было не так. Что-то было извращено.

– Я никогда не сталкивался ни с чем подобным, – после долгого молчания сказал настоятель, соединяя кончики пальцев и обращая взгляд ко второму монаху.

– Это потому, что они предположительно вымерли несколько тысяч лет назад, – ответил Тан.

– Я так понимаю, что ты знаешь, что это?

– Если я прав, – угрюмо отозвался Тан, – а я очень надеюсь, что это не так… Если я прав, то это ужасная мерзость. Мерзость, которой нет места на земле.

Каден нахмурился. Такие слова, как «мерзость», не входили в обычный хинский лексикон. Они подразумевали ненависть, то есть эмоции.

Тан поморщился, глядя на рисунок, словно пытался смириться с тем, что там видел.

– То, что нарисовал Алтаф, похоже на ак-ханата. – Он указал на зазубренные ноги, на когти. – Создание кшештрим.

Каден сделал резкий вдох.

– Так значит, они действительно по-прежнему здесь, – тихо сказал он.

Никто ему не ответил, и он продолжил:

– Но ведь мы победили! Реммик Железное Сердце убил последнего из кшештрим на полях Аи!

– Возможно, – сказал Тан.

– Возможно, – подтвердил Нин с усталым кивком.

– Но теперь, когда Алтаф увидел эту тварь, – продолжал Каден, – этого «ак-ханата», вы думаете, что кшештрим вернулись?

Это было невозможно; все равно что услышать, что один из молодых богов снова спустился и ходит по земле.

– Трудно сказать, – отозвался Нин. Сейчас он выглядел почти на свой возраст; его глаза под изборожденным морщинами лбом смотрели устало. – Я верю в то, что наблюдаю, но пока я не видел полной картины. Возможно, твой умиал ошибается. Возможно, он и прав; но даже если так, тварь, созданная кшештрим, еще не значит, что сами кшештрим по-прежнему здесь. Определенность – это вещь, которой трудно достичь.

– Определенность невозможна, – прибавил Тан. В его глазах горел тусклый жесткий огонь. – Мир – переменчивое, опасное место. Те, кто дожидается уверенности перед тем, как действовать, почти всегда обнаруживают, что прождали слишком долго.

– Но что это такое? – спросил Каден, возвращая взгляд к рисунку, ужасному и притягательному одновременно.

– Их создали кшештрим, – ответил Тан. – Никто толком не знает как. Бедиса прядет души всех живых существ, вплетает их в существование при их рождении, но ак-ханаты не были рождены. Они были сделаны.

Он помолчал, прежде чем добавить:

– Такое невозможно.

– Сделаны? – переспросил Каден. – Сделаны для чего?

– Чтобы вынюхивать. Выслеживать, – ответил Тан, и его взгляд стал жестким. – Разорять и убивать.

## 39

Каден едва узнал трапезную, когда вошел. Адив назвал грядущее мероприятие «скромным неофициальным ужином» – и действительно, мизран-советник привел с собой в горы всего лишь с полдюжины рабов, но они, вероятно, весь вечер работали не покладая рук. С потолочных балок свисали длинные штандарты цвета слоновой кости, на которых золотым шитьем было изображено восходящее солнце рода Малкенианов. Сюда притащили огромный сай-итский ковер, весь в узорах и завитушках, и разостлали на полу поверх неровных каменных плит. Безыскусные канделябры на стене заменили серебряными светильниками, а на столе, накрытом кружевной скатертью и украшенном узорными серебряными подсвечниками, красовался сервиз баскийского фарфора на шесть персон.

Каден взглянул на пустое кресло слева от себя, настороженно подумав о том, для кого оно предназначено. Еще день назад такой вопрос наполнил бы его воодушевлением, однако странная череда посетителей монастыря не принесла ему ничего хорошего, и сейчас ему бы не хотелось увидеть еще одно незнакомое лицо. Мир за пределами Ашк-лана, всего лишь несколько дней назад казавшийся таким ярким и заманчивым, теперь представлялся ему мрачным местом, полным предательства и смятения, смертей и разочарований.

Тарик Адив сидел по правую сторону стола, слегка подавшись вперед в своем деревянном кресле с прямой спинкой. На глазах мизран-советника по-прежнему была кроваво-красная повязка, хотя Кадену постоянно казалось, что он смотрит прямо на него, словно может видеть сквозь ткань. Мисийя Ут занимал одно из двух сидений напротив – спина прямая, как его двуручный меч, прислоненный к креслу, так, чтобы его можно было легко достать. Насколько знал Каден, Нин с Таном никому не рассказывали об ак-ханате; впрочем, служба эдолийца заключалась в том, чтобы постоянно быть на страже, независимо от ситуации.

Шьял Нин, разумеется, присоединился к ним – Адив едва ли мог не пригласить настоятеля к ужину, хотя, конечно, старый монах в своем потрепанном балахоне выглядел скромно и тускло рядом с массивным эдолийцем, сидевшим сбоку. Каден настоял также на присутствии Рампури Тана – предложение, которое Адив принял с гораздо большей благосклонностью, нежели сам Тан. «Тебе следовало бы учиться, а не пировать», – сказал ему монах.

Остальных монахов вежливо попросили в этот вечер попоститься – Каден был уверен, что его еще настигнет возмездие от Акйила за это требование. Он уже много лет не видел своего друга таким раздражительным; очевидно, с прибытием имперской делегации всплыла на поверхность вся его застарелая враждебность, уже почти погребенная за то время, которое они провели вместе в Ашк-лане. Каден никак не мог сообразить, как бы ему поговорить с Акйилом о своем внезапном возвышении, и это беспокоило его почти так же, как предстоящее расставание с монастырем и возвращение в Аннур.

Сейчас, однако, ему следовало сосредоточиться на том, чтобы сыграть роль императора, не выставив себя при этом ослом, – задача, к которой он совершенно не был уверен, что готов. Он снова посмотрел на пустующее кресло.

– К нам должен присоединиться кто-то еще? – спросил он, стараясь говорить беззаботным тоном.

На лице Адива под повязкой возникла лукавая улыбка.

– Как я уже сказал, Ваше Сияние, мы явились сюда с подарками.

Кадену пришлось напомнить себе, что, хотя для него известие о смерти отца было словно открытая рана, у Адива с Утом, как и у всех в Аннуре, было несколько месяцев, чтобы успеть привыкнуть к этому факту. Несомненно, они давно уже покончили с выражениями скорби; и тем не менее ему было трудно сидеть вместе с другими на праздничном ужине, в то время как его собственная скорбь – по крайней мере, те ее скудные остатки, которые не были изглажены годами хинского обучения, – все еще была столь сильна.

За каждым сиденьем стояло по слуге, и человек, стоявший за креслом Кадена, отодвинул его, опустив глаза к полу. Каден занял свое место с чувством некоторой неловкости. Восемь лет он сидел на жестких скамьях и сам приносил себе похлебку и хлеб из кухни и теперь находил обычаи императорского двора чужими и излишними. Однако теперь он был императором, а от императора ожидают определенного поведения.

Несмотря на свою повязку, Адив, казалось, ничего не упускал, и сейчас в углах его рта играла легкая улыбка. Каден начинал думать, что он не только заметил его неловкость, но и наслаждался ею. По мере того как молчание затягивалось, улыбка министра становилась все шире.

– Было бы неуместным, чтобы император вкушал трапезу в одиночестве, – наконец произнес он, приглашающе разводя руки и затем соединив их с резким хлопком. Двойные деревянные двери в конце трапезной распахнулись.

Каден широко раскрыл глаза. В дверном проеме, наполовину в темноте, наполовину освещенная горевшими в зале светильниками, стояла молодая женщина. Это одно могло быть достаточной причиной, чтобы обратить на нее внимание. В конце концов, общество в Ашк-лане состояло исключительно из монахов, и Каден не покидал его на протяжении восьми лет. Появление Пирр уже вызвало немало взглядов и перешептываний среди учеников, но если бы Акйил увидел это…

Если торговке нельзя было отказать в некоторой грубоватой элегантности, то женщина, стоявшая в дверях, выглядела так, словно явилась прямиком из мечты об изобилии и красоте – мечты, ставшей явью. На ней было длинное платье из сай-итского шелка, красного как артериальная кровь и текучего как вода. Сшивший его портной знал свое дело: покрой превосходно подчеркивал полноту ее груди, изгиб бедер; отдельная полоса ткани обвивала ее шею и была завязана под подбородком затейливым узлом.

Однако еще более поразительной, чем ее одежда, была сама женщина. В Рассветном дворце встречалось немало привлекательных женщин – жены атрепов, знаменитые куртизанки, дюжины жриц и принцесс, – но Каден мог бы поклясться, что никогда не видел никого прекраснее. Волосы, черные как ночь, водопадом струились по ее плечам, окаймляя бледное лицо с полными губами и высокими скулами. Она вполне могла быть одной из неббарим, о которых он читал в детстве, – это было существо невероятной красоты и грации, словно явившееся из сказок, какие рассказывают на ночь. Впрочем, неббарим давно перестали существовать, если вообще когда-либо существовали, а эта женщина была более чем реальна. Каден выбросил детские истории из головы.

Адив склонил голову набок, словно прислушиваясь к воцарившейся в помещении тишине, – все ошеломленно молчали. Спустя несколько мгновений он широко улыбнулся, очевидно удовлетворенный произведенным эффектом, и заговорил:

– Ее зовут Тристе, и узел, завязанный у нее на шее, Вы можете в любой момент развязать. Хотя, – прибавил он, обращая к Кадену свою обескураживающе гладкую повязку, – я бы оставил ее по крайней мере частично упакованной до конца трапезы. Монахи хин славятся своим аскетизмом, но, боюсь, наша застольная беседа может пострадать, если она будет сидеть за столом в том, в чем ее сотворила Бедиса.

Повернувшись к женщине, он повелительно взмахнул рукой.

– Тристе! Подойди ближе, чтобы император смог оценить тебя по достоинству.

Молодая женщина приблизилась, не отрывая взгляда от каменных плит пола, но в ее походке не было ничего от застенчивости – Каден не мог отвести глаз от ее томно покачивающихся бедер. Он поспешно встал, едва не перевернув свое кресло, лишь в последний момент сумев ухватить его за спинку, молча проклиная себя и ругая идиотом. С другого конца зала зрелость тела Тристе заставила его полагать, что она старше него, что это взрослая женщина. Но когда она подошла поближе, он увидел, насколько она молода – ей было самое большее шестнадцать. Каден вскользь подумал, что в очаге, должно быть, разожгли огонь: он потел под своим балахоном так, словно пробегал несколько часов подряд.

– Ты должна поприветствовать императора, Тристе, – сказал Адив. – Будь благодарна, что ты досталась такому великому человеку.

Она медленно подняла голову, и Каден увидел, что ее округлые лиловые глаза наполнены страхом.

– Это великая честь, Ваше Сияние, – произнесла она с легкой дрожью в голосе.

Внезапно его охватило чувство стыда, смешанного с желанием, – стыда за то, что он так жадно пьет у нее на глазах, и стыда за предположение, что она может принадлежать ему, упакованная и доставленная, словно костюм от портного. Он наклонился к ней, чтобы освободить от узла, завязанного на горле, и его окутал аромат ее духов: смесь сандалового дерева и жасмина. Его голова шла кругом.

Он, казалось, несколько минут возился с простейшим узлом, смятенно осознавая, что костяшки его пальцев вжимаются в упругую плоть ее шеи, и чувствуя на своей спине взгляды небольшого кружка собравшихся за столом. Не смея еще раз взглянуть ей в лицо, он не отрываясь смотрел на тонкую витиеватую татуировку вокруг ее шеи, изображавшую ожерелье.

– Ну же! Она не поблагодарит Вас, если Вы заставите ее стоять слишком долго, – подстегнул его Адив.

Даже советник, с этой его треклятой повязкой на глазах, чувствовал его неловкость! А уж что думали о нем Тан с Нином, могла знать только Эйе… У Кадена горело лицо; все его навыки успокоения ума и замедления пульса, наработанные за восемь лет тренировок, покинули его. Одно дело боль, но это… это было нечто совершенно другое. Он подумал, что, наверное, никогда больше не сможет посмотреть Тану в глаза.

В конце концов шелковая лента упала на пол. Каден сделал шаг, чтобы отодвинуть для нее кресло, и обнаружил, что один из рабов уже сделал это. Он сделал неловкий жест, предлагая ей сесть. Адив снова хлопнул в ладоши, излучая благожелательность:

– По его молчанию я понимаю, что император не привык к столь… соблазнительным подаркам. Однако вскоре, Ваше Сияние, такие пустяки, подобающие Вашему высокому положению, станут для Вас привычными.

Каден рискнул взглянуть на остальных гостей. Мисийя Ут сидел в своем кресле, прямой как палка, скрестив руки на груди. Двое монахов смотрели на Кадена с бесстрастными лицами. Он отвел взгляд и в отчаянии снова повернулся к Тристе, лихорадочно раздумывая, что ей сказать. Обычные темы для беседы – то, о чем в монастыре говорили день за днем, вечер за вечером, на протяжении многих лет – вдруг показались ему пресными и бессмысленными. Этой женщине не было дела до уровня таяния снегов на леднике Триури или скалистого льва, замеченного на Вороньем Круге. Он попытался представить, как его отец или мать развлекали гостей среди комфортабельной роскоши Жемчужного зала, вспомнить их свободную манеру держаться, в то время как слуги разливали вино и разносили блюда.

– Тристе, откуда ты родом? – в конце концов спросил он.

У него в голове эти слова звучали как надо, но после того как они вылетели у него изо рта, он тут же почувствовал, насколько они нелепы. Вопрос был одновременно прозаическим и неуклюжим; такой вопрос можно задать купцу или матросу, но это была явно не та вещь, о которой следовало спрашивать прекрасную женщину спустя несколько мгновений после того, как она присоединилась к тебе за столом.

Тристе широко раскрыла глаза, потом собралась что-то ответить. Однако прежде чем она успела сказать хоть слово, вмешался Адив:

– Откуда она родом? – Кажется, вопрос показался советнику забавным. – Возможно, она расскажет Вам об этом сегодня ночью, в постели. Сейчас, однако, время вкушать нашу трапезу!

Тристе вновь сомкнула свои восхитительные уста, и на долю секунды Кадену показалось, что в ее глазах что-то промелькнуло. Сперва он решил, что это ужас – но это был не ужас. Чем бы это ни было, оно ощущалось как нечто более тяжелое, более давнее. Он попытался всмотреться пристальнее, но девушка уже опустила взгляд, в то время как слуги, покинувшие комнату после того, как гости расселись, по команде Адива вновь проскользнули в боковую дверь, внося изящные тарелки с искусно разложенной на них пищей.

Накрыв на стол в трапезной, люди мизрана завладели кухней, где принялись за работу над запасом продуктов, который всю дорогу везли с собой с аннурских рынков. Каден не мог даже отдаленно распознать все эти вкусы и запахи. Здесь было пюре из саранчи и утка под сливовым соусом, какой-то нежнейший сливочный суп, напомнивший ему о южном лете, и лапша с сосисками, настолько горячая, что его бросило в пот. К каждому новому блюду подавали особый вид хлеба или гренок, а между блюдами слуги разносили крошечные серебряные чаши с мятным или лимонным шербетом, или же с горсточкой риса, сбрызнутого сосновой эссенцией, для очистки рта.

С каждым блюдом появлялся новый сорт вина – тонкие белые из прибрежных виноградников Фрипорта и густые, тяжелые красные с равнин, лежащих к северу от Перешейка. Каден старался делать из каждого бокала лишь пару небольших глотков, но поскольку он годами пил только чай и воду из горных ручьев, то быстро ощутил, как хмель ударил ему в голову. А вот Тристе осушала до дна все, что ставили перед ней слуги, так что Каден начал беспокоиться, не станет ли ей плохо. Спустя некоторое время Адив коротким жестом ладони подал служителю знак, чтобы ей больше не наливали.

Когда с круговоротом первых нескольких блюд было покончено, над столом воцарилась тишина, и Каден сделал глубокий вдох, готовясь задать вопрос, не дававший ему покоя еще с тех пор, как эти люди впервые упали перед ним на колени и произнесли древнее приветствие – вопрос, который тогда каким-то образом выскользнул из его памяти.

– Советник, – медленно начал он и затем бросился вперед очертя голову: – Как умер мой отец?

Адив отложил вилку и приподнял голову, но ничего не сказал. Молчание все тянулось и тянулось, и Каден почувствовал, как комната начинает плыть у него перед глазами, словно в приступе головокружения; как если бы он стоял на выступающем краю огромного утеса и смотрел вниз, где на расстоянии бесчисленных саженей волны прибоя разбивались о скалы. Он отвел взгляд от лица Адива и принялся рассматривать стоявшую перед ним тарелку, и лишь тогда министр ответил ему.

– Предательство, – проговорил он голосом, в котором слышался гнев.

Каден кивнул, по-прежнему не отводя взгляда от стола, – внезапно его ужасно заинтересовала зернистая структура дерева, ее замысловатые извивы и слои. Разумеется, было возможно, что Санлитун подавился пищей или упал с лошади, или попросту умер в своей постели, но почему-то Каден знал – возможно, его предупредила мрачная перемена в Уте Ута или же срочность, с которой Адив настаивал на их возвращении в Аннур, – он знал, что его отец умер не естественной смертью.

– Один жрец, – продолжал Адив. – Если быть точным, Верховный жрец Интарры: Уиниан Четвертый, как он себя именует. Мы отбыли из Аннура, не дожидаясь суда, но, без сомнения, к настоящему моменту его голова уже покинула плечи.

Каден рассеянно подобрал с тарелки голубиное крылышко и затем положил его обратно нетронутым. Он отдаленно помнил великолепный храм Интарры, но ничего не знал об этом жреце.

– Почему? – выговорил он после долгой паузы.

Адив пожал плечами.

– Кто может познать сердце убийцы? Вероятнее всего, он ненавидел Вашу семью за ее древнее родство с богиней. Этот человек был землепашцем-выскочкой, обуянным иллюзией собственной значимости. Он открыто проповедовал, что Аннур должен если не прямо управляться, то по меньшей мере прислушиваться к советам жрецов. Ваш отец согласился на тайную встречу с ним, тем самым предоставив мерзавцу возможность совершить злодеяние.

Голова Кадена болела от одной мысли об этом; ему хотелось закрыть лицо руками. Сейчас, однако, было не время для мальчишеской слабости. И в его голове промелькнула безрадостная мысль, что, возможно, у него больше никогда не будет времени ни для мальчишества, ни для слабостей.

– Как в империи приняли его смерть?

– С беспокойством, – ответил Адив. – До тех пор пока Вы находитесь вдалеке от Нетесаного трона, люди будут волноваться о наследнике. А тем временем ургулы, воспользовавшись возможностью, атакуют наши северо-восточные границы.

При этом замечании Ут в первый раз вмешался в беседу.

– Кочевое отребье, – проскрежетал он. – Мы их развеем как мякину.

– Так значит, Аннур ведет войну с ургулами? – спросил Нин, наморщив лоб.

– Война неизбежна, – отозвался Адив. Он развел руками. – Как это ни печально, война неизбежна. Что-то взбудоражило их, какой-то вождь или шаман, который принялся объединять племена. Ходят слухи о его необычайных возможностях. Видимо, он лич.

– Личи смертны, как и любые другие люди, – перебил Ут, выставив подбородок. – Ургулы будут подавлены так же быстро, как они восстали.

– Вы говорите так, словно их будет легко победить, – заметил Тан.

Это были первые слова, произнесенные умиалом Кадена за весь вечер, и когда он повернулся к эдолийцу, Каден был поражен сходством между ними двумя – сходством и в то же время различием. Оба были людьми твердыми, однако у Ута это была твердость обработанного металла, выкованного и закаленного для определенной цели. Тан, со своей стороны, напоминал камень: его твердость была столь же лишенной эмоций и неподатливой, как окружающие их горные утесы и пики.

– Северная армия быстро разберется с ними, – ответил Ут.

Тан сощурился и задумчиво посмотрел на солдата. Если огромные размеры или манера поведения Ута производили на него впечатление, он ничем этого не выказывал.

– Я встречал ургулов, – произнес монах. – Их дети учатся ездить верхом еще до того, как начинают ходить, и даже самый плохой ургульский воин способен попасть человеку стрелой в сердце с пятидесяти шагов, сидя на спине галопирующей лошади.

Ут, фыркнув, взмахом руки отмел его возражение.

– По отдельности они сильны, но у них нет дисциплины. Аннурский же солдат с самого призыва обучается действовать как часть единого боевого подразделения. Он тренируется вместе с другими, ест вместе с ними, спит вместе с ними. Если ему надо облегчиться, его товарищ держит его копье. Если ему нужна женщина, другие сторожат дверь. Вы не видели аннурскую пехоту на позициях. Они движутся – тысячи, десятки тысяч человек – так, как если бы ими управляла одна рука. Ургулы… – он пожал плечами. – Ургулы просто собаки. Злые собаки, опасные собаки, но собаки.

Адив скорбно кивнул.

– Санлитун, благословенны были дни его жизни, никогда не хотел с ними драться. Он даже собирался подписать с ними договор. В степи нет ничего такого, что оправдывало бы расходы на крупную военную кампанию. У ургулов нет городов, нет накопленных богатств, нет пахотной земли, которую можно обложить налогом. Это не более чем кочевой сброд, кучка лошадиных пастухов.

– И тем не менее я слышал, что император планировал двинуть свои силы за Белую реку, – тихим голосом вставил Шьял Нин.

Эдолиец окинул настоятеля тяжелым, недоверчивым взглядом.

– Вы хорошо информированы здесь, в ваших горах на краю света.

Нин пожал плечами.

– Ургулы – наши ближайшие соседи. Когда они отгоняют лошадей на зимние пастбища, они время от времени приходят к нам торговать.

Голос Адива прошуршал гладко, как шелк, который он носил:

– Как я уже сказал, империя предпочла бы оставить этих людей в покое. Однако в последние десять лет они упорно продолжают нападать на наши пограничные укрепления.

– Которые вы построили на их стороне реки, – возразил Тан.

Адив развел руки в примирительном жесте:

– Речь идет о большем, чем аннурские укрепления. Среди этих людей бытует какое-то странное пророчество – обычная бессмыслица насчет восставших спасителей и сброшенного ярма. У любого побежденного народа имеются подобные истории и легенды; в Аннуре они тоже были, во времена тирании крешканских королей. Обычно подобные истории безвредны, но этот их новый вождь взбудоражил ургулов, вдохнул жизнь в старые потухшие угли, и пожалуйста – внезапно они все безумно хотят войны!.. Как это ни печально, их необходимо остановить. То, что там происходит, – это мятеж, даже если они и не являются частью империи; а мятеж порождает мятеж. С периодическими налетами на наши рубежи в тысячах лиг от Аннура мы бы могли смириться. Но что, если Фрипорт вдруг тоже вспомнит о своей древней истории, а вестедам взбредет в голову начать посматривать к югу от Ромсдальских гор, в сторону Эргада или Эренцы? Что, если баскийцы снова решат, что Железное море сможет защитить их от аннурских флотилий? Этого нельзя допустить, особенно в то время, когда мы ведем непрекращающуюся войну с неуловимым Цавейном Кар-амаланом и племенами джунглей на Пояснице!

Советник покачал головой.

– Нет, сопротивление должно быть подавлено, как бы нам ни хотелось оставить их в покое. – Он повернулся к Кадену. – В частности, по этой причине мы должны поторопиться вернуть Вас в Аннур, чтобы Вы могли занять место Вашего отца на Нетесаном троне.

У Кадена путались мысли: частью от вина, частью от головокружительной ответственности, неожиданно обрушившейся на его плечи. Кто такой Цавейн Кар-амалан? Кто такие вестеды? О половине вещей, упоминаемых Адивом, он имел лишь смутное представление, почерпнутое из детских воспоминаний, о другой половине вообще ничего не знал. У него уйдут месяцы – нет, годы! – чтобы наверстать упущенное, чтобы изучить хоть малейшую долю того, что необходимо для эффективного управления империей.

– А что сейчас? – спросил он. – Кто управляет Аннуром со времени смерти моего отца? На ком лежит забота о моей сестре и нуждах империи?

Адив кивнул, словно предвидел этот вопрос.

– Ваша сестра поистине нуждается в заботе. Она весьма сообразительная молодая особа, а согласно последней воле Вашего отца ей был доверен пост главы министерства финансов. Что же до управления Аннуром – сейчас оно находится в руках Рана ил Торньи.

Каден покачал головой. Еще одно имя, которого он никогда не слышал.

– Когда Вы покидали Аннур, ил Торнью только что назначили провинциальным командиром гарнизона в Раалте. Вот почему его имя Вам незнакомо, – подсказал Адив. – Я впервые встретился с ним, когда он был повышен до командующего Северной армией, после чего мы работали бок о бок, после того как Ваш отец утвердил за ним звание кенаранга и вызвал его в Аннур.

«Кенаранг»… Древний титул, берущий начало еще в золотом веке, когда Эридроей правили Атмани из своей столицы на далеком юге, еще до того, как ими овладело безумие и они разрушили все, что имели. Аннурские правители позаимствовали некоторые термины из лексикона Атмани в надежде, что освященные веками имена и титулы придадут их власти ауру древности, которой им так не хватало, когда Териал уй-Малкениан сколачивал империю из обломков республики при помощи одного лишь меча и силы воли. Звание кенаранга было высшим военным постом в империи, ему непосредственно подчинялись генералы четырех армий. Странно, что двое людей, о которых Каден впервые узнал только сейчас – Тарик Адив и Ран ил Торнья, – занимали две высочайшие государственные должности после самого императора.

– Каким образом провинциальный командир Раалте смог стать кенарангом меньше чем за восемь лет? – спросил он.

Его голова по-прежнему болела от попыток собрать все услышанное в единое целое; он смотрел на свои ладони, словно надеясь найти там какую-нибудь подсказку.

– Мисийя может ответить на этот вопрос лучше, чем я, – сказал Адив. – Мое понимание военных дел ограничивается точкой зрения чиновника.

Вначале Каден решил, что Ут так и будет хранить молчание. Затем воин пошевелился в своем кресле, так что стальные пластины его доспехов заскрежетали одна о другую – звук, заставивший Кадена поморщиться. В конце концов Ут заговорил:

– Пока военные от Ниша до Ченнери играли в политику, ил Торнья выигрывал сражения, важные сражения. Ургульские собаки вели себя беспокойно, и Санлитун, благословенны были дни его жизни, быстро осознал, что за подарок преподнесла ему судьба в виде этого провинциального командира. Он повысил Рана ил Торнью до командующего Северной армией и успел с этим назначением как раз вовремя. Через месяц ургульское отребье навалилось на нас несколькими волнами, впервые перейдя Белую реку с военной силой. Когорты из Бреаты и Ниша все еще были в тысяче миль к западу – они там что-то скулили про то, что защищают нас от осмелевшего Фрипорта. – Ут скривил рот в жесткой усмешке. – Если бы Ваш отец позволил мне поступить по-моему, головы каждого из этих капитанов торчали бы на пиках!

Массивный воин, казалось, на несколько мгновений лишился дара речи, настолько он был захвачен своей яростью. Проведя годы среди монахов, Каден почти забыл, каким безобразным может быть гнев. Страсть Ута делала его еще более уродливым, чем помнилось Кадену. Когда эдолиец в конце концов продолжил свою речь, его голос звучал сдавленно и отрывисто:

– Раалте могла выставить не более пяти тысяч пехотинцев и никакой кавалерии. Когда явились ургульские собаки, дивизия ил Торньи была измотана и малочисленна. Любого другого генерала стерли бы в порошок; но кенаранг – не любой генерал. Он разделил свои силы на четыре части – на четыре! – и просто разнес в клочки это отребье! Расставил столбы с головами каждого десятого ургула, независимо от пола, вдоль западного берега реки. – Ут угрюмо хохотнул, словно воспоминание об этом доставило ему удовольствие. – Восточные племена еще не скоро решатся нас снова побеспокоить! После этой победы Ваш отец провозгласил ил Торнью кенарангом. Даже Юварт Фалк не нашелся что возразить. В результате ему хватило здравого смысла покончить с собой.

Это была самая длинная тирада, которую Каден слышал из уст эдолийца с тех пор, как он прибыл в Ашк-лан.

– Ран ил Торнья хороший человек, – добавил Адив после паузы. – Ваш отец ему доверял, и Вам тоже стоит. В настоящее время он исполняет обязанности регента, присматривая за Вашей сестрой и Вашей империей до тех пор, пока Вы не вернетесь.

Внезапно Каден почувствовал ужасную усталость, как будто дюжину раз обежал Вороний Круг с Патером на плечах. Люди, которых он не знал, управляли империей его отца – теперь это была его империя, напомнил он себе, – принимая решения и отдавая приказы, значение которых он едва мог уловить. На протяжении обратного пути, который займет от силы два с небольшим месяца, он должен будет заполнить восьмилетний пробел в своем историческом и политическом образовании, запомнить сотни, а то и тысячи новых имен: атрепов и министров, послов и капитанов пограничных фортов. Если верить тому, что говорили Ут и Адив, империя находилась в отчаянном положении, и, да поможет ему Интарра, именно в его руках окажутся бразды правления, как только он займет этот холодный каменный трон.

Он всем сердцем потянулся к тому безразличному спокойствию, которому восемь лет пытались его научить хинские монахи, к той невозмутимости, которая позволила бы ему увидеть мир незамутненным взором, судить обо всем беспристрастно – но это состояние вновь ускользнуло от него. Он ощущал, как сердце глухо колотится у него в груди, мог проследить мысли, гонявшиеся друг за другом в его уме, словно дикие коты, но не мог контролировать ни то ни другое. Шьял Нин сказал, что он близок к достижению ваниате – и тем не менее сейчас, сидя за этим столом, пытаясь осмыслить прошлое и предугадать будущее, он почти ничем не отличался от того маленького растерянного мальчика, который много лет назад покинул Аннур, чтобы отправиться в неведомый монастырь далеко в горах.

## 40

– Что это была за херня?

Гвенна стояла в боевой позиции напротив Анник – к счастью, их разделял стол, – положив одну руку на поясной нож и выставив палец другой в сторону снайперши.

То, что она дождалась момента, пока все крыло не вернется в свой барак и не закроет за собой дверь, можно было назвать разве что маленьким чудом, так что сейчас у Валина практически не было надежды как-то ее обезвредить. На самом деле он не был уверен, что хочет это делать. Неделями он таился, раздумывал, строил догадки, потом подвергал их сомнению; теперь единственное, чего он хотел, – это правды, Кент ее раздери. Если Анник действительно убила Эми, почти наверняка это означало, что она замешана и в смерти Лин. Если нет – что ж, тогда, может быть, она по крайней мере сможет наконец рассказать, что она делала на Крючке в тот день, когда девушку нашли мертвой. Он был в ярости от подлянки, которую подстроил им Юрл – теперь неизвестно, до каких пор им придется безвылазно сидеть на островах, – однако несмотря на это, было и странное облегчение в мысли о том, что ситуация наконец подходит к какому-то разрешению.

– Эй, полегче! – проворчал он. – Давайте без резких движений.

Он указал на стулья, расставленные вокруг низенького стола.

– Присаживайтесь. Ясно, что Юрл собирается как-то нам досадить; мы все достаточно хорошо его знаем, чтобы это понимать. Поэтому мы должны задать себе некоторые жесткие вопросы – вопросы, на которые лично я хочу услышать ответ. Но это не значит, что мы будем рвать друг друга на куски зубами, словно собаки.

– Кроме зубов, нам почитай что ничего и не оставили, – кисло заметил Лейт, дернув головой в направлении пустых ножен за своей спиной.

– Кроме зубов, мне ничего и не понадобится, если я узнаю, что он солгал! – заявила Гвенна, свирепо оскалившись, словно она готовилась тут же привести свою угрозу в действие.

– Юрл может подождать, – вмешался Талал. – Сперва нам необходимо поговорить между собой.

– Согласен, – сказал Валин. – У нас всех есть вопросы, и мы будем задавать их один за другим. И надеюсь, нам удастся добраться до ответов.

Это последнее замечание было сделано специально для Анник, и, говоря, Валин пристально смотрел на нее. До Пробы он чувствовал себя неуютно под взглядом снайперши, но сейчас, после долгого молчания, она отвела глаза первой. Анник сидела, сгорбившись на своем стуле, и казалась какой-то непривычно маленькой, словно без своего лука она снова сделалась всего лишь ребенком – сердитым, но растерянным.

– Прежде всего, – начал Валин, – и это самое важное…

– Ты действительно убила эту сучку? – прервала его Гвенна, нависая над столом и придвинувшись к Анник так близко, что та, должно быть, чувствовала на своем лице ее дыхание. – Это все, что нам нужно знать.

Пальцы Анник дернулись, но она не подняла головы.

– Нет, – коротко ответила она.

«Если бы только все было так просто, – хмуро подумал Валин. – Если бы можно было задавать людям честные вопросы и получать на них честные ответы».

– Но ты встречалась с ней, – утвердительно сказал Лейт.

Его обычное добродушие испарилось; пилот гневно, жадно подался вперед. «Возможно, – подумал Валин, – Эми все же была для него больше чем просто портовой шлюхой». Лейт на протяжении многих лет посещал на Крючке с десяток девиц, но это еще не значило, что он не питал никаких чувств ни к одной из них.

– Рианна сказала, что ее сестра собиралась встретиться с кем-то из солдат в трактире Менкера в то утро, когда он рухнул, – продолжал пилот. – В то утро, когда ее убили. И кроме тебя, других кеттрал там не было.

– Я встречалась с ней, – с явной неохотой отозвалась Анник. – Но я ее не убивала.

– Но зачем? – требовательно спросил Валин, сдерживая нетерпение и гнев. – Зачем ты с ней встречалась?

Снайперша взглянула в окно, словно по ту сторону тонкого стекла мог найтись какой-то выход. Эмоции сменяли друг друга на ее лице с такой же быстротой, как тучи перед бурей. Она загнана в ловушку, понял Валин, а загнанное животное опасно, непредсказуемо. Его рука потянулась к поясному ножу, и уголком глаза он заметил, что Талал поменял позицию так, чтобы между ним и девушкой оказался стол. С луком Анник наводила ужас, но сейчас она казалась уязвимой, едва ли не обнаженной. Ее взгляд метался от одного лица к другому, словно ища поддержки. Когда она поняла, что поддержки не будет, ее губы напряглись.

– Зачем? – еще раз повторил Валин.

Она открыла рот, пытаясь заговорить, потом закрыла и снова устремила взгляд за окно.

– По той же причине, по которой все с ней встречались. По той же причине, что и Лейт.

– Но… – начала Гвенна, недоуменно тряхнув головой. – Но ты же… А-а.

Подбородок снайперши был выставлен вперед, жесткий и острый. Она упорно молчала.

– Ну хорошо, – примирительно сказал Талал, разводя руками. – Она была шлюхой. Ты платила ей за услуги.

Валин повернулся к Лейту.

– Ты… знал Эми. Ты когда-нибудь слышал что-нибудь такое? О том, что она спит с женщинами?

Пилот медленно покачал головой.

– Вроде бы она всегда была рада нормальному члену…

В одно мгновение Анник развернулась к нему, вытащила нож и приставила к его горлу – никто из них не успел даже шевельнуться. Пилот медленно поднял вверх руки. «Идиот», – выругал себя Валин. Быстрый человек двигается быстро, независимо от того, с каким оружием он имеет дело.

– Ну ладно, – осторожно произнес он. – Хватит. Анник, успокойся, пожалуйста.

– Она не была рада! – прошипела снайперша прямо в ошеломленное лицо Лейта. – Ни твоим деньгам, ни твоему Кентом клятому члену! Просто она была нищая, и ей приходилось брать одно вместе с другим и делать довольное лицо!

Валин никогда не слышал, чтобы Анник произносила столько слов подряд. Ее залила краска гнева, жилы на шее напряглись и выступили под кожей.

– Хорошо, – медленно произнес Лейт, кивая. – Я прошу прощения. Я не знал…

– Ты не знал, потому что тебе, мать твою, было все равно! Когда ты напивался и тебе нужна была дырка, чтобы в нее засунуть, ты переправлялся на Крючок. И тебе было неважно, кто это будет. Ты трахал ее сестру столько же раз, сколько трахал Эми!

Пилот глубоко перевел дух, потом медленно покачал головой – осторожно, стараясь не порезаться об ее нож.

– Мне было не все равно, – сказал он. – Я заботился о ней; может быть, не так, как надо. Заботиться можно по-разному… Я не любил ее, это правда – но это не значит, что она мне не нравилась. Я платил ей за секс, но это не значит, что я обращался с ней грубо. Для тебя она значила больше, чем для меня, теперь я это вижу. Однако поверь, я не меньше твоего хочу найти тех подонков, которые ее убили.

Несколько напряженных секунд снайперша продолжала пристально смотреть на него, затем кивнула, убрала нож обратно в ножны на поясе и опустилась обратно на стул. Талал издал длинный, прерывистый вздох.

– Шаэль под хреном! – буркнула Гвенна. – Вы тут все с ума спятили, мать вашу!

Какое-то время они просто сидели. Анник бесстрастно смотрела в окно. Гвенна выглядела растерянной, теперь, когда ее гнев больше не имел точки приложения. Валин пытался осмыслить новую информацию, увязать ее со всем остальным, что он знал или подозревал. В сотый раз ему захотелось поговорить обо всем этом с Лин – но Лин была мертва. Теперь четверо солдат в этой комнате были его крылом. Он не был уверен, что может им доверять, но точно знал, что не может доверять никому другому.

Лич первым подхватил нить разговора, стремительно катящегося в тартарары:

– У меня есть некоторый опыт в хранении секретов, и я, со своей стороны, верю Анник. Она не могла предвидеть приход Шалиль или обвинение, выдвинутое Юрлом. Эмоции, которые мы сейчас наблюдали, было бы очень трудно подделать.

– А ты кто, профессиональный маскер? – спросила Гвенна. В кои-то веки в ее голосе слышалось больше усталости, чем вызова.

– Я лич, а личи рано обучаются лгать. Или ты учишься, или умираешь. Я могу быть не прав, но я верю тому, что рассказала нам Анник.

Он обвел взглядом остальных, словно предлагая им оспорить его слова. Все молчали, и он двинулся дальше, продолжая говорить тихим, но твердым голосом:

– Но нам по-прежнему необходимо разобраться во всем этом, и мы сделаем это быстрее, если будем работать вместе.

Снайперша, поколебавшись, повернулась лицом к комнате.

– Хорошо, – отрывисто бросила она. – Давайте работать.

Валин поймал взгляд Талала и благодарно кивнул ему, затем повернулся обратно к Анник.

– В то утро тебе удалось повидаться с Эми?

– Да. Мы были вместе около часа. Мы пошли в наше обычное место, в меблированных комнатах через два дома от Менкера.

Смятение и отчаяние, отражавшиеся на ее лице несколькими мгновениями раньше, исчезли, скрывшись, словно мощный поток под коркой зимнего льда. «Возможно, она и не убивала Эми, – подумал Валин про себя, – но она все равно очень опасна».

– Но не в том здании, где мы с Лин ее нашли? – осторожно спросил он.

– Нет. То здание вообще на другой стороне гавани.

– Она не говорила, что собирается делать после того, как вы расстанетесь?

– Зарабатывать деньги, – угрюмо отозвалась Анник. – Там, в порту.

– Торговать собой.

– Именно. И с тех пор я ее больше не видела.

Повисла долгая пауза.

– Ну что ж, – наконец сказал Лейт. – Мы исключили одного подозреваемого, но остается еще несколько сотен других людей, которые могли ее убить. И теперь, когда мы знаем, что это была не Анник, мы даже не можем быть уверены, что это вообще был кто-то из солдат.

Валин молча скрипнул зубами. В истории были и другие детали – следы на запястьях Эми и такие же следы, обнаруженные им на трупе Ха Лин. Его крыло до сих пор ничего об этом не знало, но он не был уверен, что готов делиться этой информацией. После смерти Лин он не доверял никому, лелея свои подозрения в настороженном молчании; он поклялся работать в одиночку до тех пор, пока не выследит убийц – как Лин, так и убийц его отца. Работая один, не советуясь ни с кем, он имел меньше шансов быть преданным. «И почти столько же шансов узнать что-нибудь новое», – угрюмо подумал он. Со смерти Ха Лин он вел эту одиночную войну – и проигрывал в ней.

Ему вспомнилась заключительная глава из «Тактики» Гендрана: «Планируй сколько тебе угодно, но помни: война – это хаос, и в ней всегда наступает момент, когда солдат вынужден положиться на волю случая». Старый командир крыла, должно быть, действительно понял какой-то секрет – по рассказам, он умер в своей постели в возрасте восьмидесяти четырех лет. «Хотя, конечно, никто не пытался стереть всю его Кентом клятую семью с лица земли»… Неважно. Если Валин не сможет найти ответ на хотя бы некоторые из стоявших перед ним вопросов, ему суждено жить и умереть пленником на этом острове, где его готовили к жизни солдата; бессильно сидеть сложа руки, в то время как некая темная клика заговорщиков уничтожит сперва его брата, потом сестру, а потом – если они сочтут, что он все еще достаточно значительная фигура, чтобы с ним возиться, – и самого Валина. И его крыло, вероятно, погибнет вместе с ним; эта мысль не приходила ему на ум прежде. Тот, кто задумал истребить без остатка всю линию Малкенианов, вряд ли будет настолько щепетилен, чтобы остановиться перед убийством еще нескольких людей, в особенности если эти люди знают что-то, чего им не следует знать. Талал и Анник, Гвенна и Лейт – все они были в опасности лишь из-за того, что командование Гнезда назначило их в его крыло. Им грозила смертельная опасность, а они даже не знали всех фактов.

– Я думаю, убийца Эми все же был кем-то из кеттрал, – сказал наконец Валин. – И я думаю, что тот же самый человек захватил Лин в самом разгаре Пробы. Захватил, а потом убил.

Какое-то время они молча смотрели на него: Лейт и Гвенна – недоверчиво, Талал – в замешательстве, Анник – бесстрастно.

– Это были сларны! – сказал Лейт. – Ты сам видел ее раны. После того как вынес ее оттуда.

– Что-то здесь сильно не так, – согласилась Гвенна, – но Ха Лин погибла в этой дыре честной смертью, смертью солдата.

– Возможно, какие-то из этих ран действительно были нанесены сларнами, – ответил Валин, стараясь держать свой гнев в узде, – но бо́льшая часть порезов была сделана острой сталью. И это еще не все. На ее запястьях были отметины, следы от веревки.

– От веревки? – переспросил Талал. – В смысле, ее связали?

Валин мрачно кивнул.

– Лиранской веревкой, вы все знаете этот плотный узор елочкой. Он не похож на тот, что остается от любой другой веревки.

– Какое отношение это имеет к Эми? – спросила Анник напряженно.

– Эми была связана точно такой же веревкой. Мы с Ха Лин нашли ее, мы разрезали эту веревку. Это была одна из причин, по которой мы решили, что ее убийца из кеттрал.

Разговор приостановился: каждый пытался осмыслить новую информацию. Они сидели, уставившись на светильник посередине стола, словно колеблющееся пламя могло подсказать ответ.

– Лиранской веревкой много кто пользуется, – через какое-то время проговорил Лейт.

– Не так уж много кто, – отозвалась Гвенна. – Какой-нибудь обычный портовый громила не стал бы так тратиться только для того, чтобы связать шлюху.

Видимо, только тут она осознала, кто ее слушает, но слово уже слетело с ее губ. Она бросила взгляд на Анник, и ее щеки залила краска.

– Я просто хочу сказать, – упрямо продолжила она, – что Валин прав. Это действительно странно.

– Возвращаясь к Лин, – проговорил Талал, в растерянности качая головой. – Ты уверен насчет этих следов? Мы все были так измочалены после Пробы… У меня самого были десятки порезов, ссадин, царапин…

Он показал на свои руки и лицо.

– Не говоря о том сларне, который цапнул тебя за руку, – согласился Лейт. – Там, внизу, действительно было жестко. Конечно, Лин умела драться, она отлично дралась; тем не менее любой из нас, если бы ему чуть меньше повезло…

Он сделал гримасу.

– Это вполне могло быть и так, Валин. Это могли быть просто сларны.

– Могли быть, – ответил Валин ровным тоном, – но не были. После Пробы я видел множество ран, нанесенных сларнами, и я видел порезы на теле Лин. Они были не такие. Я осмотрел ее запястья как раз перед тем, как ее сожгли, – оба запястья. Может быть, это просто странное совпадение, что на теле Эми обнаружились такие же следы. Но одно мы знаем наверняка: в Дыру спускались только кадеты. Кто-то из кадетов убил Ха Лин, и я готов поставить оба моих клинка против поганой параши, что этот кто-то убил и Эми тоже.

– Пресвятой Хал, – пробормотал Лейт. – Один из наших же кадетов, мать их за ногу… Но кто?

– Не знаю, – ответил Валин. – Но это еще не все.

После того как он открыл им всю правду о смерти Ха Лин, было вполне естественно выложить и все остальное – про эдолийца на корабле, про заговор против его семьи; все без остатка. В их глазах отражалось сияние светильника, их лица пропадали среди теней и вновь проявлялись, в то время как он излагал свою историю. В нее было невозможно поверить; даже он сам, рассказывая, верил с трудом. Заканчивая, Валин почти ждал, что они поднимут его на смех. Но они не смеялись; даже Лейт не отпустил ни одной шуточки.

– Так вот почему ты хотел, чтобы я посмотрела на руины Менкеровой халупы! – воскликнула Гвенна, припечатав ладонью стол. – Ты не просто изображал из себя параноидного принца; кто-то действительно пытался тебя убить!

– Что за халупа? – спросил Талал.

Валин ни разу не видел лича на Крючке. Весьма вероятно, что тот вообще не знал о случившемся.

– Трактир, – ответила ему Анник.

– Сортир, – поправил ее Лейт. – Но я все равно его любил.

– После предупреждения эдолийца то, что случилось у Менкера, показалось мне странным, – согласился Валин. – И поэтому же я заподозрил, что Анник пыталась меня утопить во время тренировки с погружением. К тому же она завязала какой-то непонятный узел…

– Обычный двойной булинь, – отрезала снайперша. – Я тебе уже говорила.

Ее голубые глаза вперились в него холодно и вызывающе.

– Ну хорошо, давай по порядку, – сказала Гвенна, тряхнув головой. – Сперва этот бедолага на корабле говорит тебе, что кто-то из кеттрал пытается тебя убить. Потом обрушивается трактир. Потом тебе кажется, что Анник пытается тебя утопить. Потом Анник стреляет тебе в плечо боевой стрелой.

– Анник в этой истории мелькает повсюду, – заметил Лейт. – Могу поспорить, ты был в восторге, когда ее назначили в твое крыло!

– Я не пыталась его убить, – бесцветным голосом сказала снайперша.

– Я и не говорю, что пыталась, – ответил Лейт, поднимая вверх обе руки. – Но какой-то Кентов ублюдок очень постарался, чтобы это выглядело именно так.

– Юрл! – прорычал Валин. – Наверняка это Юрл. Не будем забывать о причине, по которой мы сидим здесь взаперти без единого клинка или лука на брата.

– Юрл, конечно, падаль и конченый мерзавец, – не согласился Лейт, – но эта затея кажется чересчур умной для его маленькой хорошенькой головки.

Талал нахмурился.

– Однако это он рассказал Шалиль про Анник и Эми. Может быть, он хочет на какое-то время вывести нас из игры?

– И это ему вполне удалось, – заметил Валин. – Но я все равно не вижу здесь никакого смысла. Какое отношение имеют Ха Лин и Эми ко всему остальному – к эдолийцу, ко всему этому Кентом клятому заговору?

– Менкеров трактир, – бесстрастно сказала Анник. – Вот связь.

Валин сделал длинный нетерпеливый выдох.

– Трактир обрушился в то же самое время, когда убили Эми, но большой связи я тут не вижу. Ты сама сказала: чердак, на котором мы ее нашли, находился на другой стороне бухты.

– Сколько раз ты уже был на волосок от смерти? – раздраженно спросила Гвенна.

Валин подумал.

– Менкеров трактир. Погружение. Снайперское состязание. – Он пожал плечами. – Четыре, если считать еще и Пробу.

– Ну хорошо, – начал Талал, подхватывая тему. – Вот тебе и связь: в двух из этих случаев были совершены нападения на женщин, и женщины были убиты. В первый раз это была Эми, в последний – Ха Лин.

– Беда в том, что пятьдесят процентов – это только пятьдесят процентов, – заметил Лейт.

По спине Валина пробежал озноб.

– Семьдесят пять, – мрачно сказал он.

Даже раскрыв все остальное, он собирался оставить избиение Лин в тайне. Это было глупо, иррационально. Она была мертва, ее прах развеян по ветру; рассказать о том, что случилось, не было предательством по отношению к ней; это больше не могло уязвить ее гордость. И тем не менее она стыдилась происшествия на утесах, стыдилась до слез, и он чувствовал, что, рассказав эту историю остальным, он словно каким-то образом нарушит доверие, которое было между ними, выставит ее тайны на всеобщее обозрение. Кроме того, это не казалось ему чем-то значительным – до тех пор, пока они не начали выискивать связи между событиями.

– Юрл с Балендином напали на Ха Лин во время снайперского состязания, того самого, на котором Анник меня ранила. Они заманили ее в ловушку, потом обездвижили, избили до крови, пытались ее сломать. Именно поэтому она была вся в синяках еще до Пробы, а вовсе не из-за какой-то тренировки, как она говорила. Они сказали, что это расплата за то, что она выступила против них на ринге.

Четыре пары глаз вперились в него.

– Вот ведь дерьмоеды, вонючие сучьи ублюдки! – выругалась Гвенна, сжимая и разжимая кулак, словно в нетерпении схватиться за меч.

– Где это произошло? – спросила Анник. Ее голос был спокойным и жестким.

– На Западных Утесах.

– Прямо над полигоном, где проходило состязание, – тихо заметил Талал.

– Здесь есть что-то, – сказал Валин, в смятении тряхнув головой. – Только я не знаю, что.

Он чувствовал, что правда была где-то рядом, на самом пределе досягаемости, словно знакомая мелодия, которую вот-вот услышишь.

– Но каким образом, избив Лин за милю оттуда, они могли заставить Анник стрелять боевыми стрелами? – спросил Лейт.

– Я не стреляла боевыми! – отрезала снайперша. – Стрелы были мои, но наконечники подменили.

Талал вздрогнул.

– Подменили?

– Подменили, – подтвердила Анник. – В четвертый раз я объясняю это Валину. Эти наконечники были не мои. Это были не те стрелы, которыми я стреляла.

– Может, ты просто ошиблась? – предположил Лейт.

Снайперша обдала его ледяным взглядом.

– Я не ошиблась.

– Ну хорошо, но как, во имя Хала, они могли подменить наконечники в полете?

– Я не знаю.

Лич тяжело вздохнул, потом длинно, медленно выдохнул.

– Мне кажется, я знаю. – Он окинул стол перед собой задумчивым взглядом, собираясь с мыслями. – Пресвятой Хал, я вроде бы начинаю понимать…

– Какой-то кеннинг? – спросил Валин, пытаясь уследить за ходом его мысли.

Талал хмуро кивнул.

– Это не Юрл. Это Балендин.

– Вы так и собираетесь продолжать говорить загадками? – поинтересовалась Гвенна. – Или, может быть, просветите и остальных тоже? Попробуйте договаривать фразы до конца, вдруг это поможет.

– Мой колодец – железо, – проговорил Талал, поднимая глаза и оглядывая всех по очереди. – Несколько дней назад я сказал об этом Валину, но поскольку мы одно крыло, вам тоже следует это знать. Железо и сталь.

– Железо? – переспросил Лейт, постукивая пальцем по подбородку. – Звучит не особенно вдохновляюще. Я-то думал, что колодцы – это обязательно кровь младенцев или кипяченая моча, или еще что-нибудь достаточно мерзкое.

Талал пожал плечами.

– Для лича железо – довольно посредственный колодец. С одной стороны, его никогда не бывает достаточно много. С другой – моя сила почти никогда не уходит полностью. Особенно если ты солдат: рядом всегда найдется что-нибудь. – Он глубоко вздохнул. – Но у других личей бывают и более… незаурядные колодцы.

– Вот! Я знал! – воскликнул Лейт, откидываясь на спинку стула с довольным видом. – Кровь младенцев!

– Это как Арим Гуа? Солнечный Властелин, про которого рассказывается в историях? – спросил Валин.

Талал кивнул.

– Если верить легендам, колодцем Арима Гуа был солнечный свет. Как говорят, в течение дня его мощь была устрашающей – он мог возводить города, разбивать целые армии, – но ночью он был почти беспомощен. Именно тогда его и убили.

– Но какое отношение это имеет к стрелам? Или к трактиру? – спросила Гвенна.

– Речь не всегда идет о городах и армиях, – ответил Талал. – Я годами размышлял над тем, чем может быть колодец Балендина. Я видел, как он проделывал такие вещи… страшные вещи. У меня такое никогда бы не получилось, разве что вокруг был бы океан железа. Но в другие разы… ничего не было.

Он покачал головой.

– Мог Балендин подменить наконечник стрелы? – спросил Валин. – Во время полета? На расстоянии мили?

Лич кивнул.

– Он обладает необходимым умением, и если его колодец достаточно глубок, то и силой тоже.

– Умение и сила – это не одно и то же? – озадаченно спросила Гвенна.

– Разумеется. Сила лича, как и физическая сила, – это дар или проклятие, полученные от Бедисы. Иметь глубокий колодец – все равно что иметь большое тело с развитой мускулатурой. Вспомни Гента.

– Предпочла бы не вспоминать! – фыркнула Гвенна.

– Я говорю о том, что сила Гента может быть полезной лишь до определенной степени, если он не будет тренироваться, не будет учиться использовать эту силу. Другой человек, даже меньших размеров, сможет победить его, если будет действовать более искусно. Попадаются личи с невероятной силой, которые так и не понимают, что им с этой силой делать. Они могут с тем же успехом нанести вред самим себе, как и сделать что-либо полезное.

– Но ты не обладаешь невероятной силой, – вставил Валин.

Талал кивнул.

– Все личи в составе кеттрал обучаются и тренируются использовать свою мощь, но мне приходилось работать больше, чем многим другим. Несомненно больше, чем Балендину.

– Когда же мы наконец подойдем к тому, – проговорил Лейт, изображая терпение тоном своего голоса, – когда ты расскажешь нам, что является колодцем этого Шаэлем пристукнутого сукиного сына?

Талал помолчал, затем сокрушенно развел руками.

– Я долго не мог сообразить, потому что кое-кто говорит, что их вообще больше не существует. Во всяком случае, в Гнезде до сих пор почти наверняка не было ни одного. Я думаю, что Балендин – эмоциональный лич.

Он произнес это, выделив последние слова, будто они могли все объяснить, однако Валин лишь недоуменно покачал головой.

– И что это значит? – спросила Анник.

– Он не черпает свою силу из железа, воды или солнечного света, или чего-нибудь такого. Его колодец – это эмоции, эмоции людей.

Какое-то время все пятеро сидели молча, пытаясь осознать услышанное.

– Звучит как полная херня, – наконец сказала Гвенна, хмуря брови.

– К несчастью, это не так, – отозвался Талал. – Эмоциональные личи страшно могущественны и непредсказуемы. Я читал некоторые старые кодексы – те, в которых дается описание известных личей за всю историю Аннура и более древних. Проблема в том, что эмоциональный лич не просто черпает силу из какого-то существующего колодца – ему необходимо сперва создать себе колодец. Чтобы иметь хотя бы какую-то силу, он должен уметь манипулировать людьми.

– Но как Эми и Ха Лин вписываются в эту картину? – спросил Валин.

– Дело не только в них, – ответил Талал. – Балендин работает со всеми, с кем вступает в контакт. Он черпает силу из эмоций, эмоций других людей. В первую очередь из эмоций, направленных на него.

– И вот поэтому, – заключила Гвенна, подчеркивая каждое слово тычком пальца в столешницу, – он и ведет себя все время как конченый ублюдок!

Талал кивнул.

– Колодец во многом определяет то, кем является лич, и это самое пугающее. Привыкнув обладать силой, ты начинаешь нуждаться в ней и готов делать все больше и больше, чтобы завладеть ею. Когда у меня нет железа, я становлюсь… беспокойным, чувствую себя словно обнаженным. Могу только представить, каково бывает Балендину в отсутствие эмоций.

– Но почему бы не попробовать что-то более дружелюбное? – спросил Лейт, поджимая губы. – Завести себе много хороших друзей? Влюбиться как следует парочку раз? Как у моряков, по девчонке в каждом порту, что-нибудь такое?

– Возбуждать в людях ненависть гораздо проще, чем любовь, – сказала Анник. – Быстрее. Надежнее.

Все повернулись, чтобы посмотреть на нее, но она отвернула лицо от светильника. По-видимому, она сказала все, что хотела.

– Анник права, – продолжил Талал, немного помолчав. – Любовь невозможно вызвать по команде, в отличие от ненависти, а лич, лишенный колодца, чувствует себя уязвимым.

Валин потрясенно покачал головой:

– В тот раз на ринге, когда они с Юрлом так хорошо отделали нас с Лин – ведь он дразнил ее все это время, заставлял ее возненавидеть его.

– Эта ненависть была ему нужна, если они хотели победить, – угрюмо кивнул Талал.

В ужасе от услышанного, Валин почувствовал слабость, словно его ударили кулаком в живот.

– Вот почему он мучил Эми, – медленно произнес он. – Ему нужен был ее страх, ее ужас для того, чтобы обрушить трактир. Вот почему они были на чердаке – оттуда открывалась линия прямой видимости на другую сторону бухты.

– Что, это и правда можно сделать? – недоверчиво спросила Гвенна. – Взять и развалить такое большое здание?

– Подумай о том, как сильно боялась Эми, – тяжело проговорил лич. – Он специально все подстроил – темная комната, свисающие с потолка веревки, длинные порезы ножом на ее коже… Специально, чтобы выжать из нее весь страх до последней унции.

– И нападение на Лин, – подхватил Лейт с отвращением. – Пока Юрл избивал и оскорблял ее, Балендин получил возможность высосать из нее гнев и использовать его, чтобы подменить наконечники стрел!

– Это объясняет, почему первые две стрелы прошли мимо, – подтвердила Анник, поджав губы. – Я стреляла точно, но для другого наконечника потребовался бы другой прицел.

– И узлы! – добавил Валин, чувствуя, как у него начинает кружиться голова. – Балендин был на том корабле. Он был одним из тех, кто переваливал меня за борт, и все время не переставал меня подначивать.

– Это возможно, – отозвался Талал. – Чтобы запутать простой узел, вполне достаточно короткой вспышки гнева.

Какое-то время они молча переглядывались в ужасе и потрясении от своего открытия.

– А как насчет Пробы? – наконец спросил Валин. – Насчет Ха Лин? Зачем понадобилась ее смерть?

Он сам слышал, насколько его голос переполнен гневом и болью.

Талал беспомощно развел руками.

– Готов поручиться, что это вообще не имело к тебе никакого отношения. Сам помнишь, каково было там, внизу. Даже я был доведен до предела, а ведь я лучше владею клинками, чем Балендин. И при этом у меня был при себе мой колодец, пускай даже не очень глубокий. Если он хотел выжить, то ему нужна была сила – а значит, нужны были эмоции. Возможно, он планировал это еще тогда, во время нападения на Лин на утесах – захватить ее, разжечь в ней гнев, взять от нее силу, а потом убить.

– Пресвятой Хал! – пробормотала Гвенна. – Мешкент, Ананшаэль и сладчайший пресвятой Хал! А теперь он отбыл с островов…

Эта мысль обрушилась на Валина, словно ведро ледяной воды. Он был так занят мыслями о прошлом, пытаясь понять, что произошло за последние месяцы, что почти забыл, с чего, собственно, они начали. Балендин не просто был на свободе – его больше не было на островах!

– Как сказала Шалиль, кто направил его на это задание? – требовательно спросил он, хлопнув ладонью по столу.

– Какая разница? – отозвался Лейт.

– Кто?

– Она сама направила, – жестко ответила Анник.

По коже Валина ползли мурашки, волны озноба и тошноты накатывали на него огромными головокружительными приступами.

– Так. Нам надо двигать отсюда, – сказал он. – Экипироваться, забрать птицу и двигать.

Талал поднял ладонь, утихомиривая его:

– Ты же слышал, что она сказала. Мы под арестом. Мы не можем покидать острова. Стоит нам хотя бы притронуться к арбалету – все, мы изменники.

– В том-то все и дело! – взорвался Валин. – Это именно то, чего добивался Балендин! Шалиль – командующая операциями в северо-восточном Вашше.

– И что? – непонимающе спросил Лейт. – Что такого в северо-восточном Вашше?

– Ашк-лан! – проревел Валин. – Мой брат, Каден! Император!

## 41

Адив мог сколько угодно шутить насчет разговоров, которые Каден будет вести с Тристе в постели, но теперь, когда ужин был позади, он внезапно обнаружил, что ужасно нервничает. Положение нисколько не улучшало то, что его голова была мутной от вина, и ему определенно не стало легче, когда, выйдя вместе с остальными за порог трапезной, он обнаружил, что все четверо его собеседников выжидающе смотрят на него.

– Ваш павильон ожидает Вас, – провозгласил Адив, сделав широкий жест, как будто эту Кентом клятую штуковину можно было не заметить оттуда, где стоял Каден.

Его покоробило то, что слуги возвели павильон точнехонько посередине главного монастырского двора. Мало того, что ужин, заданный в его честь, лишил монахов их собственной трапезы – теперь ни один из них не мог выглянуть из окошка своей скромной кельи, чтобы не обнаружить у себя под носом эту палатку-переросток, своей избыточной роскошью напоминавшую дворец. Белые шелковые стены павильона, девственно-чистые, словно сотканные день назад, буквально светились в лучах заходящего солнца. Вымпелы на верхушке центрального шеста реяли выше крыши спального корпуса – самого большого здания в Ашк-лане.

«Акйил никогда мне этого не простит», – сокрушенно подумал Каден.

– Достойное прибежище для императора и его прелестной наложницы! – заметил Адив с мелькнувшей на губах тенью его обычной насмешливой улыбки.

Каден, разумеется, знал, как это все устроено. Несмотря на восемь лет, проведенных вдали от Рассветного дворца, он до сих пор помнил отцовских наложниц – больше десятка тихих, изящных женщин, которые скользили по мраморным залам в своих бесшумных атласных туфлях, скромно опустив глаза. Когда он был еще совсем маленьким, как-то раз он спросил об этих женщинах свою мать. Она положила на стол аккуратно намазанный маслом кусок хлеба и какое-то время смотрела на него, плотно сжав губы.

– Это наложницы, – произнесла она наконец.

– Что такое наложницы? – недоуменно спросил он.

– Женщины, которые… доставляют удовольствие мужчине, когда его жена этого не может.

Какое-то время Каден обдумывал эту мысль. Она показалась ему не такой уж плохой, но что-то в поведении матери заставило его насторожиться.

– А у тебя есть наложницы? – спросил он. – Чтобы доставлять тебе удовольствие, когда отца нет дома?

Она рассмеялась, коротко и с горечью:

– Нет. Это только для мужчин.

Каден подумал и над этим тоже.

– Значит, когда-нибудь и у меня будут наложницы? – спросил он.

Мать смотрела на него, не отводя глаз.

– Да, думаю, что будут, Каден.

«Что же, – подумал он, взглянув на Тристе, – очевидно, этот день настал». Те знания, которые не успела дать ему мать, Акйил в свое время более чем восполнил, едва ли не еженощно потчуя Кадена рассказами о роскошных пухлогубых шлюхах Ароматного Квартала. Впрочем, Тристе не была шлюхой, а в историях Акйила не хватало некоторых тонких деталей любовного этикета.

Словно почувствовав замешательство Кадена, настоятель тихо проговорил:

– Разумеется, ты можешь провести эту последнюю ночь в своей келье, привести свои вещи в порядок.

Адив добродушно рассмеялся.

– Какие вещи? Монашеские балахоны? Слуги обидятся, если он не будет спать в павильоне, который они с таким трудом возвели! – Он повернулся к Кадену и заговорил более почтительным тоном: – Ваше Сияние, Вы теперь император. Сегодня или завтра, но Вам придется принять атрибуты Вашей власти вместе с титулом.

Каден перевел взгляд с двоих монахов, облаченных в грубые балахоны, на советника, которому в ближайшие месяцы предстояло стать его правой рукой. Он пожалел, что Нин не сможет сопровождать его до столицы, – несмотря на отсутствие у старого монаха «практических» знаний или политического опыта, Каден был бы рад его спокойной, трезвой мудрости. Впрочем, это желание было ребяческим, и он выбросил его из головы. Ему ничего не оставалось, кроме как глубоко вздохнуть и кивнуть. Адив с Утом, очевидно, расценив это как позволение идти, низко поклонились, приложив пальцы ко лбу.

– Тогда до утра, Ваше Сияние, – сказал ему Адив. – Мисийя будет стоять на страже здесь, во дворе.

Каден с сомнением покачал головой.

– Я жил здесь восемь лет безо всякой охраны.

– Теперь Вы император, Ваше Сияние, – проговорил Адив более напряженным тоном. – Эдолийский гвардеец не может рисковать, оставляя императора на произвол судьбы.

Каден поймал себя на том, что гадает, есть ли у него глаза под повязкой или же они были вырваны. Мысль о зияющих красных глазницах, сочащихся кровью за этим куском материи, заставила его поежиться.

Кивком он выразил свое согласие. В конце концов вокруг по-прежнему околачивались Пирр и Хакин Лакатур. Тан утверждал, что эти двое – не торговцы, что они явились с какой-то зловещей целью. Теперь, когда они знали, где находится Каден и где он будет спать, возможно, было действительно не такой уж плохой идеей поставить кого-нибудь охранять павильон. С тошнотворным ощущением он осознал, что его жизнь в качестве никому не известного монастырского ученика подошла к концу. Чем скорее он примет обременения своего нового статуса, тем будет легче для всех.

К тому же, разумеется, нельзя было забывать и об ак-ханате. Неожиданность, которой явилось для него прибытие аннурцев, скорбь от известия о смерти отца и затем выпитое за ужином вино заставили его на какое-то время забыть об этой твари. Он не мог всерьез беспокоиться из-за монстра, которого никогда не видел и который, по признанию Тана, был стерт с лица земли тысячелетия назад. И тем не менее сейчас, чувствуя на коже холодное дуновение ночного ветра, он ощутил неприятный трепет. Вокруг монастыря бродило нечто – нечто, способное убить человека. До сих пор оно не нападало внутри монастырских стен, но это не значило, что оно не могло этого сделать. Возможно, ему действительно будет спокойнее спать под охраной эдолийца.

Когда Адив с поклонами удалился, к Кадену подошел настоятель.

– Мы поговорим с тобой утром. До тех пор отдыхай и постарайся очистить свой ум.

Тан бросил взгляд на Тристе, которую слегка пошатывало, и, не говоря ни слова, отвернулся.

– До утра! – повторил настоятель мягко.

Двое монахов повернулись и направились по гравийной дорожке к спальному корпусу.

Стремясь оттянуть момент, когда ему придется войти в свое новое обиталище, Каден устремил взгляд к горам, темные массы которых дремали под лунным светом. Снизу, из ущелья, до него доносился шум Белой реки; изредка слышался отдаленный треск и грохот камней, освободившихся из ледяного плена зимы и скатывающихся по крутому склону, чтобы разбиться на тысячи обломков у его подножия. Костистые горы были суровым местом, и все эти восемь лет он с сожалением вспоминал об Аннуре, надеясь, что произойдет что-нибудь такое, после чего его изгнание закончится и он сможет вернуться домой. Низкие, полные сквозняков монастырские строения были для него не больше чем миром, который следовало терпеть, – и он терпел, хотя и не без постоянно тлеющей искорки протеста. Однако теперь, когда действительно наступило время уезжать, Каден обнаружил, что привязался к Ашк-лану значительно больше, чем предполагал. Думая о кипучем хаосе Аннура, переполненных торговцами площадях, улицах, забитых тысячами людей, он вдруг понял, что ему будет не хватать этих холодных ясных ночей, вида восходящего солнца над Львиной Головой на востоке… Он тихо рассмеялся. Пожалуй, он даже станет скучать по забегам на Вороньем Круге, хотя за это и нельзя было поручиться.

Каден, обернувшись, взглянул на центральный двор монастыря. Несколько монахов, склонив головы, не торопясь шли по своим делам, беззвучные, как тени, в своих темных балахонах. Они обращали не больше внимания на внезапно выросший посередине двора огромный шатер, чем на каменистого воробья, роющегося в гальке. Каден понял, что за годы, проведенные здесь, научился уважать этих людей, восхищаться их спокойствием и невозмутимой решимостью.

Его взгляд привлек огонек, колеблющийся в сгущающихся сумерках: Ут обходил павильон, положив одну руку на рукоять своего меча, а в другой высоко держа факел. Внезапный порыв ветра раздул огонь, осветивший южные строения двора, и Каден, вздрогнув, заметил Пирр Лакатур – она стояла у окна гостевых покоев, глядя на него сверху. В глазах торговки не было видно ни веселой развязности, отмечавшей ее поведение сразу после прибытия, ни покорной почтительности, которая появилась после того, как эдолиец едва не снес ей голову. Ее взгляд походил на взгляд кошки, затаившейся возле пруда: спокойный и сосредоточенный. Да, наверное, действительно хорошо, что Ут будет стоять на страже. Интересно, спит ли эдолиец вообще, подумал Каден, и затем решил, что надо будет это выяснить. Он взглянул на Тристе, молча дрожавшую рядом. Пока у него были другие проблемы, которые требовали его внимания.

## 42

Как только Каден отогнул холщовый полог, служивший дверью в павильон, его обдал тонкий аромат благовоний. Слуги постарались над внутренним убранством шатра не меньше, чем над внешним: все здесь сияло, словно возникнув из его детских воспоминаний. Десятки бумажных светильников – красные, золотые, зеленые – отбрасывали на пол причудливые тени, по стенам были развешаны изящные гобелены из Моира, а утоптанную землю покрывали узорчатые тканые ковры.

Впрочем, Каден лишь мельком окинул взглядом все это, его внимание тотчас привлекла широкая кровать, занимавшая бо́льшую часть пространства – кровать, устланная шелками и усыпанная пухлыми подушками. Он поискал глазами стул или скамью, но слуги, поднявшие в горы все эти вещи, очевидно, считали освещение более важным, нежели сиденья. Здесь было некуда податься, некуда повернуться: везде мешалась эта громадная постель. Тристе, едва ступив внутрь, замерла возле входа, а Каден, изо всех сил стараясь выглядеть небрежным, приблизился к ложу и опасливо провел рукой по кашемировым одеялам.

– Ну что же, – проговорил он, – по крайней мере, она большая…

Тристе не ответила.

Каден повернулся, пытаясь вспомнить какую-нибудь из шуточек Хенга, чтобы разрядить напряжение, но все шутливые мысли вылетели у него из головы, когда его взгляд упал на девушку.

Она стояла у входа, дрожа с головы до пят. Платье расплылось пятном на ковре возле ее ног. Под ним на ней ничего не было. Непроизвольно, почти инстинктивно, Каден жадно окинул ее взглядом: стройные ноги, гладкая кожа, полный изгиб грудей. В Аннуре, перед храмом Сьены, стояла мраморная статуя богини – воплощение физического совершенства, апогей человеческого наслаждения. Ему доводилось слышать, как мужчины шутили насчет этой статуи, перечисляя то, что они хотели бы сделать с богиней, если бы остались с ней наедине, и однажды во время прогулки Каден с Валином какое-то время исподволь рассматривали скульптуру, заинтригованные красотой, которую едва могли постичь. Однако по сравнению с Тристе мраморные изгибы и изящные пропорции казались неуклюжими, чуть ли не уродливыми.

Он пытался вспомнить хинские упражнения, на овладение которыми потратил столько лет, упражнения, которые помогли бы ему охладить жар и привнести долю разума в хаос, заполонивший его ум. Безуспешно. Тело Тристе было стройным, даже хрупким, но эта хрупкость манила его, тянула к себе сильнее, чем крепкая веревка, и на протяжении нескольких ударов сердца он боялся себя, боялся того, что может сделать с ней. Он попытался отвести глаза, но это было невозможно, как остановить собственное сердце.

Внезапно, издав короткий гортанный вскрик, Тристе бросилась к нему, движимая, как он вдруг понял, больше вином и страхом, нежели плотским желанием. Она неуклюже врезалась в его грудь, опрокинув его назад, и они рухнули на кровать одним клубком переплетенных конечностей. Каден пытался вырваться, но она цеплялась за него, отчаянно раздирая его балахон.

– Подожди, – молил он, пытаясь успокоить девушку, не привлекая постороннего внимания за эфемерными полотняными стенками павильона. – Постой!

Это лишь еще больше подстегнуло ее неистовство. Каждый год Каден помогал монахам связывать коз для стрижки и забоя – и каждый год он бывал заново ошеломлен силой, скрывавшейся в теле животного, доведенного до состояния паники. Такая же паника владела сейчас Тристе, и за несколько мгновений девушка преодолела его сопротивление, опрокинув его на спину и прижав к кровати, невзирая на его превосходство в размерах и весе. Руки, стиснувшие его запястья, были словно кандалы – настолько же невозможно оказалось разорвать их хватку. «Она сильнее меня!» – подумал Каден удивленно, хотя и не прекращая борьбы. Потом в девушке словно бы что-то сломалось. Она все еще продолжала бороться, но невероятная сила ушла из нее, и Каден в конце концов сумел с ней совладать. Когда он вырвался из ее объятий и посмотрел вниз, то увидел, что в ее лиловых глазах набухли слезы.

– Мы должны! – всхлипывала она. – Мы должны! Должны!

– Что мы должны? – спросил Каден, хотя у него уже были некоторые соображения на этот счет, и быстро добавил: – Мы вовсе не должны ничего делать.

Тристе затрясла головой с такой яростью, что Каден испугался, как бы она себе чего-нибудь не повредила.

– Они мне сказали! – выкрикнула она. – Они сказали, что мы должны!

Каден рывком поднялся, расправил свой балахон и, повернувшись, принялся рассматривать один из роскошных гобеленов, украшавших стену. На нем изображалось сражение, – не сразу понял Каден, – какая-то битва великолепных мужчин и женщин, полуодетых, но вооруженных длинными копьями, с шеренгами врагов в тусклых серых доспехах. Он вложил все свое внимание в изучение хитросплетения нитей, перемежающихся красок и узоров, используя свою сосредоточенность, чтобы успокоить пульс, замедлить дыхание, расслабить… все что только можно. После долгой неловкой паузы он понял, что способен снова посмотреть на Тристе. Она тихо плакала.

– Может быть, они и сказали тебе, что мы должны, – начал он, стараясь вложить в свои слова больше уверенности, чем чувствовал, – но также они сказали мне, что я император, и как император я приказываю тебе надеть на себя что-нибудь.

Таковое применение его императорской власти выглядело не очень внушительно, но надо же было с чего-нибудь начинать. Он рискнул посмотреть через плечо и обнаружил, что Тристе проигнорировала его слова, вместо этого нагишом свернувшись на постели в тесный клубок. «Вот тебе и неоспоримая сила императорского указа», – подумал он про себя.

– Он сказал, что ты сам захочешь, – простонала девушка, обнимая колени руками, так, что ее груди скрылись, зато обнаружились… другие подробности. Каден поспешно отвел взгляд. – Он сказал, если ты не захочешь, то это моя вина! И теперь они ее убьют! Они выгонят ее из храма, и она умрет!

Она задохнулась слезами. Помимо воли Каден повернулся к ней, охваченный любопытством и беспокойством.

– Они убьют кого? – осторожно спросил он. – Кто и кого угрожает убить?

Говоря, он подобрал одно из сложенных одеял, лежавших у подножия кровати, и торопливо накрыл им ее дрожащее тело. Съежившаяся под одеялом, с мокрыми дорожками от слез на щеках, Тристе внезапно превратилась в обычную напуганную девочку, какой она и была.

– Мне ты можешь рассказать, – мягко добавил Каден.

Тристе безнадежно покачала головой, но впервые посмотрела ему в глаза. Ее лицо выражало усталую покорность.

– Мою мать, – ответила она, когда ее всхлипывания затихли настолько, что она смогла говорить. – Тарик сказал, если я не пересплю с тобой, он позаботится о том, чтобы ее выгнали из храма и заставили зарабатывать на жизнь, как зарабатывают обычные шлюхи.

– Из какого храма? – спросил Каден, чувствуя, как смятение внутри него уступает место нарастающему гневу. – Твоя мать – кто она?

Ему вспомнилась насмешливая улыбка Адива за ужином, самодовольство, с которым тот представил ему Тристе в качестве «подарка». Возможно, Санлитун и назначил этого человека на пост мизран-советника, но Каден не собирался оставлять его там надолго, если он так обращается с беззащитными девочками.

– Луетта, – сказала Тристе. Содрогания страха оставили ее, сменившись глубокой, неизмеримой скорбью. – Так ее зовут. Она лейна.

Каден посмотрел на нее. Лейнами звали верховных жриц Сьены, это были женщины, которых с детства обучали искусству наслаждения – во всех его видах. «Благовоспитанные шлюхи с высоким самомнением» – так отзывался о них Акйил, но он был прав лишь наполовину. Лейны действительно продавали свое искусство за деньги, но они имели не больше общего со шлюхами из Ароматного Квартала, чем грошовый торговец рыбой – с вестедскими купцами из Фрипорта.

Лейны были религиозным орденом. Как и хин, они делили свое время между обучением, практикой и молитвами, но им показалось бы смешным хинское стремление к нескончаемой строгости ваниате. Жрицы Сьены полностью посвящали себя удовольствиям. Они проводили дни и ночи в изучении танцев, тонких вин… и других, еще более соблазнительных искусств. Богатейшие люди города платили огромные деньги за то, чтобы провести в компании лейны хотя бы одну ночь – настолько огромные, что храм Сьены в Аннуре мог похвастаться не меньшим количеством золота, мрамора и шелка, нежели сам Рассветный дворец.

Однако невзирая на богатства, которыми их осыпали, лейны были преданы только богине, которой они служили, а не людям, столь щедро платившим за их внимание. Существовали правила, диктовавшие поведение лейны, определенные ритуалы, традиции, праздники, которые следовало соблюдать и почитать. Мужчина не мог запросто явиться в храм, швырнуть на прилавок мешок со звонкими аннурскими солнцами и потребовать, чтобы его обслужили. Так это не работало, по крайней мере если верить историям, которые слышал Каден. Даже императоры должны были относиться с почтением к служанкам богини.

– Адив не может этого сделать, – сказал он. – Он, может быть, и мизран-советник, но он не властен над храмом Сьены.

– Может, – отозвалась Тристе, энергично кивая. – Ты его не знаешь. Он может!

Она села на кровати, плотно прижав одеяло к груди.

– Что ж, я прослежу за тем, чтобы он этого не сделал, – твердо ответил Каден. – Все очень просто. Я позабочусь о том, чтобы Луетте – твоей матери – не причинили вреда.

Он произнес это с большой уверенностью, искренне надеясь, что его слова окажутся правдой.

Впервые за все это время на обращенном к нему лице Тристе появилось нечто, напоминающее надежду. Это чувство было глубоко погребено под страхом, недоверием и сомнениями, но оно в ней было. У Кадена потеплело в груди, когда он это увидел.

– Как Адив… отыскал тебя? – медленно спросил он.

Тень пробежала по лицу Тристе, но она ответила с готовностью:

– Я выросла при храме. Всю свою жизнь я жила там.

Плавным движением руки она убрала с шеи прядь черных волос, открыв татуировку в виде ожерелья – по крайней мере, это выглядело как татуировка, хотя Каден никогда не встречал настолько тонкой работы.

– Что это? – спросил он.

– Это значит «рожденная от богини», – ответила Тристе.

Каден покачал головой: он впервые слышал это выражение.

– Моя мать всегда говорит: «Мужчины хотят блаженства без обременений». К нам в храм приходят только богатые люди, и они хорошо платят, но у каждого из них есть имя и владения. У них есть собственные, настоящие дети, о которых они должны заботиться.

Кадену показалось, что он уловил в этих словах нотку горечи, однако девушка продолжала, не опуская глаз:

– Лейны соблюдают меры предосторожности; моя мать показала мне все нужные травы и снадобья… – Она слегка покраснела и поспешно добавила: – Хотя я в них и не нуждалась, она все равно научила меня, просто ради уверенности. Как бы там ни было, даже если ты осторожна, иногда это все равно происходит – иногда лейна зачинает от мужчины и рожает ребенка. Тогда у нее есть выбор: она может либо убить новорожденного, либо отметить его как рожденного от богини.

Она снова дотронулась до татуировки у основания своей шеи, словно желая убедиться, что она еще там.

Каден начинал догадываться, к чему все это ведет; если вдуматься, это казалось вполне логичным.

– Рожденные от богини принадлежат Сьене. Мы никогда не сможем ничем владеть или что-то унаследовать, никогда не сможем претендовать на имена наших отцов. Большинство из нас даже не знают, кто их отцы!

Она раздраженно, по-девчоночьи повела плечами – движение, которое казалось несколько неуместным после деловитого описания политической ситуации, стоящей за ее общественным положением.

– Итак, – мягко, но настойчиво подтолкнул ее Каден, – Адив пришел в храм, чтобы найти… – он чуть было не сказал «подарок», но в последний момент исправился, – …лейну, и ты оказалась той, кого он выбрал.

– Нет. Ну, то есть да. – Тристе прикусила губу. – Но я не лейна. Моя мать никогда не хотела, чтобы я служила богине.

– Но ты ведь была воспитана при храме, – недоуменно сказал Каден.

– Меня воспитывали при храме, потому что больше было негде. Но она всегда говорила, что если я буду старательно учиться и стану настоящей дамой…

Тристе замолчала и опустила глаза на свое одеяло, словно впервые вспомнив про свою наготу, потом упрямо продолжила лишь слегка дрогнувшим голосом:

– Если я научусь вести себя как настоящая дама, то мой отец может взять меня к себе. Не как свою дочь, – поспешила добавить она, словно испугавшись, что Каден может сделать ей выговор за подобную мысль. – Конечно, он никогда не признает меня; но он может приблизить меня к своему двору, может быть, в качестве служанки или кого-нибудь еще.

Кадену это предположение показалось маловероятным. Побочные дети всегда несут в себе опасность, даже если это девочки и даже если у них есть татуировка. У такой прекрасной молодой женщины, как Тристе, наверняка будут десятки ухажеров, и если один из них женится на ней, а потом поймет, что она дочь могущественного вельможи…

– Я изучала в храме низшие искусства, – продолжала она, не зная, о чем он думает, – но мать не хотела, чтобы меня посвящали в высокие таинства.

– Высокие таинства? – заинтересованно переспросил Каден.

Тристе снова порозовела.

– Искусства телесных наслаждений, – объяснила она, опустив глаза. – Все девушки в храме изучают низшие искусства – танцы, пение и все прочее, – но нельзя стать лейной, не проведя годы в изучении высоких таинств. Моя мать говорит: ты можешь петь хоть до хрипоты, но это не то, за что платят мужчины.

– Так ты еще ни разу… не делала… этого? – спросил Каден, втайне проклиная себя за неуклюжесть.

Тристе покачала головой.

– Нет. Моя мать не хотела… Нет.

Она замолкла, уставившись на свои ладони, словно видела их впервые.

Прежде чем она успела добавить что-либо еще, ее прервал шорох, донесшийся с задней стороны шатра. Широко раскрыв глаза, она поднесла палец к губам. Каден кивнул. Возможно, это был просто ветер, однако ему на память моментально пришли Пирр Лакатур и ак-ханат. Мисийя Ут, хотя и был эдолийцем, был всего лишь человеком; он не мог следить за всеми сторонами павильона одновременно.

Каден сделал настойчивый жест, указывая Тристе на ее упавшее платье – ее нагота несомненно делала их обоих более уязвимыми. Пока девушка одевалась, он принялся шарить взглядом вокруг в поисках чего-нибудь, что могло бы сойти за оружие. За пояс его балахона по-прежнему был заткнут короткий нож, но это казалось недостаточным для защиты. Можно было попробовать отбиться одним из шестов, поддерживающих потолок павильона, однако сперва его нужно было выпутать из ткани. На глаза Кадену попался тяжелый позолоченный подсвечник в два пальца толщиной и длиной в пару футов…

Шорох раздался снова, на этот раз сопровождаемый короткими звуками рвущейся ткани. Каден поспешно затушил фитиль, вытащил свечку из гнезда и неуверенно поднял свое импровизированное оружие. Это был не меч, но хороший удар такой штуковиной вполне мог лишить человека сознания. Он заставил себя повернуться в сторону доносившихся звуков.

## 43

Сквозь прореху в ткани блеснула сталь, затем показалось лезвие поясного ножа, производящего медленные пилящие движения, прорезаясь сквозь толстую ткань. Кадену немедленно вспомнились клинки, которые он обнаружил в тайнике Пирр, и он крепче сжал подсвечник, выскальзывавший из его потных ладоней. Кто бы это ни был, он должен будет пролезть в дыру головой вперед, и когда голова окажется внутри шатра, Каден сможет оглушить непрошеного гостя ударом подсвечника по затылку. Он беззвучно передвинулся, встав сбоку от расширяющейся прорези, и обеими руками поднял свое оружие.

В дыру просунулся маленький бритый череп, на мгновение исчез и тут же показался снова, сопровождаемый извивающимся телом.

Каден замахнулся было, но сдержал удар.

– Каден! – горячим шепотом позвал чей-то голос. – Каден, ты должен меня выслушать!

– Патер! – тяжело выдохнул тот. – Что ты здесь делаешь?

Малыш перевел взгляд на Тристе, и на какой-то момент все мысли, очевидно, вылетели из его головы. Впрочем, он тут же вспомнил о своем неотложном деле и повернулся к Кадену.

– Там люди, Каден – с оружием!

Каден медленно выдохнул. Тристе тоже понемногу расслабилась – он только сейчас заметил, что она держит другой подсвечник. Она неуверенно опустила его, не зная, как реагировать на вторжение маленького монашка.

– Это, наверное, эдолийские гвардейцы. Они пришли, чтобы защищать меня, Патер.

– Нет! – настаивал тот. – В горах! Их там полно! Я был на Когте – Хенг застукал меня с морковкой, хотя я должен был поститься, – но мы ведь постились только потому, что ты занял трапезную…

Малыш устремил на Кадена обвиняющий взгляд, но тут же вспомнил о цели своего прихода.

– В общем, я был на Когте, и я услышал их – а я знал, что ты теперь император, и тоже подумал, как и ты, что это просто солдаты, – но потом я начал слушать, что они говорят… они действительно солдаты, но когда я услышал, что они говорили… я все услышал и все запомнил, слово в слово, как наши скучные упражнения, которые мы все время делаем! Один из них сказал: «Прежде чем начинать, убедитесь, что периметр под контролем». А другой сказал: «Не понимаю, почему бы нам просто не убить мальчишку и не покончить с этим». И тогда я испугался – потому что я же не знал, про кого он говорит, – но я продолжал слушать, и тогда первый обозвал второго идиотом, и сказал: «Если бы нам приказали сделать только это, мы могли бы снять ему голову прямо на дворе».

Каден почувствовал, как у него зашевелились волосы на загривке. Он взглянул на Тристе. Ее бледное лицо побелело еще больше; она растерянно качала головой, обхватив себя обеими руками.

– Что они сказали дальше? – спросил Каден срывающимся шепотом.

– Он сказал – это который первый, – сказал, что, если они не обеспечат контроль периметра перед нападением, кто-нибудь из монахов может ускользнуть. «Когда замкнете оцепление, прикончите всех до одного, но не вздумайте начинать до тех пор, пока я не разберусь с мальчишкой!» Так он сказал.

Сердце Кадена грохотало в грудной клетке, и он потратил несколько мгновений, чтобы замедлить пульс. Ему срочно надо было что-то придумать. Тристе, не сводя глаз с Патера, машинально натягивала на груди тонкое, как паутинка, платье.

– Он сказал, они специально притащили этот павильон в такую даль, чтобы точно знать, где его искать, потому что не хотят, чтобы он выскользнул у них между пальцев, когда начнется заварушка, – продолжал тараторить Патер, все еще задыхаясь после бега и подстегиваемый срочностью своей новости. – И тут я понял, что он – это ты! Я чуть с Когтя не упал, так перепугался! Я слез вниз и бежал всю дорогу, но там перед входом стоит здоровенный мужик с мечом, поэтому мне пришлось пролезть сзади… Каден, тебе нужно бежать! Срочно, прямо сейчас!

– Надо рассказать об этом Уту, – ответил Каден, направляясь ко входу.

Патер бросился ему под ноги и обхватил обеими руками за лодыжки, не переставая яростно трясти головой.

– Ты что, Каден! Он на их стороне! Люди в горах – они называли это имя, я точно запомнил! «Этого хочет Ут», «доложитесь Уту»… Он на их стороне! – настойчиво повторил Патер. – Поэтому мне и пришлось пробираться сзади!

Каден постарался собраться с мыслями. Внезапное прибытие имперской делегации, а затем удар от известия о смерти отца вызвали в нем смятение и бурю эмоций, но он приложил все усилия, чтобы их подавить, взять себя в руки и начать играть роль молодого императора. Мисийя Ут, пусть даже изменившийся, был единственной опорой, которая осталась в этом обезумевшем мире, чем-то знакомым, тем, за что Каден мог зацепиться во время своего обратного пути в столицу. И теперь выясняется, что этот человек был послан, чтобы его убить! Дисциплина, которую он столько лет взращивал, грозила испариться быстрее весеннего снега. В своем отчаянии Каден обратился к начальным упражнениям, которыми овладел еще в первые годы своего пребывания среди хин.

«Каждое дыхание – это волна», – сказал он себе, со вдохом визуализируя длинные валы, плещущие на берег залива рядом с Аннуром. «Страх – это песок» – выпуская из себя воздух, он позволил песку вместе со страхом выскользнуть из своего ума, ссыпаясь по длинному галечному пляжу в бездонную пучину моря. Постепенно ему удалось взять свое дыхание, а затем и пульс, под контроль.

– Ну хорошо, – сказал он наконец. – Хорошо. Мы должны предупредить остальных монахов. Сперва надо сказать настоятелю…

Тристе оборвала его:

– Прежде всего мы должны выбраться из этого шатра. Послушай, что он говорит, – сюда они придут в первую очередь!

Ее голос был полон страха, однако за страхом стояло и что-то еще, что-то неожиданно твердое. «Решимость, – понял Каден. – Готовность». За всю ночь Тристе ни разу не выказала этих качеств – ни за ужином, ни позднее, когда они пришли в павильон. Осознав это, он приостановился, однако Патер, энергично кивая в подтверждение ее слов, уже тянул Кадена за балахон в сторону дыры, которую он проделал в задней стенке шатра. Мальчик собрался было пролезть в нее, но Каден удержал его.

– Погоди. Давай я пойду первым. Надо удостовериться, что там безопасно; потом я дам вам знак.

Дыра, проделанная Патером в холщовой ткани, оказалась слишком мала для широких плеч Кадена. Отложив подсвечник, он осторожно потянул за края. Ткань рвалась легко, но раздавшийся резкий звук заставил его сжаться. Патер сказал, что Ут стоит перед входом – что ему слышно оттуда?

Каден подождал, напрягая слух, в любой момент ожидая услышать хруст гравия под сапогами или тупой лязг доспехов… Однако единственным звуком был шум крови у него в ушах. Медленно-медленно он просунул голову в прореху.

Двор был пуст, ночь – спокойна; луна тихо пробиралась своим путем между звездами, отбрасывая под можжевельниками густые тени. Каден прислушался еще раз и затем, сглотнув, вытолкнул себя сквозь дыру. На один ужасный момент, когда ткань обхватила его торс, ему показалось, что он застрял, но сильного рывка оказалось достаточно, чтобы освободиться. Он встал, дрожа на холодном ночном воздухе.

Его охватил стыд. Патер бежал сюда всю дорогу без единой мысли о собственной безопасности, а он, Каден и-Санлитун уй-Малкениан, двадцать четвертый наследник своего рода и император Аннура, может только стоять и бессмысленно пялиться в ночь! Безжалостно, методично он обозначил свой страх, отделил от себя и отложил в сторону. «Страх – это песок, ничего больше», – напомнил он себе. Чувствуя себя несколько увереннее, он просунул голову обратно внутрь шатра.

Тристе и Патер сидели затаившись перед самой дырой и смотрели на него большими глазами. Каден энергично кивнул, и Тристе, ухватив мальчика за шиворот, с неожиданной силой просунула его сквозь отверстие. Патер в мгновение ока протиснулся наружу и съежился в темноте рядом с ним. Каден просунул руку внутрь, чтобы жестом показать девушке, что можно выходить… и застыл. Напротив павильона, вплотную к стене спального корпуса, в тени, что-то шевельнулось.

Он просунул руку еще дальше в отверстие, в отчаянии пытаясь заставить Тристе остаться внутри. Его пальцы коснулись гладкой кожи на ее груди, и она остановилась. Он чувствовал биение ее сердца, колотившегося под грудной клеткой бешеным контрапунктом к его собственному; однако она стояла неподвижно, выжидая, пока Каден вглядывался в темноту.

Тонкая полоска тени обогнула заднюю сторону павильона, и он напрягся, вглядываясь в нее изо всех сил. Патер неподвижно сидел на корточках рядом с ним. Можно было броситься бежать. Они с Патером бегали по этим дорожкам годами, каждый день – никакой солдат в доспехах не имел шансов их догнать. Однако это означало бы бросить Тристе… В одной мгновенной вспышке Каден осознал тонкость всего замысла. Тристе была одновременно и приманкой, и отвлечением. Она была предлогом, чтобы отделить Кадена от остальных монахов, козырной картой, обеспечившей его отсутствие в спальном корпусе, и гарантией, что, когда убийцы придут за ним, его внимание будет отвлечено.

Не факт, что она вообще не участвует в заговоре, – вдруг подумал Каден. Он поспешно призвал сама-ан ее лица, когда она рассказывала свою историю. На нем был виден ужас, сожаление и даже гнев, но никакого умолчания или попыток обмануть. Либо он жестоко просчитался, либо она была такой же жертвой козней Адива, как и он сам, и ему не хотелось даже думать о том, что с ней станет, если они оставят ее здесь.

Пока он мучительно искал другой вариант, силуэт, таившийся среди теней напротив, вырисовался более отчетливо. Каден напряг мышцы – и с облегчением вновь расслабился, узнав плотную фигуру Тана. Его умиал шагнул в пятно лунного света, сделал призывный жест и отступил обратно в тень. Рука Кадена все еще была внутри шатра; он решительно ухватил Тристе за платье и протащил ее в дыру. Как только девушка снова поднялась на ноги, они ринулись через залитое луной пространство, сутулясь, словно опасаясь удара какого-то огромного молота. В тот самый момент, когда они оказались в тени спального корпуса, изнутри каменного здания донесся крик – недоуменный окрик, мгновенно сменившийся воплем ужаса, а затем тишиной.

Каден оглянулся на Патера: малыш, и без того уже уставший после стремительной пробежки от Когтя и к тому же имевший более короткие ноги, не достиг еще и середины двора. Когда сверху раздался проклятый вопль, он упал на землю – темный съежившийся холмик посреди огромного пространства лунного света. Каден внутренне выругал себя за то, что, пускаясь бежать, не взял мальчика за руку свободной рукой.

Немедленно вслед за этим ужасная тишина, воцарившаяся после первого вопля, наполнилась другими криками, доносящимися из спального корпуса. Послышались грубые голоса солдат, перекликающихся между собой и проклинающих свои жертвы; затем люди высыпали на двор, устремляясь ко входу в шатер. Стальные лезвия их обнаженных мечей поблескивали холодной угрозой.

Когда солдаты исчезли, Патер с вожделением посмотрел на пространство, отделявшее его от друзей, затем назад, на тень, отбрасываемую шатром. В животе Кадена словно открылась глубокая дыра.

– Нет! – прошипел он. – Сюда!

Однако Патер уже спешил обратно, к сомнительной безопасности павильона. Каден слышал, как Ут внутри выругался, затем принялся выкрикивать приказы.

– Патер! – снова позвал он, впервые отпустив Тристе, чтобы бежать обратно к мальчику.

Его остановила железная рука Тана, схватившая его за запястье как раз в тот момент, когда Ут проделал двуручным мечом в ткани шатра огромную прорезь и ступил через нее наружу.

Эдолиец посмотрел направо, затем налево. Каден молился, чтобы он не заметил малыша, скорчившегося у самых его ног. «У оленят это ведь получается, – говорил он себе, сам удивляясь всплывающим в мозгу бесполезным знаниям, накопленным за долгие годы. – Олененок не имеет запаха, поэтому, если он остается неподвижным, скалистый лев проходит мимо». Он почти сумел убедить себя, что все обойдется, когда эдолиец взглянул вниз, хмыкнул и одной рукой вздернул вверх свою извивающуюся жертву – было страшно видеть, как мало усилий ему для этого потребовалось. Он поднес острие меча к животу мальчика, и тот прекратил дергаться.

– Где император? – прорычал Ут.

Патер отчаянно затряс головой.

– Дурак, я здесь, чтобы защищать его! – сказал солдат более спокойным, но все тем же жестким тоном.

– Ничего подобного! – выкрикнул Патер. – Вы хотите ему зла! Я сам слышал!

Каден снова попытался вырвать руку из крепкой, как тиски, хватки Тана, выступить вперед, на свет. Чего бы эти люди ни хотели от него, кем бы они ни были, Патер здесь был совершенно ни при чем! Однако прежде чем он успел двинуться, эдолиец быстрым точным движением вонзил меч в тело мальчика, проткнув его насквозь, так, что блестящее окровавленное лезвие вышло у того под лопаткой. Каден мог лишь ошеломленно смотреть.

– Каден, беги! – попытался выкрикнуть Патер, но его голос был ужасно слаб: полузадушенный хрип умирающего животного. Не успели слова слететь с его губ, как он обмяк и склонился вперед, опираясь на клинок.

Казалось, целую вечность Каден не мог шевельнуться. Ужасная сцена вставала перед его внутренним взором снова и снова, пока он не решил, что увиденное изгнало из его ума все остальные мысли.

Небрежно, почти с презрением Ут опустил меч, и обмякшее тело мальчика соскользнуло на землю. Крошечный холмик окровавленной одежды был размером не больше собаки. Неужели Патер действительно был настолько маленьким, настолько бестелесным? «Он казался больше из-за своего голоса, – понял Каден. – Он постоянно говорил».

От этой мысли что-то в нем переломилось – осторожность, благоразумие, страх оказались отброшены, и он с ревом прыгнул на середину двора. Он слышал, как Тан пытается его догнать, но он всегда двигался быстрее своего умиала. Полшага форы – все, что ему было нужно.

Ут повернулся на звук, и Каден увидел холодную, жестокую усмешку, разливающуюся по лицу эдолийца.

– Мы бы все равно прикончили парнишку, – проговорил он, широким круговым движением стряхивая кровь с меча. – Здесь никто не останется в живых.

«Я не обязательно должен его убивать, – подумал Каден. – Главное – его отвлечь, а потом Тан сделает все остальное». Какая-то маленькая часть его мозга подсказывала ему, что он мыслит непоследовательно. Он понятия не имел, следует ли за ним старший монах, не знал, есть ли у того при себе накцаль; он не знал даже, умеет ли тот сражаться.

Кадену было уже все равно. Он почувствовал лишь легкое беспокойство, когда из дыры в холстине появились еще два солдата, в то время как полдюжины других выбежали из-за угла павильона. Увидев фигуру, стремительно несущуюся к ним по каменным плитам двора, они приостановились, затем рассредоточились по обе стороны от своего командира. На кого бы ни напал Каден, остальные могли атаковать его сбоку. Ближайший к нему солдат уже держал наготове свой меч, и Каден неловко поднял подсвечник, чтобы защищаться.

Потом раздался хлюпающий звук, с каким металл впивается в плоть, и солдат рухнул на землю с торчащей из шеи арбалетной стрелой.

Каден не успел даже удивиться, когда двое других упали вслед за первым, хрипя и булькая кровью в горле. Остальные, колеблясь, осторожно отступили на шаг назад. С проклятием Ут оторвал взгляд от Кадена и принялся всматриваться в окружающую темноту в поисках невидимого противника.

Они оба изумленно уставились на Пирр Лакатур, выходящую на монастырский двор.

Прежде всего Каден узнал ножи – те самые, которые он видел в тайнике торговки три ночи назад, длинные, смазанные маслом боевые ножи. Лакатур держала по одному в каждой руке – свободно, словно ей не особенно и хотелось их держать. Куда-то подевались ее самодовольная купеческая развязность, веселая улыбка и несдержанные манеры. Исчезли также раболепство и неуверенность, проявившиеся в ней, когда Ут приставил меч к ее шее день назад. Если Пирр и волновали огромный двуручный меч эдолийца и толпящиеся перед ней солдаты, или же свист арбалетных стрел, падавших градом повсюду вокруг, она ничем этого не выказывала. Она шла среди этой бойни, словно атреп, вступающий в собственную бальную залу, кивая ошеломленным солдатам так, словно они были молодыми дворянчиками с потеющими ладонями, нервничающими перед своим первым танцем.

– Ананшаэль будет доволен, – заметила она, окидывая спокойным взглядом мертвые тела.

В мозгу Кадена всплыли предостерегающие слова Тана: «Эту женщину где-то натренировали подавлять самые фундаментальные функции своего тела». Луна по-прежнему светила над их головами, но ночь, казалось, стала темнее, словно бы сгустилась.

Ут сделал короткий жест, и вперед шагнули двое эдолийцев. Теперь они двигались настороженно. Первый тут же рухнул с арбалетной стрелой в глазнице. Второй, видя павшего товарища, взревел, поднял меч для удара и ринулся на женщину. Однако, несмотря на то, что он был на полголовы выше и, в отличие от нее, облачен в сталь, а не в кожу, Пирр Лакатур не сбилась с шага. Она легко ступила в пространство под его поднятыми руками, на ходу вонзив один из своих ножей солдату под мышку. Эдолиец с коротким хриплым кашлем скорчился на земле, и Пирр обогнула его, все время не отводя взгляда от Ута. На других солдат, поспешивших перехватить ее, она обратила не больше внимания, чем если бы они были летящей по воздуху мякиной.

Воспользовавшись общей суматохой, Тан догнал Кадена и схватил его за предплечье.

– Мы уходим – сейчас! – рявкнул он. – Даже если мне придется оглушить тебя и потом нести на руках!

Захваченный собственным смятением, Каден позволил себя увести, все время оглядываясь через плечо на Пирр.

Все солдаты были уже на земле – одни пали под ударами клинков торговки, другие – под стрелами ее невидимого союзника. Со звериным рыком Ут взмахнул мечом, описывая им ту же широкую, смертоносную дугу, которая едва не снесла голову Пирр накануне. Каден смотрел, не в силах отвести глаза от неотвратимого. Эта странная женщина защищала его, спасла его – и вот теперь она должна будет умереть. Меч рассек воздух – и Пирр попросту… не оказалось на месте. Еще когда Ут напрягал мышцы перед ударом, женщина перекатилась по земле ниже линии атаки, так что клинок эдолийца свистнул по воздуху без всякого вреда для нее. Теперь настала очередь Ута выглядеть удивленным; впрочем, Пирр дала ему на это лишь несколько мгновений.

Ее ножи замелькали в воздухе – выше, ниже, прощупывая, наступая, – настолько быстро, что казалось, будто она держит между пальцами пять или шесть вращающихся клинков вместо двух, которые видел Каден, когда она с таким спокойствием шла между трупов. Ут, однако, двигался быстрее, чем его люди, и к тому же был защищен более прочным доспехом.

Пока двое противников кружили напротив друг друга посреди двора, из тени послышался тихий свист. Каден повернулся и увидел Хакина: в правой руке тот держал арбалет, в левой сжимал руку Тристе. Он был одет в свой обычный камзол и короткие штаны, словно вообще не ложился спать, будто предвидел это внезапное жестокое побоище.

– Беспокойтесь о себе! – прошипел он. – Пирр Лакатур достаточно долго жила в тени Ананшаэля. Она встретится с нами позже, если на то будет воля бога.

Каден ощутил, как напрягся Тан сбоку от него. Он взглянул на монаха и удивился, увидев, что его рот искривлен, как будто умиала охватили какие-то эмоции. Тан хотел что-то сказать, но в этот момент новые солдаты высыпали на площадь, приостановившись при виде своего командира, захваченного поединком.

– Мне нужно найти Акйила, – сказал Каден. – Он в спальном корпусе.

– Спальный корпус кишит эдолийцами, – резко отозвался Хакин.

– Так перебей их! – Каден показал на арбалет в его руке.

– Внутри помещения арбалет бесполезен, – сказал Хакин. – Твой друг или уже мертв, или скоро умрет. Мне хорошо заплатили за то, чтобы ты не разделил его участь.

Каден колебался, но в этот момент Тан сжал его руку своей неумолимой хваткой.

– Быстрее!

Издав бессловесный вопль ярости, Каден повернулся, и они вчетвером вихрем понеслись мимо каменных строений, мимо вопящих людей и громогласных команд, мимо языков огня, лижущих зал для медитаций, – дальше, в ночь.

Они бежали вверх по тропе, ведущей к Вороньему Кругу. Тан держал шаг, невзирая на свои размеры; Тристе и Хакин часто спотыкались на незнакомой, усеянной камнями поверхности. Каден пытался не слушать, что происходит в темноте у него за спиной: грубые выкрики, лязг стали о сталь, вопли людей… Сцена гибели Патера снова и снова вставала перед его глазами; с внезапной слабостью он осознал, что малыш был не единственным, кого убили в эту ночь. Каден вновь услышал голос маленького монашка: «Прикончите всех до одного, так он сказал…» Хакин не сомневался, что все монахи в спальном корпусе уже мертвы, однако Акйил не был обычным монахом. Он был быстр и умен. Еще до того как его привезли в Ашк-лан, он сумел выжить в трущобах Аннура. Конечно, он спал в том же помещении, что и остальные, но, несомненно, он должен был услышать что-то. Если ему удалось избежать немедленной гибели в общей резне, он сможет затеряться среди скал на много дней. Сумел ли он скрыться? Или один из криков, которые слышал Каден, был его предсмертным воплем?.. Каден почувствовал тошноту.

Возле гребня горы, чуть ниже того места, где они должны были перевалить через седловину и оказаться в неглубоком ущелье по ту сторону, Хакин резко остановился. Каден собрался было спросить, в чем дело, но тот яростным взглядом велел ему молчать. Медленно, дюйм за дюймом, он высунул голову за гребень и мгновение спустя с тихим проклятием отступил назад.

– Что там? – прошептал Каден, чувствуя, как у него сжимает горло.

– Люди.

– Ваши?

– Из наших здесь только мы, – прошипел Хакин. – Когда нас посылали, чтобы защитить тебя от убийц, нас забыли предупредить, что убийцы – это целое подразделение личной императорской эдолийской гвардии, Кент бы ее побрал!

– А как насчет этого? – спросила Тристе, указывая на арбалет.

Хакин с отвращением осмотрел оружие.

– Осталась только одна стрела. Я не рассчитывал, что придется столько потратить там, внизу.

Пока они разговаривали, Каден с неприятной слабостью осознал, что звуки побоища у них за спиной затихли. Красные дымные языки пламени лизали ночное небо, отбрасывая движущиеся тени на скалы вокруг. Итак, они перебили монахов и, скорее всего, своих собственных рабов тоже. «Немного же нужно времени, чтобы перебить две сотни человек», – онемело подумал Каден, глядя назад через плечо.

Тан прервал его оцепенение:

– За нами идут по тропе. Сколько человек впереди?

– Четверо, – отозвался Хакин.

– С арбалетом можно считать, что трое, – сказал Тан. – И если ты управляешься с ножом не хуже своей подруги…

– Хуже, – отрезал тот, свирепо глядя на него. – Мы не зря работаем в паре. Она отвечает за близкие дистанции, я разбираюсь с непредвиденными ситуациями, сидя на крыше.

Тан выругался и поднял свой накцаль.

– Впереди нас четверо. Сзади, похоже, около сотни. Ты стреляешь – мы идем. Каден, держи девушку. Оставайтесь сзади.

Смерив монаха тяжелым взглядом, Хакин кивнул.

Их атака длилась, казалось, лишь несколько мгновений. Хакин свалил одного солдата стрелой в глаз, затем они с Таном набросились на оставшихся трех. Копье монаха метнулось, поразив ближайшего к нему противника в шею, Хакин тем временем убил еще одного, отыскав острием ножа уязвимое место, где шлем воина примыкал к латному воротнику.

«Значит, он все-таки умеет обращаться с этим копьем», – отстраненно подумал Каден. Он не очень много знал об искусстве ведения боя – гвардейцы его отца успели рассказать им с Валином только самые основы, прежде чем мальчиков отправили из столицы, – однако Тан двигался с уверенностью и убийственной быстротой, которую было невозможно подделать.

Оставшийся эдолиец, лишившийся смелости со смертью своих товарищей, не решаясь атаковать, отступил назад. По всей видимости, идея героического поединка была ему не очень-то по душе. Он повернул голову, чтобы посмотреть на тропу позади себя, и в этот момент Хакин прыгнул.

Он двигался стремительно, почти так же стремительно, как Пирр. Достаточно быстро, чтобы преодолеть разделявшую их дистанцию и воткнуть нож в прорезь шлема, прямо в мозг солдата – однако не раньше, с ужасом понял Каден, чем тот успел поднять свой клинок. Оба рухнули на землю. Эдолиец умер на месте, все еще сжимая меч, погруженный в живот Хакина. Каден бросился было к ним, однако Тан остановил его, положив ладонь ему на предплечье. Монаху не требовалось времени на то, чтобы отдышаться.

– Он умрет через несколько минут, – проговорил умиал, словно это снимало все вопросы.

Каден вырвал у него руку и повернулся к умирающему.

Тот успел вытащить меч из своего тела и перевернуться на спину. Из глубокой раны потоком лилась кровь. Его лицо было искажено болью, и когда он заговорил, его голос звучал слабо, губы были забрызганы каплями крови и слюны.

– У подножия… Когтя… – еле слышно выговорил он. – Пирр… будет ждать… у поднож…

Он прервался и закашлялся, сотрясаясь всем телом, крепко зажмурив глаза от мучительной боли. Каден хотел придержать ему голову, но Тристе остановила его.

Платье девушки было изорвано, ее губы дрожали, дыхание было тяжелым, однако она не поддалась панике. Если она и не обладала каменной решимостью Тана, по крайней мере ей, очевидно, хватало самообладания держать себя в руках. Мягко, но решительно отодвинув Кадена, она взяла руку умирающего в свою и приложила другую ладонью к его лбу.

– Спасибо за то, что спас нам жизнь, – просто сказала она.

Какое-то время они замерли, словно единая статуя, высеченная в камне горы. Потом, впервые с того времени, как двое торговцев прибыли в монастырь, Каден увидел на лице Хакина улыбку. Судороги, сотрясавшие его тело, затихли.

– Идите, – слабо проговорил он и закрыл глаза. – Я подожду здесь… пока придет бог.

В последний раз сжав его руку, Тристе кивнула и встала. В ее глазах блестели непролитые слезы.

– Больше мы ничего не можем для него сделать, – сказал Тан. – Пойдем.

Они снова бросились бежать, когда Каден внезапно вспомнил о своем подсвечнике – единственном оружии, которое у него было. Он остался всего лишь в нескольких шагах позади, и с колотящимся в груди сердцем Каден повернулся, чтобы его забрать. Конечно, подсвечник едва ли можно было назвать оружием, и он пока ничем не проявил свою ценность, но было бы глупо оставить его позади ради экономии нескольких секунд – секунд, которые вряд ли могли что-либо решить. Каден как раз наклонился, чтобы подобрать окровавленный серебряный стержень, когда до него донеслись какое-то пыхтение и возня. Кто-то приближался, взбираясь с дальней стороны небольшого возвышения всего лишь в нескольких шагах от него. Проклиная себя, Каден схватил подсвечник и развернулся, чтобы ринуться вслед за своими товарищами, но замер, остановленный донесшимся до него голосом:

– Каден! Помоги мне!

Не сводя глаз, он уставился на огромное тело Фирума Прумма, показавшееся из-за гребня. Монах потел и трясся, его балахон был порван на одном плече, кровь из глубокого пореза на лбу заливала его дрожащие щеки. Его грудь вздымалась от усилий, которых стоила ему пробежка вверх по тропе. Каким образом он – именно он! – вырвался из этой мясорубки, Каден не мог даже представить. Все, о чем он думал, – это что Фирум был в опасности из-за него, из-за того, что он каким-то образом навлек на монастырь нашествие солдат, и теперь он должен был найти способ помочь ему.

– Ты можешь бежать? – спросил Каден.

Глаза Фирума расширились еще больше, словно сама мысль о беге наводила на него ужас, однако затем он посмотрел назад, где багровое зарево над горящим монастырем бросало отсветы на низкие облака и откуда доносился гул пламени, перемежаемый проклятьями и воплями… Повернувшись к Кадену, он покорно кивнул.

– Хорошо, – сказал Каден, глубоко вздохнув. – Держись за пояс моего балахона. Тебе все равно придется бежать, но если что, я смогу тебя подтащить, особенно на подъемах.

– Спасибо тебе, Каден! – отозвался тот.

Каден смог только кивнуть.

– Двигайтесь уже! – прикрикнул на них Тан. Монах собрался было вернуться к ним, но Каден махнул ему рукой.

– Мы уже идем! – отозвался он.

Не произнеся больше ни слова, все четверо повернулись прочь от призраков умерших и криков еще живых – чтобы пуститься бежать в пустоту ночи.

## 44

«Рассвет должен наступить».

Всю ночь Каден повторял это, словно заклинание, пока они бежали сквозь темноту под луной, бледной, как рыбье брюхо. Тан вел их маленький отряд вверх по предательским сухим руслам, по тесным ущельям, по уступам в шаг шириной, где нависающие скалы, казалось, грозили столкнуть их в бездну. Как и было обещано, Пирр встретила их в нескольких милях от монастыря, у подножия отвесной гранитной скалы, известной как Коготь. Одна сторона ее некогда модной куртки целиком обгорела, а левая рука была до локтя забрызгана кровью, черной и поблескивающей в лунном свете.

– А вы, монахи, здорово умеете бегать! – задыхаясь, вымолвила она, присоединяясь к ним.

Каден сперва удивился, как она вообще может ходить, не говоря уже о том, чтобы бегать, но потом понял, что кровь принадлежала в основном солдатам, погибшим на склонах внизу. Когда из тени выскочили три эдолийца, пытаясь перегородить им дорогу, Пирр убила двоих, даже не сбившись с шага, а третьего столкнул со скалы Тан своим накцалем – солдат с воплем полетел за край уступа. Старый монах казался крепким, словно бык, а торговка – «хотя на самом деле она не торговка», напомнил себе Каден, – двигалась плавно и бесшумно, как тень, отброшенная луной.

«Рассвет должен наступить», – снова повторил Каден, взбираясь по крутому склону и таща за собой Фирума – тот уцепился за его пояс и всю дорогу пыхтел от изнеможения и ужаса. Конечно, это замедляло Кадена, но оставить послушника позади было немыслимо. И без того уже умерло слишком много людей… Каден безжалостно выкинул из головы воспоминание о Патере, подавил мысли о трупах хинских монахов, лежащих на полу своих келий, об Акйиле, прячущемся где-то, быть может, медленно истекающем кровью, – отбросил все, пока не остались лишь мерное вздымание его грудной клетки, жжение в мышцах ног и серая расплывчатая масса окружающих скал.

«Рассвет должен наступить»…

Однако, когда солнце действительно начало всходить и его слабые рыжевато-розовые лучи окрасили небосклон, кошмар не прекратился.

Тан вел их на восток, все время на восток и вверх, вонзаясь все глубже в самое сердце гор. Такое решение имело смысл – лишенная тяжести оружия и доспехов, группа Кадена могла двигаться быстрее, чем эдолийцы. Проблема была в том, что Фирум никак не мог держаться наравне с другими, он еле-еле передвигал свою тушу по каменистой тропе. Всю ночь Тан и Каден по очереди тащили его на буксире (Тристе была слишком хрупкой, чтобы чем-то помочь, а Пирр только рассмеялась при таком предложении). Тучный послушник постоянно спотыкался, бесчисленное количество раз падал и уже дважды увлекал Кадена за собой на землю. Ситуация была совершенно невыносимой, но у них не было другого выбора, поэтому Каден лишь скрипел зубами и продолжал бежать.

Солнце понемногу взбиралось на небосклон, и в воздухе стало теплеть. Каден обливался потом под своим балахоном. Внезапно ущелье, по которому они бежали, закончилось небольшой котловиной, где Пирр резко остановилась. Каден решил, что эдолийцы каким-то образом сумели их обойти и отрезать им путь; он вытянул шею, готовясь увидеть людей в шлемах с обнаженными мечами. Однако никаких солдат не было – лишь сверкающее горное озеро, такое маленькое, что до другого берега можно было добросить камнем, да несколько пятен горной травы. Тропа, если это можно было назвать тропой, огибала озеро и устремлялась прямиком вверх по устрашающе крутому распадку.

– Опять вверх? – утомленно спросил Каден.

– Подожди, – отозвалась Пирр. – Они оставили бо́льшую часть солдат прибираться в монастыре, но я хочу знать, сколько людей нас преследует. Кажется, отсюда можно увидеть участок пути, по которому мы пришли.

– Нельзя, – коротко отозвался Тан, но Каден с Фирумом уже поворачивались, чтобы посмотреть.

Пока Каден пытался разглядеть что-нибудь за рощицей жреческих сосен невдалеке, тучный послушник рядом с ним испустил тихий вздох и тяжело опустился на колени. Каден чуть не застонал. Если у Фирума не осталось сил даже стоять, будет почти невозможно втащить его на ожидавшие впереди крутые склоны.

– Брось! – сказал он, протягивая руку, чтобы ухватить его за балахон. – Тебе будет только тяжелее вставать, если ты сейчас сядешь.

Фирум не отвечал.

Каден повернулся к нему, уже готовя резкую отповедь. Однако когда он потянул послушника за одежду, голова у того упала набок, и Каден с ужасом понял, что с его губ стекает струйка крови, проливаясь алым ручейком на мясистый подбородок.

– Тан! – вскричал он. – Что-то…

Но слова замерли у него на губах: он увидел, как Пирр спокойно вытерла свой клинок о штанину и плавным движением сунула обратно в ножны.

Несколько мгновений никто не двигался. Каден уставился на Пирр, Тристе – на Фирума, а тот уставился в пустоту, и его глаза подергивались стеклянной пленкой. Затем Тан скользнул между Каденом и торговкой, обеими руками подняв накцаль.

– Возвращайся, – проговорил он жестким, бесцветным голосом.

Пирр насмешливо развела руками.

– Разве вы, хин, не считаетесь великими наблюдателями? За последние полдня я спасла Кадену жизнь четыре раза; следовало бы полагать, что мои добрые намерения к настоящему моменту уже должны быть ясны!

– Добрые намерения? – взвилась Тристе. Ее голос дрожал от гнева и недоверия. – Ты убила друга Кадена и теперь ты говоришь о добрых намерениях?

Пирр покачала головой, как будто вела подобные разговоры сотню раз до этого, и все без толку.

– Почему ты убила его? – спросил наконец Каден, чувствуя пустоту в собственном голосе.

– Потому что он убивал тебя! – ответила Пирр. – Он тормозил тебя, высасывал твои силы, увеличивал шансы на то, что эдолийцы нас догонят.

Она шумно вздохнула.

– Знаю, я говорю слишком упрощенно, но спасение твоей жизни и без того оказалось более… интересным занятием, чем я предполагала.

– Мы не слышим эдолийцев уже несколько часов! – воскликнул Каден. – Может быть, они вообще прекратили погоню!

Пирр изумленно раскрыла глаза.

– Ты думаешь, Ут с Адивом проделали тысячу лиг только для того, чтобы сдаться за одну ночь? Конечно, они не бросили свою охоту! И Фирум, да присмотрит Ананшаэль за его жирной душой, тормозил тебя настолько, что они вполне могли тебя поймать. Тогда был бы мертв не только он, но и ты. – Она нахмурилась, словно что-то прикидывая. – И кстати, все остальные тоже. Я подарила ему быструю смерть – без боли, без страха. Всем бы нам так повезло!

– Да кто ты такая? – завопила Тристе, проталкиваясь мимо Тана и наступая на торговку, пока не оказалась в каких-то дюймах от нее, яростно глядя ей в лицо снизу вверх. Пирр была старше и выше ростом, у Пирр были ножи, однако Тристе была неудержима. – Кто ты такая, чтобы решать, кому из людей жить, а кому умереть?

Пирр, казалось, задумалась над вопросом, но за нее ответил Тан:

– Она из Присягнувших Черепу. – Каден почувствовал, как мышцы на его спине и плечах напряглись при звуке этих слов. Монах продолжал голосом, звучавшим словно скрежет напильника по камню: – Она жрица Ананшаэля. Ее божество – Бог Смерти.

Тристе быстро отступила на шаг назад.

– Нет, – медленно сказал Каден, качая головой. Он старался обдумать ситуацию тем способом, которому его обучили. – Нет. Это не имеет смысла. Присягнувшие Черепу только убивают, а она спасла мне жизнь.

– Если она и спасла тебя, то лишь потому, что ей за это хорошо заплатили, – проскрежетал монах. Он повернулся к женщине: – Скажи мне, что я не прав, убийца.

– Нет, ты прав, – спокойно отозвалась Пирр. – И в любое другое время я с радостью провела бы это напоенное солнцем весеннее утро, узнавая новые подробности о своих собратьях по путешествию, но Ут все еще жив.

Она поморщилась, словно признание этого факта вызывало у нее досаду.

– Мне давно не приходилось убивать людей в полном доспехе и, боюсь, я несколько растеряла свои навыки. Если ты не хочешь закончить так же, как Фирум, я бы предложила двигаться дальше.

– Ты с нами не пойдешь, – ответил Тан железным тоном.

Пирр подняла бровь.

– Единственный вопрос в том, пойдешь ли с нами ты. Мне заплатили за то, чтобы вызволить императора. Никто ничего не говорил о жизни пожилого монаха или полураздетой шлюхи. – Взглянув на Тристе, она добавила: – Прошу прощения, разумеется.

– Кто тебе заплатил? – спросил Каден.

– Без понятия, – отозвалась она, пожав плечами. – Клиенты платят Рашшамбару, и Рашшамбар кого-нибудь посылает. Так выходит аккуратнее… Итак, кто идет дальше, а кто умирает?

Тан крепче сжал свой накцаль, и хотя Пирр, казалось, даже не заметила этого, Кадена охватило внезапное неодолимое предчувствие, что вот-вот на его глазах разразится схватка – жестокая, смертельная схватка.

– Мы идем все вместе, – твердо сказал Каден, поглядев в глаза сначала Пирр, потом Тану. – Может быть, она и жрица Ананшаэля, но она на нашей стороне.

Он заставил себя не смотреть на обмякшее тело Фирума, не думать о том, как эта темная сталь пронзала его мягкую плоть. Все его существо кипело от чувства вины и страха; однако если сейчас ему не удастся склонить своего умиала к согласию, то будет убит кто-нибудь еще. «А возможно, убьют нас всех».

– Несколько часов назад имперский посол тоже был на твоей стороне, – прорычал Тан. – Не стоит так спешить, называя людей своими друзьями.

– Я не говорю, что она мой друг, – ответил Каден, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я говорю только, что пока мы можем идти вместе. Когда погоня отстанет, мы решим, что делать дальше.

– Я с ней никуда не пойду, – сказала Тристе. С тех пор как Тан раскрыл настоящее занятие Пирр, Тристе не отрывала от нее взгляда, как если бы та была ядовитой змеей, готовой к броску, и теперь Каден заметил, как побелели костяшки ее пальцев, сжимающих стержень подсвечника. – Я лучше пойду одна, чем в компании Присягнувшей Черепу!

Пирр помахала перед ней ножом.

– Очевидно, я выразилась не настолько ясно, как мне казалось. Нет такого варианта – чтобы ты «пошла одна». Если ты нас покинешь, тебя схватят и ты расскажешь им, кто я такая, что уменьшит наши шансы на успех. Итак, я повторю еще разок – пожалуйста, постарайся хотя бы сейчас все уяснить: либо ты идешь с нами, либо я отправляю тебя к богу.

Каден схватил Тристе за запястье, боясь, что девушка попытается сбежать.

– А если мы все пойдем с тобой, – осторожно спросил он, – ты не причинишь им вреда?

Пирр простодушно развела руками:

– Ну я же сказала, разве нет? Кроме того, я никогда никому не причиняю вреда. Я только убиваю.

Тан покачал головой.

– Ты не сможешь ничего у нее выторговать; переговоры тут бесполезны. Жрецы Ананшаэля не верны никому, кроме своего кровавого бога. Эта твоя спасительница не имеет ни жалости, ни сострадания.

– Звучит похоже на одну закрытую монашескую секту, с которой я недавно имела несчастье столкнуться, – отозвалась убийца, приподняв бровь.

– Вопрос не в эмоциях, а в том, кому ты предана, – ответил Тан. Он повернулся к Кадену. – Ты видел в этой женщине колебание, когда мы сообщили ей, что ее муж погиб?

– Хакин не был моим мужем, это была просто история для прикрытия, – сказала Пирр. – Но мы не раз работали вместе. Он был честен, по-своему добр, хотя и грубоват, и убийственно владел своим арбалетом. Мне будет не хватать его, монах, но я не собираюсь плакать о нем. Бог приходит за всеми.

Каден набрал в грудь воздуха.

– Твой контракт предписывает тебе меня спасти. Значит, ты не станешь убивать Тана или Тристе, если я тебе скажу не делать этого?

Женщину, казалось, позабавила эта идея.

– Мне заплатили за то, чтобы ты остался жив, а не за то, чтобы я подчинялась твоим приказам! Император, мясник или бродяга – все умирают примерно одинаково, и служители бога не делают между ними различий. – Она помедлила. – Впрочем, монах, похоже, знает эти горы, а девчонка… девчонку, возможно, тоже еще удастся использовать. Я не возражаю, если они присоединятся к нам, по крайней мере сейчас.

Каден повернулся к Тану.

– Помнишь, что всегда говорил Нин? «Истина – это просто прямая линия между двумя точками». Сейчас самая прямая линия для всех нас – держаться вместе и двигаться дальше, вверх по этому распадку.

Тан задумался. Его темные глаза смотрели твердо и непрони-цаемо.

– Вверх, – наконец сказал он, поворачиваясь к тропе.

– Вверх, – повторила Пирр и изумленно покачала головой: – Почему всегда нужно двигаться вверх?

## 45

Валину доводилось в ходе своего обучения бывать среди неприветливых ландшафтов: ледяные Ромсдальские пики к югу от Фрипорта, обжигающие пески пустыни Сегир, ханнские джунгли к северу от Поясницы; но ничто из этого не было столь обширным и устрашающим, как Костистые горы. Название было более чем уместным: белые гранитные осколки вонзались в облака, словно кости самой земли, раздробленные и торчащие вверх, протыкая тонкий слой почвы. Там, где заканчивалась белизна гранита, начиналась белизна снега и льда – ледники и сераки, острые карнизы, окаймляющие высокие гребни, котловины с грязным снегом, питающие белые пенящиеся речки. Они шли без конца, эти горы, один зубчатый гребень за другим, словно вытравленные на застывшем бледно-голубом небе.

У них ушло четыре дня, с часовыми остановками время от времени – на отдых птице, на то, чтобы добраться до южных предгорий. Невзирая на предельную усталость – обычную для кеттрал, полет дался им легче, чем любое из тренировочных заданий. Если бы Валин забыл, что послужило причиной их путешествия, забыл о том, что ждало их впереди, это можно было бы считать приятным тренировочным упражнением в отдаленном уголке мира. Однако это было не упражнение. После того что они сделали, упражнений у них больше не будет.

Изменники – вот кто они теперь. Они сделались ими в тот момент, когда устроили набег на оружейную и затем освободили Суант-ру из кеттральни. Валин был потрясен готовностью своего крыла следовать за ним на север, приняв на себя позор и статус изгоев. В конце концов, если бы они остались на Карше, повинуясь приказу Шалиль, и покорно подчинились кеттральскому правосудию, были шансы, что Анник оправдают. В самом крайнем случае остальные четверо могли бы восстановить свое доброе имя и, найдя себе другого снайпера, продолжать выполнять свои обязанности.

С другой стороны, повиновение и покорность – не те слова, которые первыми приходили на ум при мысли о его крыле. С угрюмой улыбкой Валин осознал, что то же самое упрямство, которое заставляло их то и дело подвергать сомнению его авторитет, видимо, послужило причиной их протеста против несправедливости затеянного Шалиль расследования. Ему вспомнились слова Блохи, спокойные и уверенные: «Мне показалось, из них получится хорошее крыло».

Вот только теперь Блоха был их врагом. Это была отрезвляющая мысль, и она мигом стерла улыбку с лица Валина. За всю историю Гнезда только два крыла когда-либо пытались взбунтоваться – и все кадеты знали, чем это закончилось. Оба были безжалостно выслежены и раздавлены. Командир «Бесшумного падения» сам перерезал себе горло; командира «Тьмы» схватили, пытали и публично казнили посреди плаца на Карше. Уже сейчас, пока Валин и его крыло летели на север, преследуя Юрла, за ними наверняка отправили погоню – ветеранов, профессионалов. Может быть, Фейна. Может быть, Блоху. Разница невелика: если любой из них доберется до Валина прежде, чем он найдет Кадена, схватка, скорее всего, будет короткой и ужасающе неравной.

«Почти прилетели, – напомнил себе Валин, обшаривая взглядом горные вершины на севере. – Ашк-лан уже недалеко, чем бы он ни был».

Гнездо располагало самыми подробными картами в Аннуре, картами настолько детальными, что на них были прорисованы все переулки и сточные канавы десятков городов на обоих континентах. К несчастью, ни у кого не нашлось причины наносить на пергамент обширную горную систему возле северо-восточных рубежей империи. Не считая нескольких шахтерских поселков и горстки ко всему привычных козопасов, Костистые горы были слишком высоки для поселений. С точки зрения военной стратегии на их месте могла бы быть неприступная стена или бескрайний океан – армия не смогла бы преодолеть даже самые низкие перевалы, а что касается громадных хребтов, насколько Валин мог видеть с высоты птичьего полета, они были непроходимы даже для хорошо экипированного путешественника. Горы раскинулись слишком широко и были слишком труднодоступными, чтобы кому-нибудь – будь то аннурцы, антеранцы или ургулы – могло прийти в голову их пересечь. По этой причине, не считая нескольких причудливых завитушек на пергаменте и пятнышка, отмечающего приблизительное расположение Ашк-лана, у него не было почти никакой информации, чтобы найти своего брата.

Когда Суант-ра приблизилась к горным вершинам, Лейт опустился на расстояние нескольких сотен шагов от зубчатых пиков, под самым покровом растущих кучевых облаков, и приступил к выполнению полетного плана, который они обсудили на последней стоянке. Сперва он взбирался в восходящем потоке по неспешной, ленивой спирали, экономя силы Суант-ры, делал несколько кругов, чтобы можно было осмотреть лежащие внизу горы, и затем скользил вниз с дальней стороны хребта в вихре ледяного ветра, грозившего оторвать занемевшие пальцы Валина от когтей птицы.

Ландшафт представлял собой лабиринт ущелий, распадков, каньонов и пенящихся белых потоков – за всю жизнь он не видел ничего более безрадостного и угрюмого. Почти все утро они терпеливо обшаривали территорию квадрат за квадратом, используя стандартную поисковую схему, но не обнаружили ничего крупнее скалистого льва, впрочем весьма впечатляющего. Судя по немногочисленным письмам Кадена, Ашк-лан был не очень велик, не более чем несколько каменных строений, примостившихся на плече горного утеса, и Валин начинал беспокоиться, что они могут пролететь прямо над ним и ничего не заметить. «Это ведь всего лишь кучка Кентом клятых камней, нагроможденных на такие же камни». Порой они видели груды валунов и щебня, настолько похожие на полуразрушенные строения, что Валину не составляло труда поверить, что он может принять настоящие здания за каменную осыпь. Его глаза болели от напряжения, но он продолжал вглядываться вниз, не желая отводить взгляд.

Гвенна висела на когте рядом с ним, внимательно рассматривая землю внизу; ее ярко-рыжие волосы развевались и хлестали ее по лицу. Через какое-то время она наклонилась к нему и прокричала ему в ухо:

– Какая там высота относительно гор?

Валин покачал головой – он не знал.

– А сколько зданий?

Он снова покачал головой, и Гвенна выразительно закатила глаза.

В сотый раз он пожалел, что брат не описывал ему более детально свою жизнь среди хинских монахов. От него приходили письма – короткие записки, прибывавшие с кораблем из Аннура, порой с годовым запозданием, – но то немногое, что Каден писал о своем «обучении», звучало совершенно нелепо и бессмысленно. Судя по всему, монахи проводили свои дни, лепя горшки или рисуя, или просто восхищаясь горным пейзажем. Скользя взглядом по очередной усыпанной щебнем долине, Валин вдруг понял, что, несмотря на все свое беспокойство за брата, он больше не может сказать, что действительно его знает. В детстве они постоянно были вместе, но, как говаривал их отец, на разной почве произрастают разные плоды, а было трудно представить место, более непохожее на Киринские острова, чем эти суровые, безжалостные горные пики. Мальчиком Каден много смеялся, был живым и любознательным – но того мальчика не существовало уже почти десять лет. Вполне могло случиться так, что Валин рисковал своей карьерой, а возможно, даже жизнью, лишь для того, чтобы спасти какого-нибудь идиота или тирана.

Локоть Гвенны воткнулся ему в бок, вырвав его из размышлений. Сгущались сумерки, солнце склонялось к степи на западе, но палец его подрывника указывал на северо-восток. Валин всмотрелся: это выглядело как еще одна выемка в еще одной череде горных вершин. На таком расстоянии мало что можно было разобрать, и уж несомненно нельзя было отличить по оттенку каменные постройки на фоне таких же каменных утесов. Однако, когда он уже был готов отвести взгляд, его внимание привлекла яркая вспышка. «Отблеск заката на стали», – понял Валин и тут же потянул за сигнальные стропы, передавая кодовое послание сидящему наверху пилоту.

Лейт поднял птицу выше самых высоких пиков, над низкими, быстро несущимися облаками, так высоко, что разреженный воздух обжег Валину легкие, а пальцы готовы были примерзнуть к страховочным петлям на когтях Суант-ры. У кеттрал не было разработанной схемы сражения с другими кеттрал, но крыло Валина заранее обсудило этот вопрос. Юрл наверняка будет лететь низко, обшаривая территорию, в точности так же, как это делали они. Валин посчитал углы. Они находились к югу от вспышки и в нескольких милях к западу – возможно, другое крыло заметило такой же блик, но это казалось маловероятным, особенно если люди Юрла были сосредоточены на местности непосредственно под ними.

«Люди как олени: они никогда не смотрят вверх», – писал Гендран.

Лейт направлял Суант-ру все выше и выше, и вот они уже парили среди сгущающейся ночи в тысячах шагов над землей, выше самых высоких гор. Если они обрушатся на врагов сверху, то могут уничтожить все крыло Юрла лишь одной из «звездочек» Гвенны, прикрепленной к стреле – для этого требовалось только, чтобы Анник всадила ее в хвостовое оперение их птицы, после чего оставалось дождаться, пока догорит фитиль. Взглянув на снайпершу, Валин увидел, что она уже наложила стрелу на тетиву своего лука и перегнулась далеко вперед через край когтя, повиснув на страховочных ремнях и вглядываясь вниз в поисках своей цели.

«Возможно даже, что мы прибыли первыми, – подумал Валин, чувствуя, как в нем затеплилась надежда. – Эта штука, которую увидела Гвенна – возможно, это и есть Ашк-лан. Какой-нибудь монах возвращался с полей, положив на плечо мотыгу, и она блестела на солнце».

Однако, когда они приблизились к источнику вспышек, Валин понял, что, чем бы это ни было, это не мог быть Ашк-лан. Поблескивало, по всей видимости, на одной из седловин отдаленного горного хребта, где не было видно никаких строений, даже самых маленьких.

«Никто бы не стал строить на такой высоте, даже эти Шаэлевы монахи. Тут воды натаскать полжизни не хватит».

Но что же в таком случае видела Гвенна? Они уже подлетали к месту, и его пульс участился.

Солдаты, понял он. Около дюжины; они копошились, по всей видимости, разбивая походный лагерь. «Юрл», – подумал он сперва. Но у Юрла было гораздо меньше людей. «Может быть, Шалиль послала не одно крыло?»

Гвенна принялась яростно жестикулировать, и он отмахнулся от нее прежде, чем она почувствовала желание снова двинуть его локтем под ребра.

– Вижу, вижу!

Наконец-то у него появилась конкретная цель. Валин выудил из своего ранца подзорную трубу и направил ее на группу людей внизу. Их фигурки, представлявшиеся муравьями для невооруженного взгляда, мгновенно обрели невероятную детальность и четкость; изображения восходящего солнца на их доспехах были настолько хорошо видны, что их, казалось, можно было потрогать. «Эдолийцы!» – понял он, и на его лице появилась свирепая улыбка. Видимо, узнав о заговоре, Санлитун отправил две группы. Те, что должны были забрать Валина, были перебиты на корабле еще до прибытия на место, но похоже, отряд, отправленный на защиту Кадена, все же сумел пробиться. Валин понятия не имел, что, во имя Эйе, происходит там, внизу, не знал, где находятся Ашк-лан и Каден, но вот что было ясно: он теперь не один в своей борьбе с Юрлом и его крылом. Наверняка эти люди знали расположение Ашк-лана – скорее всего, монастырь был где-то поблизости. Валин и его крыло могли бы полететь вперед, забрать Кадена и ждать прибытия гвардейцев.

А потом он увидел птицу. Птицу Юрла. Она была привязана на небольшом горном лугу в четверти мили от основного лагеря.

– Эти Кентовы ублюдки уже здесь! – прокричала Гвенна ему на ухо, показывая в том же направлении.

Валин мрачно кивнул.

Должно быть, Юрл заметил эдолийцев с воздуха или они заметили его. В любом случае, он быстро сообразил, что игра проиграна и надо садиться по-хорошему. В конце концов эдолийцы на том корабле, плывшем на Карш месяцы назад, не знали в точности, кто стоит за заговором. Эти, скорее всего, были информированы не лучше. Они небось решили, что Юрл прилетел с законным заданием от Гнезда, подумали, что подонок прибыл им на помощь! А он наверняка напичкал их до ушей правдоподобными баснями; может быть, прямо сейчас он помогает им организовывать «спасательную операцию», в ходе которой, несомненно, произойдет трагический несчастный случай и Каден будет убит.

Вот только Юрл, разумеется, считает, что крыло Валина по-прежнему находится на островах. Как писал Гендран: «Нет клинка острее, чем неожиданность».

Седловина располагалась между двумя зазубренными пиками, предоставляя проход между ними и короткую передышку после непроходимых гор. В тени скалистых вершин громоздились высокие сугробы, но середина широкой выемки была чиста от снега. Здесь имелось даже несколько островков полузасохшей травы, торчащей между камнями. К востоку местность резко понижалась – настолько резко, что Валин вообще не был уверен, что в том направлении можно спуститься; но с западной стороны уклон был более плавным, а в четверти мили от седловины поверхность снова выравнивалась на протяжении сотни шагов. Это место было частично защищено от ветра, травяной покров там был более ровным, и именно там Юрл привязал свою птицу.

Эдолийцы устроили в проходе нечто похожее на оборонительную позицию: группы по трое расположились по периметру не очень ровного квадрата. Еще несколько человек собрались в центре, вокруг небольшого костра, на котором готовилась пища – хотя где они здесь нашли топливо, Валин не мог себе представить. Другие расставляли невысокие брезентовые палатки под прикрытием скалистых гребней, в небольших распадках, везде, где можно было спрятаться от ветра. Лагерь выглядел не особенно аккуратно, но эдолийцы едва ли могли ожидать нападения здесь, посреди диких гор, и даже если бы откуда-то действительно появились враги, такая позиция – со склонами в обе стороны – оказалась бы практически неприступной. Солдатам даже не понадобилось бы оружие, достаточно было скатить по склону несколько не самых крупных валунов, и дело было бы сделано.

Юрл также почти не принял мер предосторожности. У Валина ушло всего несколько мгновений, чтобы отыскать его среди солдат, но после того как он его обнаружил, было уже невозможно выпустить из виду эти соломенного цвета волосы, развевающиеся на горном ветру. Даже когда он просто стоял, его поза дышала надменностью. Балендин присоединился к нему в центре лагеря. Лич был вынужден оставить своих псов на Карше, но ястреб по-прежнему сидел на его плече. «Однако это не его колодец, – напомнил себе Валин. – Просто птица».

Лич и командир крыла были заняты разговором с группой эдолийцев. Юрл делал широкие, энергичные жесты обеими руками, в то время как Балендин стоял рядом, неподвижный словно камень. Валину оставалось только гадать, что за очередную ложь плетет этот ублюдок. Анна была с птицей, а Реммель Стар и Герн Эммандрейк заняли позиции с противоположных сторон прохода. Они выглядели несколько более бдительными, чем их эдолийские коллеги, Эммандрейк даже наложил стрелу на тетиву своего лука. Он стрелял не так метко, как Анник, но в цели попадал.

Однако все это было неважно. «Они смотрят вниз, в долину. Все до последнего сукина сына, эти Шаэлевы отродья смотрят вниз!»

Валин свирепо ухмыльнулся и взглянул на Гвенну.

– Настало время отдавать долги!

* * *

Лейт приземлился в вихре бушующих крыльев, и Валин плавно скатился с когтей и поднялся на ноги. Перед ним стоял суровый эдолиец в почти полном доспехе. У Валина ушло несколько мгновений, прежде чем он смог понять, кто это. Лицо было знакомым, но оно, разумеется, изменилось с возрастом, стало тверже… Мисийя Ут! – понял Валин, и в уголках его губ заиграла улыбка. Все лучше и лучше. Ребенком он всегда восхищался командиром Темной Стражи, а Ут, со своей стороны, был добр к нему. Валин подобрался и вытянулся, осознавая, что эдолиец сейчас впервые видит его повзрослевшим.

– Командир Ут, – проговорил он, делая шаг вперед и протягивая руку.

Не отвечая на приветствие, огромный эдолиец отступил назад, сохраняя дистанцию и одновременно вытаскивая из-за спины массивный двуручный меч. Если он и был удивлен, обнаружив Валина здесь, за полтора континента и от Аннура, и от Киринских островов, то ничем не показал этого. Обрадованным он тоже не выглядел.

– Ни шагу дальше, Малкениан. Держи руки перед собой и скажи своим людям бросить оружие.

Валин нахмурился. Он понимал, что Юрл в последние несколько секунд должен был увидеть, как они садятся, – этого было никак не избежать. Он даже предвидел, что тот может успеть в отчаянии что-нибудь наплести. Чего он не предвидел, так это того, что эта ложь так быстро принесет плоды. Лейт, начавший было слезать с птицы, настороженно прищурился и снова забрался в свою сбрую. Эдолийцы, расставлявшие палатки и наблюдавшие за периметром, принялись стекаться к своему командиру, положив руки на рукоятки мечей. Анник и Талал разошлись в разные стороны, чтобы избежать нападения с фланга.

– Бросить оружие? – переспросил Валин, осознавая холодность своего тона, но не делая попыток скрыть ее. – Ни один член моего крыла пока что даже не вытащил клинка. Это ты угрожаешь мне обнаженной сталью – не самый подходящий способ для эдолийца приветствовать брата своего императора!

– Я служу императору.

– Насколько я помню, ты давал клятву служить всему императорскому семейству.

– Лишь тем, кто остался верен императору.

Валин хмыкнул:

– Вижу, Сами Юрл уже поработал с тобой. Тот Мисийя Ут, которого я помню, не стал бы так легко поддаваться на россказни изменника!

– Брось свое оружие, – прорычал тот, – и мы определим, кто здесь лжет.

Прежде чем они продолжили беседу, Гвенна протолкалась вперед, отпихнув Валина. Ее лицо было искажено гневом.

– Я понятия не имею, кто ты такой, эдолиец, – сказала она, тыча в него пальцем, – но должно быть, от расхаживания целый день в этом тяжелом шлеме твои мозги окончательно сварились! Куда подевался Сами Юрл со своим любимчиком-личем? Мы знаем, что они здесь, видели их перед посадкой. Понятно, что они забили твою каменную башку какой-то полной дурью, если ты позволяешь им расхаживать без охраны; однако еще немного – и они успеют запрыгнуть на свою птицу и удрать!

Казалось, она была готова вытащить свои клинки и начать прорубать себе путь. Ут направил острие своего двуручного меча на ее шею.

– Еще один шаг, – гневно сказал он, – и я зарублю тебя.

Гвенна помрачнела, но и не думала отступать. Проблема кеттральского обучения, внезапно понял Валин, состоит в том, что у солдат нет надлежащего почтения к обнаженной стали и превосходящему числу противника, какого можно было бы ожидать от зеленого крыла, средний возраст бойцов которого составляет семнадцать лет. Для кеттрал все остальные, включая эдолийцев, были не более чем любителями. Такую позицию Валин понимал, но сейчас эта позиция могла привести их всех к гибели. Помимо Ута и двоих солдат по бокам от него, их окружало полдюжины стрелков, рассеянных среди скал и уже наложивших стрелы на тетиву. Они все были на одной стороне – со временем он сможет убедить в этом Ута, – но в данный момент все были вымотаны и напряжены. Никто не знает, что успел наплести эдолийцам Юрл перед их прибытием. Слишком велика была вероятность, что кто-нибудь сделает ошибку, а любая ошибка сейчас могла запросто закончиться фатально.

– Назад, Гвенна, – прорычал Валин.

– Но…

– Назад!

Она оскалилась, но повиновалась.

– Оружие, – сказал Ут. – Все оружие на землю, быстро.

Валин колебался. Солдат никогда охотно не расстается со своим оружием, но здесь была нестандартная ситуация. Пока обе стороны в тупиковом положении, им не удастся ни найти Кадена, ни разобраться с Юрлом. Кто-то должен был первым выказать доверие, а в жестких темных глазах Ута Валин не видел никакой уступки.

– Хорошо. Давайте покончим с этим ребусом быстро и безболезненно, – наконец сказал он, взглянув через плечо на свое крыло. – Делайте, как он говорит.

– Мне это не нравится, – заметила Анник. С такой же интонацией она могла бы говорить о пересоленном супе.

– Мне тоже, – сказал Валин. – Но командует здесь Ут. Чем быстрее мы сделаем, как он сказал, тем скорее сможем приступить к своей задаче: найти Кадена и обеспечить его безопасность. Кроме того, – добавил он, пытаясь говорить более легким тоном, – у нас нет выбора, не так ли?

– Я могла бы его пристрелить, – отозвалась Анник.

Она еще даже не подняла свой лук, но солдаты на скалах настороженно зашевелились. Несколько человек дошли до того, что наполовину натянули тетиву – что было ошибкой, если учесть, что она могла натянуть лук и выстрелить быстрее, чем они успели бы найти свою цель. Анник, казалось, ничего не замечала.

– Одна стрела, прямо в глаз. Твой выбор.

– У твоего снайпера, похоже, небольшие проблемы с повиновением, – сказал Ут.

– Это верно, – отозвался Валин, взглянув на нее через плечо. – Ничего, ты уже начинаешь ей нравиться.

– Прикажи ей положить лук или ее саму нашпигуют стрелами.

Анник не впечатлило это предложение.

– По-прежнему твой выбор, командир.

– Положи свой Кентов лук! – рявкнул Валин. – И вы все, бросайте оружие. Все, что мы здесь делаем, – это зря тратим время!

Снайперша пожала плечами и положила свой лук на землю. Остальные последовали ее примеру, однако Валин заметил, что поясные ножи они оставили при себе.

– Пилот тоже, – проскрежетал Ут. – Пусть слезет с птицы, тогда мы поговорим.

– Даже не знаю, – отозвался Лейт. – Вы там, на земле, похоже, не очень-то ладите.

– Слезай с птицы, Лейт! – рявкнул Валин. – Быстро!

Он не сердился на свое крыло. Они разыгрывали все по инструкции, обеспечивая себе безопасность, но Валин не видел никакого проку от этого бессмысленного препирательства с дюжиной эдолийцев. В лучшем случае они только потеряли бы драгоценное время; в худшем – кого-нибудь из них могли убить. Если Анник убьет Ута, невозможно предугадать, как отреагируют подчиненные ему солдаты. Последнее, чего им не хватало, – это вооруженной стычки здесь, на краю мира, в то время как Юрл, Балендин и вся остальная банда будут смотреть на это со скал и ухмыляться.

– Ну вот, – сказал он после того, как несколько людей Ута, поспешно приблизившись, забрали брошенное оружие. – Теперь, когда тебе нечего волноваться, что Анник засадит боевую стрелу тебе в кольчугу, может быть, ты наконец выслушаешь меня?

Это было не самое дипломатичное начало для беседы, но ведь и Ут не проявил особенной приветливости.

– Говори, – приказал эдолиец.

Валин поискал нужные слова.

– Сами Юрл и его крыло участвуют в заговоре против моей жизни, моей и Кадена. Что бы они тебе ни сказали, они прибыли сюда, чтобы его убить.

– Именно это они мне и сказали, – ответил Ут. – Я не был уверен, следует ли мне им верить, но теперь ты подтвердил их слова.

Валин уставился на него.

– Они сами тебе сказали?

Громкий саркастический смех наполнил вечерний воздух, и Юрл собственной персоной выступил из-за невысокого валуна.

– Кажется, я был о тебе слишком высокого мнения, Малкениан, – продолжая посмеиваться, сообщил он. – То есть я, конечно, никогда не считал тебя особенно умным, но никак не ожидал, что ты начнешь мне помогать!

Гвенна прорычала что-то неразборчивое, и Валин, не отрывая взгляда от Ута, крепко схватил ее за запястье. Он понятия не имел, что тут происходит, но не собирался допускать, чтобы ее из-за этого убили. Он снова обратил свое внимание на Ута.

– Если он сам сказал тебе, что собирается убить Кадена, – хрипло выговорил он, – тогда почему он ходит на свободе?

Этот вопрос нужно было задать, хотя мерзкое ощущение где-то в глубине подсказывало ему, что он уже знает ответ.

– Потому что он сможет нам помочь, – ответил Ут. – Мы сами прибыли сюда, чтобы убить твоего брата. Я руководил разрушением монастыря. Бо́льшая часть моих людей все еще там, подчищают следы, охотятся на сбежавших монахов. А завтра, с первым же светом, мы собираемся найти этого «императора» и отделить его голову от плеч.

## 46

Пространство перед Храмом Света больше походило на плац, чем на святое место. «Ублюдок, похоже, добавил еще пять сотен солдат», – подумала про себя Адер, разглядывая Сынов Пламени, стоящих на своих постах. Никто не остановил ее паланкин, никто даже не посмотрел в ее сторону, и тем не менее значение всей этой сверкающей кольчужной стали, этих двенадцатифутовых боевых шестов было недвусмысленным: Церковь Интарры не сомневалась, что у нее есть враги в пределах столицы Аннура, и была намерена защищаться.

Помимо солдат перед храмом собралась средних размеров толпа, понемногу просачиваясь внутрь на полуденное богослужение. Когда Адер вышла из паланкина, среди людей прошел гневный ропот. Ее роль в суде над Уинианом стала известна столь же быстро, как и сотворенное им «чудо» – завистливая принцесса, которая пыталась добиться осуждения невинного, святого человека! Поэтому теперь эдолийцам пришлось прокладывать ей путь сквозь толпу. Те, что стояли ближе к ней, опускались на одно колено и прикладывали кулаки ко лбу, но многие не спешили выражать покорность, делали этот жест чуть ли не с ненавистью, а на несколько рядов дальше люди уже насмехались над ней или открыто выкрикивали оскорбления.

Ее план мог провалиться по дюжине причин, но мысль о том, что она может попросту не дойти до двери, ей в голову не приходила. «Надо было поймать Рана на слове, когда он предлагал усилить мою охрану».

Кенаранг был непреклонен.

– Я не хотел бы увидеть, как тебя разорвет на куски разъяренная толпа, – сказал он. – Особенно теперь, когда я узнал, как здорово ты целуешься.

Она оттолкнула его, польщенная и раздосадованная одновременно.

– Ты не можешь в это вмешиваться!

– Я регент. Ты не можешь меня остановить. Кроме того, вопреки моему собственному здравому смыслу, я, кажется, влюбился.

– Послушай. Это не должно тебя касаться. Прежде всего это не должно выглядеть так, словно мы оказываем давление или захватываем храм силами Аннурского легиона. Такие действия только укрепят ненависть к Рассветному дворцу и добавят Уиниану приверженцев. Но что еще более важно, – закончила она, прижимая палец к губам кенаранга, чтобы заглушить его возражение, – так это то, что я свожу личные счеты с Уинианом. Он в одиночку бросил вызов власти Малкенианов, и если моя семья собирается удержать престол, я должна усмирить его тоже в одиночку, а не демонстрируя подавляющее превосходство в силе.

В тот момент этот довод казался разумным, однако сейчас, видя, как толпа с угрожающим бормотанием сдвигается вокруг горстки эдолийцев, Адер поняла, что не отказалась бы от усиленной охраны. Санлитун однажды объяснил ей, что люди более всего ненадежны, когда находятся во власти эмоций, а толпа усиливает любые эмоции. Если эти люди перейдут к более решительным действиям, дюжина окруживших ее эдолийцев будет смята еще прежде, чем успеет обнажить оружие.

«Просто продолжай идти. Не выказывай страха. Не выказывай сомнения».

Она смогла держать голову прямо, устремив взгляд перед собой, но все же у нее вырвался вздох облегчения, когда они наконец вошли в ворота храма.

* * *

К счастью, для членов императорской семьи в храме имелась небольшая ложа, откуда Малкенианы могли наблюдать за церемонией, не толкаясь среди простого люда. Деревянные стенки не смогли бы сдержать натиск разъяренной толпы, но они предоставили ей некоторое пространство и возможность вздохнуть, особенно после того, как эдолийцы заняли свои посты по периметру. Адер уселась на одно из плюшевых сидений, чтобы скрыть дрожь в ногах. Некоторые из молящихся смотрели и показывали в ее сторону, сердито хмурясь и что-то бормоча. Она не обращала на них внимания, сосредоточив взгляд на обожженном камне под линзой. Солнце уже поднялось почти к зениту, и столб воздуха понемногу начинал дрожать, нагреваясь от жара.

Лишь после того как люди расселись по местам и затихли, в храме появился Уиниан Четвертый, выйдя из позолоченной двери на полпути к южному приделу. «Если бы снять с него этот стихарь с омофором, – подумала Адер, – его вполне можно было бы принять за какого-нибудь торговца коврами или колесного мастера». Впрочем, свита жреца полностью устраняла возможность такой ошибки. Перед ним и позади него шествовали две колонны молодых послушников и послушниц, одетых в бело-золотые одежды – цвета Интарры – и покачивающих золотыми цепями, на которых были подвешены кристаллы. В камнях отражался солнечный свет, ослепительными вспышками рассыпаясь по стенам и полу, однако Адер не сводила глаз с Уиниана.

Открытое неповиновение и честолюбие этого человека только выросли за недели, прошедшие после суда. Помимо увеличения численности Сынов Пламени он, не скрываясь, читал проповеди о различии между человеческой и божественной властью, превратив то, что прежде было отвлеченной теологической проблемой, в предмет спора, способный опрокинуть империю. Ил Торнья утверждал, что простой люд на Сером рынке и на верфях рассуждает о разнице между Божественными Полномочиями и Божественным Правом – а фактически речь шла о легитимности власти Малкенианов. Хуже того, Уиниан завел обычай ежедневно повторять свое «чудо» на полуденном богослужении. Для людей, сидящих на скамьях в храме, он был не просто Верховным жрецом – он был помазанником самой богини.

«Вот поэтому я и должна была прийти сюда, – напомнила себе Адер. – Чтобы сделать это».

Довольно долго казалось, что Уиниан не замечает ее, однако, поравнявшись с императорской ложей, он жестом остановил процессию и повернулся лицом к принцессе. Когда он заговорил, его взгляд был устремлен на нее, но речь явно предназначалась для всего собрания.

– Как неожиданно. Принцесса соизволила одарить нас своим присутствием. – По толпе пробежали шепоток и бормотание, но Уиниан поднятой рукой призвал людей к молчанию. На его лице играла двусмысленная улыбка. – Очень давно мы не видели Вас в этом месте поклонения, моя госпожа.

Адер набрала в грудь воздуха. Она разрушила плотину; теперь настало время увидеть, вынесет ли ее могучий поток или утопит.

– Моя семья поклоняется богине, давшей нам жизнь, на старом месте – на верхушке Копья Интарры – каждое солнцестояние.

– Разумеется, – покивал Уиниан, поднеся сложенные ладони к губам. – Разумеется. Древнее место, святое место… И однако солнцестояния случаются лишь дважды в год, как и соответствующие службы.

– Было бы странно, – парировала Адер, – если бы мы устраивали службы, посвященные солнцестоянию, чаще, чем сами солнцестояния!

Едва произнеся эти слова, она поняла, что сделала ошибку, отдала ход в опасной игре, которую они затеяли. Прихожане, ежедневно являвшиеся на полуденное богослужение, были людьми благочестивыми, преданными богине. Некоторые из них, без сомнения, каждый день шли издалека – с верфей, с Серого рынка, из кварталов к югу от Дороги Богов. Ее легкомысленный тон наверняка задел их религиозное чувство.

Улыбка Уиниана стала шире.

– Каждый из нас служит богине подходящим для него способом, – признал он. – Я не сомневаюсь, что у Вас имеются более… бюрократические задачи, требующие Вашего внимания. Но скажите, почему Вы решили присоединиться к нам сегодня? Могу ли я взять на себя смелость спросить, не знак ли это покаяния за Ваши недавние… ошибки?

Поистине у этого человека хватало наглости в глаза оскорблять ее перед собравшимися жителями Аннура! Ей вспомнились слова Рана: «В каждом сражении наступает момент, когда необходимо действовать». Теперь не время для полумер.

– Я пришла, чтобы просветить мой народ, чтобы открыть ему правду.

Уиниан сощурил глаза. Он был здесь на своей территории, окруженный своими людьми, купался в сиянии своего недавнего триумфа. Ему было нечего бояться; и тем не менее он явно не ожидал такого направления атаки.

– Просветить? Хоть в Ваших глазах и тлеет огонь, но они, увы, отбрасывают не много света.

Проигнорировав его насмешку, Адер повернулась к собранию и повысила голос:

– Ваш жрец объявляет себя наполовину божеством.

– Ничего подобного, – твердо возразил Уиниан. – Я лишь преданный служитель богини.

– Он утверждает, – продолжала Адер, как если бы он ничего не говорил, – что Интарра охраняет его от пламени. Он лжет!

При этом выпаде толпа взорвалась хором гневных выкриков. Те, кто пришел на полуденное богослужение, являли собой самое сердце веры, это были преданнейшие из преданных. Она ступала по очень опасному пути. Уиниан, однако, сам поднял руку, успокаивая прихожан:

– Те, кто видел, знают правду; тем же, кто пришел сюда недавно с вопросами, еще предстоит ее открыть. – Повернувшись, он указал на линзу над своей головой. – В этот полдень богиня вновь даровала нам свой свет, и я готов снова пройти Суд Пламени в знак доказательства моей веры!

– Твоя вера – пустая фальшивка!

Жрец снова повернулся к толпе.

– То, что вы сейчас слышите, – это прискорбные и отчаянные обвинения со стороны представительницы Дома, всегда готового солгать, даже убить, лишь бы удержаться у власти. Вы слышите жалкое хныканье тирана, настолько отпавшего от веры, что он готов нести свою наглую ложь даже сюда, в это святейшее из святилищ!

Уиниан наклонился к принцессе, понизив голос так, чтобы могла слышать только она.

– Твой отец был занозой в моем боку, – тихо проговорил он. – Я был в восторге, когда он умер. Но сейчас ты сама, своими руками решила участь своей семьи.

Она была готова перемахнуть через деревянное ограждение, чтобы ногтями содрать эту самодовольную ухмылку с его лица. Удержал ее лишь внезапно возникший в памяти голос отца: «Чтобы править другими, Адер, ты должна прежде научиться управлять собой». Она едва ли не слышала его, словно он стоял у нее за плечом, сдерживая и ободряя своими словами.

– Тебя ждет провал, – коротко ответила она.

Верховный жрец покачал головой и повернулся к алтарю.

– Узрите милость богини! – провозгласил он, воздевая руки к огромной линзе, словно приглашая солнечный жар снизойти на него.

И затем, под общий гулкий вздох собравшихся, он ступил в луч расплавленного света.

Камень под его ногами тлел, как это было в день Суда, и так же, как тогда, он с торжествующей улыбкой повернулся к своей пастве.

– Сейчас, – тихо произнесла Адер.

В это мгновение вперед выступил наемный убийца, которого нашел для нее ил Торнья – человек, одетый точно так же, как и остальные эдолийцы, но вооруженный тонкой деревянной трубочкой; он называл ее «духовым ружьем». Он поднял оружие к губам, и из отверстия быстрее молнии выскользнул дротик, поразив Уиниана в шею.

– Я парализовала вашего жреца, – объявила Адер, повернувшись к людям, – чтобы вы увидели правду!

Теперь отступать было некуда. У нее было несколько мгновений до того, как толпа осознает, что произошло, накинется и растопчет ее; и тем не менее она должна была говорить ясно и спокойно, так, чтобы они поняли.

– Чтобы показать вам, что он вовсе никакой не жрец и не любимец Интарры, но шарлатан; хуже того – чудовище! Человек, которого вы знаете под именем Уиниана, – всего лишь мерзкий лич, который пытается представить вам свои кеннинги как знак божественной милости!

Десятки людей вскочили со своих мест, некоторые из них кричали, и тем не менее большинство были в смятении, не зная, как себя вести.

«Время еще есть, – сказала себе Адер. – Время еще есть».

– Однако как отличить кеннинг лича от выражения любви богини, чудо Интарры от ужасного святотатства? Долгое время я размышляла над этим в своем сердце. Как узнать, где правда, а где предательство?

Она повернулась, чтобы посмотреть на Уиниана. Он стоял в столбе света, по-прежнему раскинув руки, словно готовился принять невыносимое сияние и жар, однако что-то в нем изменилось. На его лбу поблескивали капельки пота, в глазах мелькал страх.

– Вчера, – продолжала Адер, – я взобралась на вершину Копья Интарры, к древнему жертвенному алтарю моей семьи, чтобы оказаться как можно ближе к солнцу. Я сидела и размышляла над этим вопросом, и Интарра заговорила в моем сердце. Богиня напомнила мне, что существует способ выяснить истину.

Переступив через низкую деревянную балюстраду, она подошла к Уиниану, замершему в колонне жидкого света, настолько близко, насколько осмелилась. Даже за полдюжины шагов она ощущала, как ткань ее плаща нагревается и начинает тлеть, чувствовала запах горящего шелка. Адер вновь обратила свой взгляд к Верховному жрецу. Его лицо подергивалось, губы мучительно изгибались в попытке заговорить; однако в этот день ему больше не суждено было произнести ни слова – нервно-паралитический яд сделал свое дело. Пот ручьями струился по его лбу. Адер одарила его мрачной улыбкой.

– Это тебе за отца, – вполголоса произнесла она, прежде чем повернуться обратно к толпе.

– Различие между чудом, которое творит святой, и кеннингом лича в том, что святой полагается на волю богини, в то время как лич вверяется исключительно своим силам. Лич своими грязными ухищрениями искажает мир вокруг себя; он сам делает свою работу. Святому же нет необходимости шевелить и пальцем.

Адер подвинулась так, чтобы видеть лица ближайших к ней людей. Продолжая говорить, она смотрела в глаза одному за другим, понуждая их осознать разницу, понять смысл ее слов.

– Вот о чем напомнила мне богиня. Она может осыпать человека своей милостью, простереть над ним покров своей защиты, даже если его внимание отвлечено, даже если он спит. В настоящий момент ваш жрец всего лишь обездвижен, поэтому его кеннинг еще имеет силу.

С передней скамьи вскочил человек; в его глазах читалась готовность убить. Однако один из эдолийцев утихомирил его коротким ударом по голове.

«Надо торопиться. Они вот-вот сорвутся».

– Сейчас я уколю его другим дротиком, таким, который приносит спокойный сон без сновидений. Если Интарра действительно любит этого человека, она защитит его – и тогда делайте со мной что хотите за то, что я осквернила святость этого места и покусилась на вашего жреца. Однако если он действительно окажется личем… – Адер позволила себе сделать паузу и покачать головой. – Если он действительно лич, то не сможет наводить свой кеннинг, когда заснет. И тогда огонь богини прольется на него и пожрет его!

Руки Уиниана, распростертые в благословляющем жесте, окаменели, пальцы скрючились, словно когти, на шее выступили жилы, глаза были готовы вылезти из глазниц. «Он в ужасе, – поняла Адер, и чувство удовлетворения разлилось по ней, словно пьянящее вино. – Человек, убивший моего отца, вне себя от ужаса, а скоро он будет мертв».

Она подняла палец, и в воздухе свистнул второй дротик, погрузившись в шею жреца.

Совершив над собой, должно быть, невероятное усилие, Уиниан сумел слегка приоткрыть рот, но вместо слов из щели вывалился язык – покрытый пеной красный кусок мяса между его губ. По груди жреца пробежала дрожь, превратившись в конвульсии в области шеи; потом его глаза закатились. Медленно-медленно он опустился на колени, и его одежды, столь белоснежные и девственно-чистые, принялись сперва дымиться, потом обугливаться… А потом все его тело взорвалось сполохом пламени, и Уиниан вывалился наружу из столба света.

Толпа с воем сомкнулась вокруг них, словно море.

## 47

Весь остаток дня они непрерывно двигались на восток – мимо Башни, мимо Скачка Бьюри и Гарпий, мимо Черного Ножа и Золотого Ножа, спускаясь в долины и протискиваясь через ущелья, в которых едва не застревали плечами, – пока не оказались в районе горных пиков, которых Каден никогда прежде не видел. С раннего утра Пирр не прекращала их подгонять, однако по мере того как день клонился к закату, усталость начала брать над ней верх, а долгие годы, проведенные в горах монахом, наконец пригодились. Тан держал ровный шаг, не замедляясь ни на секунду, даже когда другие спотыкались или останавливались, чтобы перевести дух. Как Тристе умудрялась поспевать за ними, Каден мог только догадываться. На самых крутых подъемах он поддерживал ее, кладя руку ей на поясницу, чтобы она не поскользнулась на предательской осыпи, но большей частью девушка бежала и карабкалась сама. Ее лицо было напряжено от усилий, грудь вздымалась в попытках захватить побольше разреженного воздуха, но она не прекращала бежать. Никто не забыл, что случилось с Фирумом, когда он начал отставать.

Солнце висело уже над самыми верхушками западных пиков – размытое красное пятно на темнеющем небе. Они только что перевалили через самый крутой за весь день хребет – огромную гранитную стену, простиравшуюся насколько хватало взгляда от севера до юга, когда Тан наконец объявил привал. Тристе рухнула на камни словно тряпка, вздрагивая от изнеможения и почти немедленно провалившись в сон. Она потеряла вторую из своих легких туфелек при переправе через речку, и ее ноги представляли собой ужасающее скопление порезов, волдырей, крови и синяков, так что Каден вздрагивал и морщился при одном взгляде на них. Казалось чудом, что девушка до сих пор могла стоять, не то что бежать.

Каден устало взглянул на восток, на местность, ждавшую их по другую сторону хребта. От увиденного его сердце упало: горные хребты вздымались ряды за рядами, уходя к горизонту. Он начал было что-то говорить насчет того, что это невозможно, что они никогда не смогут пройти через все это, но Пирр с Таном смотрели в западном направлении, разглядывая седловину, через которую их группа перевалила, может быть, часом раньше. Взбираться на нее было трудно, а спускаться еще труднее; на нечасто попадавшихся участках ровной поверхности шириной в несколько шагов Кадену хотелось лишь растянуться на земле и отдаться забытью. На одном из таких пятачков он предложил, чтобы они остановились на ночлег, но Тан ничего не хотел об этом слышать.

– Ты был прав, монах, – проговорила Пирр, показывая рукой.

Каден посмотрел в ту сторону. На седловине были люди, понял он, прищурившись так, что заболели глаза. Эдолийцы.

– Должна признаться, я под впечатлением, – продолжала женщина, нагибаясь вперед и упираясь ладонями в колени, чтобы отдышаться. – Это меня не радует, но внушает уважение. Не думала, что они смогут нас выследить.

– Но как? Как они смогли нас выследить? – спросил Каден, не веря своим ушам. – Они никак не могли двигаться так быстро!

Он сам был недурным следопытом, как и все монахи. Их путь через горы можно было проследить – кожаные сапоги Пирр наверняка вывернули несколько камней, а ноги Тристе кровоточили еще с тех пор, как они сбежали из Ашк-лана, – но это была трудоемкая работа, требующая немалого времени; их преследователи должны были двигаться черепашьим шагом.

Его замечание не имело смысла – пустое отрицание очевидного факта; однако Тан в кои-то веки не стал его порицать. Губы монаха были сурово сжаты, когда он снова посмотрел на запад.

– Ак-ханат, – после долгого молчания произнес он.

Пирр приподняла бровь.

– Что это, какое-то тайное монашеское заклинание?

– Это тварь, которая нас выслеживает, – ответил Тан и перевел взгляд на Кадена. – А точнее, выслеживает его; я в этом почти уверен.

За безумным ужасом бойни в монастыре и последующим изнурительным бегством через горы Каден совсем забыл о кошмарном создании, которое Тан показал им на листе пергамента несколько дней назад.

– Почему? – устало спросил он. – Какое отношение ак-ханат имеет ко всему этому?

Монах покачал головой.

– Невозможно сказать наверняка, но похоже, что эдолийцы отыскали его… или вырастили. А потом использовали, чтобы присматривать за тобой, пока они готовили свое нападение.

– Не хочу показаться тупицей, – сказала Пирр, – но все же что это такое?

– И все эти месяцы, – медленно проговорил Каден, – он ошивался рядом, просто чтобы следить за мной?

– Трудно сказать. Если верить архивным записям, эти создания – чрезвычайно опасные бойцы, но предназначены они были не для сражений. Кшештрим создали их, чтобы выслеживать, чтобы охотиться.

– Он убивал коз. Он без труда вырвал горло Серкану. Почему он не напал на меня?

– Я не знаю, – ответил Тан. – Возможно, он пытался, но не нашел подходящего случая. Возможно, Ут с Адивом не хотели отдавать твое убийство на волю случая, не хотели рисковать, доверяя эту задачу созданию, о котором сами до сих пор мало что знали. Все это домыслы, бесполезные как ветер.

– Я не люблю делать легкомысленные приношения моему богу, – перебила Пирр, подняв руку, чтобы замедлить поток беседы, – но я чувствую растущее искушение взять одного из вас и тыкать его ножом в шею, пока второй не объяснит мне, о чем идет речь.

– Речь о твари, которую создали кшештрим, – ответил Тан, игнорируя ее скептический взгляд. – Создали, чтобы выслеживать добычу.

Пирр рассмеялась.

– Я не историк, но мне казалось, что последние из кшештрим умерли несколько тысяч лет назад.

– Ак-ханат – не кшештрим, – поправил Тан, поворачиваясь к ней. – Всего лишь их творение.

– Я бывала повсюду на двух континентах, от Поясницы до Фрипорта, и на западе, за Анказскими горами, но нигде не слышала ни о чем подобном.

– Теперь услышала.

Убийца поджала губы и кивнула.

– Ну хорошо. Примем это в качестве допущения – пока. Но почему эта тварь так ненавидит Кадена? – Она повернулась к нему. – Ты что, пописал в ее гнездо или что-нибудь в этом роде?

– Ак-ханат выполняет команды, – ответил Тан. – Охотничья собака, пущенная по следу зайца, не ненавидит зайца, но тем не менее делает все возможное, чтобы догнать его и порвать на куски.

– Ну что ж, в таком случае нужно сделать так, чтобы песик не нашел нашего кролика, – отозвалась Пирр, весело хлопнув Кадена по плечу. – Существуют десятки способов скрыть его запах. В следующий раз, когда мы будем пересекать ручей…

– Ак-ханат охотится не по запаху.

– Тогда что же он выслеживает? – спросил Каден.

Монах покачал головой.

– Для этого нет слова, по крайней мере, современного слова. В хрониках это называется «атма». Наверное, лучше всего будет перевести это как «я». Ак-ханат охотится за твоим ощущением себя.

Каден уставился на него.

– Это, – заметила Пирр, приподняв бровь, – звучит одновременно захватывающе, невероятно и ужасно некстати.

– Выбирай, что тебе больше нравится, – угрюмо отозвался Тан. – Эта тварь где-то рядом, один из монахов видел ее в Ашк-лане, и у нее есть атма Кадена. Посади ее на корабль и отправь в Манджарскую империю, и со временем она найдет дорогу обратно, чтобы добраться до него.

Каден содрогнулся при мысли об этих кошмарных, противоестественных глазах, этих щелкающих клешнях, имеющих всего лишь одну цель – выследить его.

– А теперь скажи что-нибудь утешающее, – предложила Пирр.

– У меня нет… Пригнитесь! – рявкнул внезапно Тан, затаскивая Кадена под нависающий козырек скалы. – Бери девчонку и в укрытие, живо!

На этот раз Пирр не стала тратить времени на вопросы. Повернувшись к Тристе, она схватила ее в охапку и нырнула под тот же самый козырек. Лишь оказавшись в укрытии, убийца повернулась к монаху.

– И что мы делаем под этой скалой? – спросила она скорее с любопытством, чем с раздражением.

Тан показал в небо над эдолийцами.

– Нам есть о чем беспокоиться, кроме ак-ханата. Теперь у них появилась еще и птица.

Кадену довелось видеть кеттрала лишь однажды, когда он был еще ребенком, и теперь он не мог не восхититься этим величественным созданием. «Так вот на чем летал Валин все эти годы», – подумал он, и на мгновение зависть преодолела в нем смятение, когда он рассматривал размах могучих крыльев и огромные острые когти, настолько большие, что каждый служил прибежищем для двух крошечных фигурок в черном. Птица описала широкий круг и затем грациозно приземлилась посреди эдолийцев.

Пирр была не столь взволнована.

– Не знаю, как насчет вашего кшештримского чудища, – заметила она, – но вот эта птица действительно будет серьезным препятствием. Пешком солдаты в часе ходьбы от нас. На крыльях же…

Она развела руками.

– Они придут прямо сейчас? – спросила Тристе.

Девушка проснулась, когда Пирр затаскивала ее под козырек скалы, и теперь полулежала, опершись на локти и глядя в сгущающиеся сумерки. В ее голосе страх смешивался с вызовом.

Пирр достала из своих вещей подзорную трубу, некоторое время смотрела в нее, потом медленно покачала головой.

– Не похоже, – ответила она. – Солнце уже село, а Адив – осторожный парень. Он знает, что теперь, когда у них есть птица, нам от них никуда не деться. Он подождет до утра, когда будет светло. Вот тогда они явятся за нами.

Каден переводил взгляд с Тана на убийцу и обратно.

– То есть у нас есть одна ночь, – наконец произнес он. – Что будем делать?

Пирр пожала плечами.

– Мы не избалованы выбором. В обычной ситуации я бы посоветовала истратить ваши последние монеты на добрый ужин и хорошую шлюху, но подозреваю, что вы, монахи, вряд ли носите с собой много денег, да и со шлюхами у вас обычно беда… Не в данном случае, впрочем.

Она улыбнулась Тристе при этом последнем замечании.

– Я не шлюха! – резко отозвалась девушка.

Пирр умиротворяюще подняла руки.

– Что касается меня, то я устала как собака. Времени как раз хватит, чтобы как следует, от души выспаться.

Под недоверчивым взглядом Кадена Пирр Лакатур растянулась во весь рост, лежа на спине, сцепила пальцы за головой и закрыла глаза.

– И это все? – потрясенно спросил он. – Ты пересекла целый континент, чтобы меня спасти, и теперь вот так просто сдаешься?

– Все почему-то считают, что в Рашшамбаре учат только тыкать людей ножиком в живот и подсыпать яд им в суп, – пробурчала убийца, не открывая глаз. – На самом деле то, что мы там узнаем, – это довольно простая вещь. А именно: смерть неизбежна. Бог приходит за всеми.

– А как же вчера, в Ашк-лане? Когда ты сражалась с Утом? Что-то в тебе не было видно такого смирения!

– Тогда у меня был шанс. А теперь… – Пирр пожала плечами. – Я бежала без остановки целый день и целую ночь. Как и мы все. Предатели, которые за нами гонятся, превосходят нас числом в пять раз. Кроме того, у них есть крыло кеттрал, а также, если верить вашему хмурому мастеру, какая-то мерзкая ручная зверюшка, оставшаяся от древней расы бессмертных, которая может унюхать тебя через текущую воду при лунном свете. Завтра мы будем драться, и я отдам богу еще несколько человек, но мы не победим. Поэтому пока я предпочла бы насладиться несколькими часами сна, желательно без перерывов.

Каден повернулся к своему умиалу.

– Подозреваю, что ты не согласишься вот так просто лечь и помереть, верно?

Монах покачал головой.

– Нет, однако путь мне пока неясен. Я должен подумать.

И затем, как если бы они снова были на скалистых уступах Ашк-лана, Рампури Тан сел скрестив ноги и вперил взгляд через долину в западном направлении. Его грудь вздымалась и опадала настолько медленно, что движение было почти незаметным; глаза оставались открытыми, но острая сосредоточенность покинула их, как если бы монах заснул. «Или умер», – угрюмо подумал Каден.

Какое-то время он продолжал смотреть на Тана, потом взял лежавшую на земле возле Пирр подзорную трубу и направил ее на вражеских солдат. «Должно же быть хоть что-то», – бормотал он, разглядывая кеттрал, которые как раз обменивались рукопожатиями с эдолийцами. Их лидером был светловолосый юноша, высокий и хорошо сложенный, одетый во все черное, как и другие члены его крыла. За его спиной крест-накрест были прикреплены короткие кеттральские мечи. «Мы с Валином в детстве играли с такими же мечами, только деревянными». Они представляли себя великими воинами, но когда завтра утром эти люди придут за ними, когда Пирр «отдаст богу еще несколько человек», Каден сомневался, что сумеет нанести хотя бы один удар. Горечь, горячая и едкая, наполнила его сердце. Он позволил эмоции затопить его, а затем отвел ее в сторону. Горечь принесет ему не больше пользы, чем сожаления.

«Смотри на людей, – напомнил он себе. – Ищи решение».

Новоприбывший командовал стандартным крылом из пяти человек. Впрочем… Каден снова поглядел в подзорную трубу. Один из них – кажется, пилот, – был женщиной, среднего роста, с короткими светлыми волосами. Из остальных кеттрал он мог хорошо разглядеть только еще одного, долговязого субъекта с перьями в длинных волосах и татуировками на руках. Для солдата он выглядел странно, но после всего, что Кадену довелось видеть за последнюю неделю, странности его больше не задевали.

Эти двое оживленно разговаривали о чем-то с Утом и Адивом. Каден опустил трубу. Ночь уже накрывала небо. Может быть, Пирр была права; может быть, действительно настало время принять неизбежное. Бешра-ан, сама-ан, кинла-ан, даже ваниате – все эти занятия казались пустыми и малозначительными перед лицом отточенной стали.

– А это что? – сказала вдруг Тристе, показывая куда-то вдаль.

Каден прищурился. В сгущающейся тьме, высоко над горными пиками, двигалась какая-то темная точка. Он снова поднес к глазу подзорную трубу – и увидел вторую птицу. Она стремительно приближалась к ним мощными взмахами крыльев.

– Шаэль побери! – выругался он.

– Осторожнее, – пробормотала Пирр, не открывая глаз. – Ты призываешь моего бога.

Она сонно пошарила у себя под спиной, вытащила острый камешек, отбросила его в сторону и снова затихла.

– Появилась еще одна птица, – сказал Каден. – Хочешь посмотреть?

– Не особенно.

– Мы не знаем, что за люди эти новые.

– Мы и старых-то никого не знаем, не считая Адива и Ута. О которых нам известно только, что один из них ублюдок, а второй – здоровенный ублюдок со здоровенным мечом. Как их зовут, не имеет значения. Важно то, что они хотят тебя убить и очень серьезно подходят к этому делу.

– Мы могли бы выяснить что-нибудь новое.

– Все, что мы выясним, – это что их пятеро и у каждого по два меча. Это значит десять мечей, если ты умеешь считать. Кроме того, у них окажутся поясные ножи, и по крайней мере двое будут вооружены большими луками, а может, и все пятеро. По моим подсчетам выходит, что у них приблизительно на пятнадцать единиц оружия больше, чем у нас, – не считая, конечно, взрывчатки, которая у них тоже наверняка имеется.

– Вижу, ты интересовалась кеттрал.

– Я интересуюсь всеми, кого мне может оказаться нужно убить, – отозвалась Пирр. – Этих ребят убивать сложнее, чем большинство других. Мне не обязательно смотреть на них, чтобы это знать.

– Ну а я хочу посмотреть, – сказала Тристе, подползая вперед на локтях и протискиваясь мимо дремлющей женщины.

Она поднесла трубку к глазам, нахмурилась, потом медленно перевела ее, следуя за движением подлетающей птицы. Каден тоже, прищурившись, смотрел невооруженным глазом. Он смог разглядеть, что птица приземлилась и ее экипаж спешился – в сгущающихся сумерках были видны лишь темные фигуры, – но ничего больше.

– Новые солдаты, похоже, не так хорошо ладят с эдолийцами, как первые, – произнесла Тристе спустя некоторое время.

– В каком смысле? – спросил Каден.

– Не могу сказать. Кажется, у них какая-то заминка. Вот, погляди.

Каден взял у нее подзорную трубу и навел ее на далекий перевал. У него ушло около минуты на то, чтобы различить новоприбывших кеттрал среди тех, что уже находились там.

– В этом крыле тоже есть женщина, – сказал он. – С длинными рыжими волосами. И… еще одна! Хотя эта на вид выглядит ненамного старше тебя.

– Но она одета в черное? – уточнила Пирр.

Каден кивнул.

– К тому же у нее есть лук. Здоровенный, почти такой же высоты, как она сама.

– Не обманывайся насчет ее роста, – посоветовала Пирр. – Убийца не всегда выглядит как убийца. Может быть, эта девчонка и молода, но если она летает на задания Гнезда, это значит, что она, скорее всего, может засадить стрелу тебе в глаз с трехсот шагов. Знаешь, кеттрал ведь однажды пытались зачистить Рашшамбар. Один из твоих достопочтенных предков решил, что ему не слишком нравится существование храма Ананшаэля в Анказских горах. К нам послали десять крыльев, все ветераны…

Она продолжала говорить, но Каден перестал слышать ее слова. Он навел подзорную трубу на командира второго крыла – это был высокий, загорелый юноша с короткой стрижкой, его губы были сурово сжаты, глаза черны как смоляные озера. Вначале Каден обращал больше внимания на его препирательства с Мисийей Утом. Они о чем-то спорили, потом эдолиец вытащил свой клинок, а другие солдаты начали стекаться к своему командиру, словно почуяв приближение драки. Каден уже собрался еще раз хорошенько рассмотреть птицу, когда что-то вновь привлекло его внимание к этому лицу. Солнце уже почти село, света оставалось немного, и вначале он подумал, что игра теней обманывает его, но затем командир рубанул в воздухе ладонью – короткое, раздраженное движение, – и Каден больше не сомневался. Глаза еще больше потемнели и посуровели, бывший проказливый мальчишка стал взрослым мужчиной, высоким, крепко сложенным, с солдатской выправкой, но Каден узнал этот жест и узнал это лицо даже спустя восемь лет. Он пытался хоть как-то объяснить себе, что происходит там, на седловине, но еще продолжая наблюдать, он уже чувствовал, как в его живот погружается холодный клинок предательства. Он опустил подзорную трубу.

– Это Валин, – проговорил он бесцветным тоном. – Мой брат.

Чувствуя навалившуюся усталость, он опустил подзорную трубу и лег спиной на неровную скалу. Вдруг ему показалось, что Пирр была права, что лечь и хорошенько отдохнуть перед концом – это все, что они еще могут сделать.

– По крайней мере теперь мы знаем, кто стоит за всем этим.

– Твой брат? – переспросила Пирр, внезапно заинтересовавшись. Она привстала, опершись на локоть. – Ты уверен?

Каден утомленно кивнул.

– Я провел полжизни, бегая с ним наперегонки по Рассветному дворцу. Он вырос, и в нем появилось что-то… более опасное, что ли, но это он.

Пирр подобрала с земли подзорную трубу и довольно долго смотрела в нее, поджав губы.

– Ну что ж, – наконец сказала она с ухмылкой, разлившейся по ее лицу. – Если тот прием, который они там встретили, можно принять за указание, я бы сказала, что он на нашей стороне.

Каден покачал головой.

– Почему ты так решила?

– И вновь я должна заметить, что не в восторге от хинской наблюдательности. Мисийя Ут, да сгрызет Ананшаэль все мясо с его непомерных костей, только что заставил крыло твоего брата сложить оружие. В настоящий момент его люди связывают их как цыплят. Рыжеволосая красотка с обворожительной фигурой, кажется, откусила ухо у одного из солдат, а если судить по лицу твоего брата, он готов пойти намного дальше.

В груди Каден вспыхнула внезапная, яростная надежда.

– Они дерутся?

– Ну, они попытались драться, но драка вышла довольно неравноценной. Зубы против клинков – не очень честное единоборство.

– Но они не с ними? – настаивал Каден. – Они не участвуют в этом?

– Хорошая новость состоит в том, – продолжала Пирр, словно не слыша вопроса, – что такая птичка должна быть способна унести нас всех отсюда.

– Птица находится там, – заметил Рампури Тан. Его глаза снова смотрели остро, сосредоточенно; состояние транса, в котором он пребывал, осталось далеко позади. – Мы находимся здесь. Нас разделяют долина и больше дюжины вооруженных людей.

– Э-э, я еще не закончила с хорошими новостями, – отозвалась Пирр. – Ты забегаешь вперед.

– И это все? – воскликнула Тристе. Ее лоб избороздили гневные морщины. – Это все, что ты можешь предложить?

– Никак нет, – отозвалась убийца, поворачиваясь к девушке. – Хорошая новость номер два: у меня есть план.

Каден сузил глаза. Где-то в этой приманке таился крючок – он просто не мог его увидеть.

– План? – проскрежетал Тан.

– И вот теперь мы подходим к плохим новостям. – Пирр положила подзорную трубу, вытащила один из своих длинных, страшных ножей и повернулась к Тристе. – Плохая новость состоит в том, что планом предусмотрена жертва, и в этом несправедливом мире некоторые из нас призваны быть жертвами больше, чем остальные.

В самый последний момент Каден бросился на ее запястье в отчаянной попытке перехватить нож; но он был всего лишь монахом – он даже и монахом-то не был, – в то время как Пирр Лакатур была жрицей Ананшаэля, профессиональной убийцей, Присягнувшей Черепу, обученной следовать путями своего кровавого бога под жуткими сводами Рашшамбара. Она двигалась так стремительно, так отточенно, что у Тристе не хватило времени даже вскрикнуть, прежде чем в нее вонзился нож.

## 48

Валин до крови стер себе запястья и чуть не вывернул руку из плечевого сустава, пытаясь вытащить ее из веревок, стянувших руки у него за спиной. Он знал все хитрости относительно того, как высвободиться из мясницкого узла – но их также знали и люди, которые его связывали. Вечная проблема, когда дерешься с другими кеттрал.

Все его тело болело от напряжения, но физическая боль была ничем по сравнению с пронзительным, обжигающим чувством вины. В поспешном стремлении спасти брата он подставил свое крыло прямо под удар, не обращая внимания на знаки, презрев благоразумную осторожность, и теперь, если он не придумает какого-то способа освободить их всех, то они умрут здесь, в тени безымянной горы у края мира. Достаточно плохо было бы умереть, держа в каждой руке по клинку, с невысказанным проклятием на губах, но так… связанным, словно свинья на бойне! Позор был гораздо, гораздо хуже, чем боль.

«Держись, – сказал он себе. – Думай. Пока ты жив, борьба еще не закончена».

Спасение, однако, казалось маловероятным. Эдолийцы остановились на ночлег в выемке посреди длинного, зазубренного хребта, на высоте нескольких сотен шагов над местностью в обе стороны. Это было хорошее место, с превосходным обзором, легко защищаемое с любого направления – хотя и не лучшее для отступления, если схватка обернется против них. Нет, бегство было маловероятным. Единственными людьми на расстоянии сотен лиг в любом направлении были монахи, но если верить Мисийе Уту, его люди перебили их всех. Каден был где-то там, в горах, пробираясь сквозь темноту – но Каден сам спасался бегством. Оставался только Валин и его крыло, а они были совершенно небоеспособны, связаны и брошены на груду колючего щебня в самом центре седловины. Даже если им удастся каким-то образом высвободиться из пут, они по-прежнему будут заперты в ловушке между скалами на севере и на юге и людьми, охраняющими проходы на востоке и западе. Здесь было несколько валунов, которые могли обеспечить некоторое прикрытие, но их будет легко обойти и…

«Но прежде чем начинать думать о тактике, тебе надо вылезти из этих Кентом клятых веревок!»

Задача казалась почти невыполнимой. Юрл и Ут оба знали свое дело, они разобрались с командой Валина по всем правилам, начав с Талала. Ни один из них не знал, где находится его колодец, но они не стали рисковать: Юрл приставил нож к его горлу, а Герн Эммандрейк, подрывник его крыла, вручил ему тряпку, пропитанную адаманфом. Талал пытался отвернуть лицо, когда они прижали мокрую ткань к его носу и рту, но уже через несколько мгновений обмяк и осел на землю с тряпкой, распластанной по его лицу. Юрл поднял голову, самодовольно усмехаясь.

– Ну вот, – сказал он, – а теперь посмотрим, что мы можем сделать для остальных.

У его крыла ушло немного времени на то, чтобы скрутить их, словно скот перед забоем, связав по рукам и ногам и добавив по дополнительной петле вокруг шеи, чтобы они не слишком дергались. Гвенна умудрилась откусить кусок уха у одного из эдолийцев, но добилась этим лишь удара по лицу, от которого у нее оказались разбиты обе губы, а один глаз перестал открываться. Впрочем, побои ее нисколько не усмирили. Лишь когда ей в рот запихали грязную тряпку, так что она не могла больше ни ругаться, ни кусаться, Гвенна после нескольких минут бесплодной борьбы осела на землю, в молчаливом гневе сверкая зелеными глазами.

Однако, несмотря на всю плачевность их положения, Валин испытал мгновение облегчения, когда их швырнули на острый щебень в горном проходе вместо того, чтобы убить на месте. «Это ошибка. У Юрла нет никаких причин оставлять нас в живых, разве что позлорадствовать».

Потом, чувствуя вздымающуюся в груди тошнотворную волну гнева и отвращения, он понял, почему их пощадили.

Балендин.

Лич приблизился к ним неспешной походкой, освещенный огнем костра, словно какой-нибудь провинциальный дворянин, прогуливающийся по своим аккуратно выстриженным газонам. Поравнявшись с пленниками, он замер в притворном изумлении, неодобрительно поцокал языком и погрозил им пальцем, затем опустился на корточки в нескольких шагах. В его глазах поблескивало удовлетворение. Его псов нигде не было видно, но ястреб по-прежнему сидел у него на плече. Птица склонила голову набок и устремила на Валина голодный яростный взгляд.

– Так лестно, – начал Балендин, подмигивая Валину, – что вы все так обо мне беспокоитесь.

– Я убью тебя, лич, – сказала Анник.

Это казалось маловероятным. Все крыло Валина было выведено из строя, но Анник выглядела особенно уязвимой в колышущемся свете костра. Скручивающие ее грубые веревки еще больше подчеркивали тонкость ее рук, ее детскую фигурку; она была словно покинутая девочка, связанная перед отправкой на корабль работорговца, – если не считать взгляда, колючего и недоброго.

– Две стрелы я пущу тебе в брюхо, – продолжала она, не обращая внимания на кровь, сочащуюся из пореза на ее лбу, – а потом еще одну в твой грязный лживый рот.

Можно было не опасаться выполнения угрозы, исходящей от человека в подобном положении, однако ее слова, казалось, смутили Балендина. Похоже, лич всерьез задумался о том, чем он рискует, но затем пренебрежительно махнул рукой:

– Сомневаюсь в этом. Впрочем, ты даже представить себе не можешь, как я ценю твои чувства.

Он прикрыл глаза и запрокинул голову, словно подставляя лицо под струи теплого дождя.

– Вся эта ненависть, этот гнев, это прекрасное… чувство! – Он облизнул губы и улыбнулся. – Это настоящий дар, знаешь – вот эта человеческая способность чувствовать. У некоторых животных она тоже есть, но слабая… слабая. Словно тень тени. Твоя восхитительная ненависть, с другой стороны…

Он снова облизнул губы.

– Как я уже сказал, ты даже представить себе не можешь, что она для меня значит, – закончил лич.

«Мы помогаем ему! – мрачно осознал Валин. – Вся наша ярость лишь придает ему силы». Он сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул и попытался успокоить свои чувства. Лишенный колодца, Балендин станет таким же, как они, всего лишь еще одним солдатом, прошедшим кеттральскую подготовку и даже значительно хуже владеющим луком или клинком, чем большинство из них. Если бы только найти какой-то способ успокоиться…

– Знаешь, она ведь пыталась не пищать, – продолжал лич небрежным, разговорным тоном. Он повернулся к Валину, приподняв уголки губ кверху в легкой усмешке. – Твоя подружка Ха Лин, я имею в виду. Ну эта, с задницей шлюхи.

Он негромко одобрительно присвистнул и покачал головой.

– Жаль, мне не удалось поближе познакомиться с этой задницей в тот день на Западных Утесах, но я был занят. Кроме того, ты ведь знаешь Юрла, – он дернул головой в сторону своего командира, стоявшего в дюжине шагов от них и погруженного в разговор с Мисийей Утом. – Он, конечно, хотел сделать бо́льшую часть работы сам. Добрых полчаса провел, прижав коленом ее горло и тыкая в нее кончиком своего поясного ножа; я едва успел вставить пару затрещин.

Балендин пожал плечами.

– Боюсь, это как-то связано с тем, что он вырос избалованным ребенком, – заключил он.

– Ах ты Шаэлево отродье, шлюхин ты сын! – прохрипел Валин, беспомощно извиваясь в своих путах. – Поганая свинья, молись, чтобы Анник действительно тебя пристрелила прежде, чем я до тебя доберусь!

– О-о! – Балендин удовлетворенно прикрыл глаза. – Вот это мне больше по вкусу!

Он доверительно наклонился к Валину.

– Ты знаешь, – продолжал он, – это потрясающая штука. Я думаю, ты испытываешь больше чувств по поводу страданий твоей подружки, чем она сама.

– Балендин! – гаркнул Юрл, отворачиваясь от эдолийца и делая настойчивые жесты. – Иди сюда, тут что-то…

Он сощурился, вглядываясь в темноту.

– Кажется, сюда кто-то идет.

Лич выпрямился, и по его лицу на мгновение пробежала раздраженная гримаса.

– Кто?

Юрл покачал головой.

– Откуда мне знать, Кент побери? Солнце уже час как село. Один человек, больше ничего не могу сказать, но я хочу, чтобы ты был здесь, и наготове.

Валин напрягся, натягивая веревки. Временный лагерь был расставлен хорошо, но он не был неуязвимым – одно крыло кеттрал и дюжина эдолийцев под командованием Ута. Небольшой отряд – скажем, человек в пятьдесят, – скорее всего, мог бы их одолеть. Пятьдесят человек или одно крыло ветеранов-кеттрал. Ум Валина мгновенно развернул перед ним десяток сценариев: Блоха и Адаман Фейн наконец-то настигли их; отряд преданных императору эдолийцев выследил их в горах; толпа монахов из другого местного ордена…

«Глупец! – прошипел он сам себе. – Кончай мечтать и сосредоточься на том, что есть, на том, что реально!» Гораздо вероятнее, что приближающийся человек был одним из людей Ута – какой-нибудь возвращающийся разведчик или гонец от основной части его отряда.

Однако командир эдолийцев, похоже, так не думал. Отдав несколько резких приказов, он выставил по обе стороны прохода людей с луками, направленными в темноту внизу, в то время как Юрл с Балендином заняли позицию непосредственно на тропе, по которой поднимался незнакомец. Юрл вытащил один из своих клинков и принял полузащитную стойку. Балендин крутил между пальцами кинжал, изображая спокойствие. Валин, однако, не обманывался: большинство солдат были напряжены, словно натянутая тетива, готовые встретить самого Ананшаэля, если он войдет в их лагерь.

Однако фигура, показавшаяся перед ними из темноты, не была ни Ананшаэлем, ни эдолийцем, ни монахом, ни солдатом кеттрал с обнаженными клинками. Это было прекрасное видение, мечта о совершенстве – словно некая богиня, затерявшаяся на своем пути по небесам и забредшая к неверному огоньку их маленького костра. Ее полупрозрачная одежда была изорвана в клочья, но даже это лишь еще больше подчеркивало ее красоту – в прорехах открывался то крутой изгиб бедра, то шелковистая линия ноги. Валин не мог отвести глаз. Ему следовало бы думать о Балендине, о своем крыле, о том, как использовать это минутное отвлечение, чтобы организовать побег… И тем не менее на протяжении нескольких долгих вздохов он мог лишь восхищаться, захваченный очарованием этих лиловых глаз, этих черных, ниспадающих волной волос, этим ароматом жасмина, смешанным с запахом свежей крови.

«Она ранена!» – подумал Валин. Эта мысль породила в нем глубинное, неожиданное для него самого чувство гнева. Кто-то оставил длинный, тонкий порез на ее щеке, сверху вниз, едва не задев глаз. Рана должна была зажить почти бесследно – на своих стандартных тренировках он видел и похуже, – но в этой девушке было что-то, из-за чего любое повреждение казалось надругательством, едва ли не святотатством, как если бы кто-то процарапал глубокую борозду на бесценной статуе.

Одним стремительным движением Ут вытащил из ножен свой двуручный меч, в то время как Юрл достал второй клинок. Валин не мог понять, зачем это им понадобилось: тоненькая, как ивовый прутик, девушка была на голову ниже самого низкорослого из эдолийцев. У нее не было никакого оружия – она с мольбой протягивала к ним руки, а по ее щекам катились слезы.

– Пожалуйста, – всхлипывала она. – Простите меня… Простите!

– Ни шагу дальше, – приказал Ут, обшаривая настороженным взглядом темноту за ее спиной. Она пришла с востока, из широкой долины, в которой днем предположительно скрылся Каден. – На колени!

Девушка упала на колени, не обращая внимания на острые камни.

– Пожалуйста! – стенала она. – Они заставили меня пойти с ними! Я не хотела! Простите меня!

– Ну-ка, ну-ка, – проговорил новый голос, бархатистый и чуть ли не веселый. – Тристе… Тристе, Тристе, Тристе. Моя маленькая девочка наконец-то вернулась к нам.

Из-за большой наклонной глыбы неспешной походкой на свет вышел человек с кроваво-красной повязкой, закрывающей глаза.

– Адив! – задыхаясь, вымолвила она. – Я все сделала! Я сделала все, как ты сказал! Я затащила его в постель, трогала его, раздевала… Мы уже собирались… – Она беспомощно тряхнула головой. – Но тут началось все это – огонь, крики… И он потащил меня с собой, он и этот другой монах.

Человек с красной повязкой – кажется, какой-то аннурский советник, если Валин правильно опознал его ранг, – подошел к ней и почти нежным движением поднял ее подбородок.

– И ты шла с ними целых два дня, – закончил он, качая головой. – Милая моя, ты прелестное создание. Ничто не принесло бы мне большего восторга, чем возможность поверить в эту… твою историю; однако она выходит за пределы всякой доверчивости.

Девушка съежилась, словно он ее ударил. У нее был ужасно напуганный вид, однако Валин уловил какую-то нотку… «Сопротивление!» – понял он, удивленно моргнув. Он понятия не имел, откуда это знает – возможно, это имело какое-то отношение к тому, что произошло с ним в Дыре, – но он узнал этот запах, так же как узнал бы запах страха или похоти. Девушка была напугана, это тоже чувствовалось, и более явно, но за страхом сквозила холодная струйка решимости.

– Я не знала, что делать! – всхлипывала она, хотя ее слова опровергались запахом. – Я видела, как они убивали солдат, эдолийцев… Эта ужасная женщина, торговка, она протыкала их ножами, и они умирали! Она сказала, чтобы я бежала, и я побежала… Простите! Простите меня!

Она простерлась возле его ног, цепляясь слабыми пальчиками за его колени.

– И каким же образом случилось, что теперь ты вернулась к нам? – спросил Адив.

– Они хотели… – Ее грудь вздымалась от ужаса. – Она собиралась меня убить!

– Кто?

– Пирр! Эта торговка! Она зарезала этого несчастного толстого монашка, такого милого, только потому, что он не поспевал за нами! А потом она сказала, что у нее есть план, но для этого нужно убить и меня тоже!

Девушка беспомощно показала на свои ноги, которые – с ужасом осознал Валин – были избиты и изранены в кровь настолько, что казалось невероятным, что Тристе вообще могла стоять, не то что бежать.

– Мы действительно обнаружили тело монаха, – сухо сообщил Ут. – Одиночная колотая рана.

Адив постучал себя пальцем по подбородку, раздумывая, словно позабыв о просительнице у своих ног.

– Кто эта женщина, о которой ты говоришь? – спросил он спустя несколько мгновений. – Эта… Пирр, так ее зовут?

– Присягнувшая Черепу! – задыхаясь, вымолвила Тристе. – Она сказала, что она жрица… жрица Ананшаэля!

Ут хмыкнул.

– Это кое-что объясняет.

– Например, тот факт, что ты не смог ее убить? – спросил Адив.

– Мы разберемся с этим завтра утром, – заявил Юрл. Поняв, что Тристе не представляет опасности, он убрал оба клинка в ножны и вступил в общий круг с выражением самодовольного превосходства на лице. – С первым светом мы поднимем птицу в воздух. Даже если они будут бежать всю ночь – по такой-то местности, – здесь все равно негде спрятаться.

– Нет! – воскликнула Тристе, яростно жестикулируя. – Нет, вам нельзя ждать! Вы должны отправиться за ними сейчас!

Юрл повернулся к ней с хитрой улыбкой.

– Не беспокойся, дорогуша, они никуда не денутся. А тем временем я, может быть, смогу что-нибудь сделать… чтобы тебя подбодрить. – Он смерил ее с головы до ног оценивающим взглядом. – Для меня очевидно, что мужчины, с которыми ты была, понятия не имели, как обращаться с женщиной.

Советник оборвал его резким движением ладони.

– Почему мы должны отправиться за ними прямо сейчас? – спросил он спокойно, но настороженно.

– Старый монах, – объяснила Тристе, впервые поднимая на него взгляд. – Он знает эти горы. Он говорил, что здесь есть пещеры – огромные пещеры. Они собирались укрыться в них.

Ут пристально взглянул на Адива.

– Это так?

Тот нетерпеливо тряхнул головой.

– Откуда я могу знать? Мы никак не предполагали, что окажемся в этих местах. На наших картах не показаны даже некоторые основные вершины.

– Что за пещеры? – спросил Ут, схватив девушку за волосы и поднимая на ноги.

– Я не знаю! – взвыла она, выгнувшись дугой и поднявшись на носки, с искаженным от боли лицом. – Не знаю! Знаю только, что большие! Монах говорил, когда они туда попадут, смогут идти целыми днями, смогут выйти наружу где угодно в десятке мест!

– Шаэль побери! – выругался Ут.

– От моей птицы будет мало проку, если вы позволите им улизнуть в эти пещеры, – заметил Юрл, посмеиваясь, словно его забавляла некомпетентность окружающих.

Валин ощутил внезапный прилив яростной надежды. Если Каден сумеет добраться до пещер, Юрл с эдолийцами могут потратить несколько дней только на то, чтобы найти вход. Да что там несколько недель! Разумеется, Тристе могла все испортить – коварства в ней явно было не меньше, чем прелести.

– Всегда подвернется что-нибудь неожиданное! – посетовал советник, качая головой. – Где находятся эти пещеры? Насколько далеко отсюда до Кадена?

– Не знаю, – отозвалась девушка. – Несколько миль, наверное. Монах сказал, они смогут добраться туда еще до рассвета.

Адив медленно кивнул и повернулся к Юрлу.

– Ну хорошо. Сумеешь ты найти их до рассвета?

Растущая луна давала достаточно света, но поисковому крылу придется лететь над самой землей. Если Каден со своими товарищами будут держаться теней, их будет трудно выследить. С другой стороны, если им нужно к рассвету успеть покрыть несколько миль по сильно пересеченной местности, они не смогут себе позволить роскошь выбирать наиболее безопасный маршрут. Наверняка окажутся участки, где в своей спешке они должны будут выйти на открытое место… Валин скрипнул зубами. Ничто еще не было решено, однако ему не нравилось, что его брату придется идти на такой риск.

– Я могу поднять своих людей в воздух через две минуты, – сообщил Юрл, – но мир велик, и сейчас там темно. Если они сменили направление, чтобы идти к этим пещерам, мы можем провести полночи, летая не над тем ущельем.

Ут взглянул на Адива, и советник, словно почувствовав его взгляд на своем лице, поднял голову и беспокойно поправил повязку. Он наклонил голову к одному плечу, затем кивнул.

– В настоящий момент Каден никуда не двигается. Если он выступит, я смогу дать вам приблизительное направление.

Юрл приподнял бровь.

– Видеть в темноте – впечатляющий фокус для слепого. Не хотите объяснить, откуда вы все это знаете?

– Не особенно, – отозвался Адив ровным тоном.

– Ну, если я собираюсь подвергать риску свое крыло, поднимая их в воздух по одному вашему слову, почему бы вам хотя бы не попытаться?

– Ты хочешь сказать, что тебя беспокоит перспектива лететь над невооруженным отрядом, состоящим из трех человек, изнуренных долгим переходом?

– Одна из них Присягнувшая Черепу!

Адив пренебрежительно отмахнулся.

– Вас пятеро. Вы кеттрал. У вас есть птица. Пирр, Тан и Каден бежали больше суток. Если ты заставишь меня поверить, что не можешь справиться с таким крохотным порученьицем, я начну сомневаться, не сделали ли мы ошибку, что вообще привлекли тебя к этому делу.

Юрл повернулся и сплюнул, однако советник зажал его в тиски.

– Ну хорошо, когда мы окажемся в воздухе, как мы сможем получить это ваше тайное знание?

– Нет ничего проще, – отозвался Адив, указывая на костер. – Два огня будут означать север, три – юг, четыре – восток. Все, что тебе нужно, – это время от времени оглядываться назад; этот перевал будет виден за пятьдесят миль.

– Отлично. Ждите здесь, я попробую разгрести за вас этот долбаный бардак! – огрызнулся Юрл.

Ут угрожающе повернулся к нему. Эдолиец вытащил свой меч, когда появилась Тристе, и теперь, казалось, был готов пустить его в дело. Однако Адив быстро шагнул, встав между ними.

– Кстати, если уж мы собрались обсуждать бардаки, – сказал он, кивая в сторону связанного Валина и его крыла, – похоже, что тебе стоит подчистить и за собой тоже.

Юрл поморщился.

– Один из моих людей считает, что от них еще может быть польза. Когда мы возьмем Кадена, они умрут.

– В таком случае, – отозвался Адив, – тебе тем более следует отыскать императора и убить его. Терпеть не могу незаконченные дела.

Юрл повернулся к своему крылу, готовясь подать им знак, но тут вперед выступил Ут.

– Я с вами.

Юрл покачал головой.

– Ты никогда не летал на птице. Ты не знаешь о кеттралах даже самых азов.

– Научусь, – отозвался эдолиец.

Разведя руками, Юрл повернулся к советнику, но тот лишь улыбнулся своей сухой змеиной улыбкой.

– Я бы сказал, что ты и «твои люди» не заслужили абсолютного доверия. Ут полетит с вами, а ты оставишь нам… – он обвел невидимым взглядом крыло Юрла и указал тонким пальцем на Балендина, – …своего заместителя.

– В крыле кеттрал не предполагается заместителя! – отрезал Юрл.

Адив пожал плечами:

– В таком случае вам не будет его не хватать.

Юрл начал возражать, но советник оборвал его, подняв кверху палец.

– Это не подлежит обсуждению. И вы теряете время.

Молодая женщина, Тристе, невзирая на все свои мольбы и протесты, была связана и брошена на землю рядом с Валином и остальными членами его крыла.

– Я еще вернусь, чтобы развлечь тебя, – пообещал Юрл, окидывая ее предвкушающим взглядом. – Мне нравится, как ты выглядишь с этой веревкой на шее.

Видя, что она не отвечает, он ухмыльнулся и сделал жест своему крылу. Вместе они зашагали в темноту, вниз по западному склону, по направлению к птицам.

Тристе лежала, распластавшись на земле, с платьем, задранным выше колен. Она всхлипывала, содрогаясь всем телом, пока Гвенна, передвинувшись, безжалостно не лягнула ее в голову.

– Завязывай с этим, – прорычала подрывница. – Хватит и того, что ты продала им с потрохами своего императора! Самое меньшее, что ты можешь сейчас сделать, – это прекратить свое долбаное нытье.

Валин был склонен согласиться, однако он чувствовал в Тристе что-то такое… этот вызов, который он в ней учуял, а теперь… что-то похожее на удовлетворение. Ему надо было подумать. После непредвиденного отбытия Юрла в лагере остались, чтобы стеречь его и его крыло, только эдолийцы, советник и Балендин. Если они хотели попытаться бежать, теперь было самое время для этого. И последнее, что ему было сейчас нужно, – это всхлипы коварной девицы, вмешивающиеся в течение его мыслей.

Однако, к его удивлению, когда Тристе подняла голову, в ее лиловых глазах горел гнев, а вовсе не страх. Она взглянула мимо него, удостоверяясь, что Балендин и остальные сгрудились вокруг небольшого светильника в дюжине шагов от них, наблюдая за тем, как огромный темный силуэт Юрловой птицы взмывает в воздух.

– Я его не продавала! – прошипела девушка. – Это план! Все это задумано по плану!

* * *

– Ну что ж, – сказала Пирр, глядя через узкую долину на огромный, закрывающий звезды силуэт птицы, бесшумно поднявшейся в ночное небо. – Обычно я нахожу сложные планы несколько маловыполнимыми, однако должна сказать, что этот, кажется, сработал вполне неплохо. Хотя, разумеется, мы еще не дошли до момента, когда целое крыло кеттрал будет преследовать меня в лабиринте острых как бритва скал.

– У нее получилось! – сказал Каден, качая головой. – Я не был уверен, что она справится.

– Похоже, мы можем добавить к списку впечатляющих… достоинств твоей возлюбленной еще и мозги, – согласилась Пирр.

Тан, однако, был не в том настроении, чтобы праздновать.

– Девушка сделала свою часть работы, – сказал он, поворачиваясь к Кадену. – Твоя будет значительно труднее.

Каден кивнул, утихомиривая и свое возбуждение, и страхи. Его умиал был прав: если он потерпит неудачу, все усилия Тристе приведут лишь к тому, что их скорее поймают и убьют.

– Я не знаю, как ак-ханат сообщается со своими погонщиками, – продолжал монах, – но как-то он это делает. В течение дня они, возможно, полагались на птицу, но ночью их проводником будет эта кшештримская тварь. Если нам не удастся ускользнуть от нее, вся наша уловка окажется бесполезной.

– Мне по-прежнему не терпится услышать, как ты предлагаешь ускользнуть от твари, которая наводится на твое чувство «я», – вмешалась Пирр.

– Нужно уничтожить «я», – отозвался Тан.

Последовало долгое молчание. Звезды горели, словно безмолвные искры на широком покрывале темноты.

– Беру назад свои слова насчет того, что мне нравится план, – наконец произнесла Пирр.

– Ваниате, – выдохнул Каден.

– Ваниате, – кивнул монах.

– Все это звучит очень впечатляюще, – снова заговорила убийца, – но я надеюсь, что это еще и быстро, потому что птица уже в полумиле от нас. Если их ведет эта кшештримская зверюшка, то очень скоро они будут здесь.

Каден почувствовал, как его сердце забилось быстрее, и усилием воли успокоил его. Он еще ни разу не пробовал вызвать у себя безэмоциональный хинский транс и понятия не имел, удастся ли это ему сейчас, но Тан сказал, что он готов. Кроме того, у него не было другого выбора, если он хотел отделаться от ак-ханата и следующих за ним людей.

– Очисти свой ум, – приказал монах. – Затем вызови сама-ан птицы – сердечного дрозда.

Каден закрыл глаза и сделал, как ему было сказано. Образ птицы возник в его уме, яркий и отчетливый, как это не раз случалось во время бесчисленных упражнений в рисовании.

– Смотри на покрывающие перья, – продолжал Тан. – Маховые перья… рулевые перья… Вглядись в каждую деталь… Почувствуй шершавость кожи на его ногах… гладкость клюва… мягкий пушок на грудке…

Откуда-то с южной стороны донесся пронзительный крик кеттрала. Беспокойство вскипело у Кадена в крови, и образ дрозда начал расплываться, пока он не подавил свое возбуждение. «Смотри на птицу, – сказал он себе. – Только на птицу».

– Положи руку ему на грудку, – сказал Тан. – Чувствуешь, как бьется сердце?

Каден приостановился. Это было что-то новое. Сама-ан всегда был чисто визуальным упражнением; никто прежде не предлагал ему запоминать тактильные ощущения. Он сделал глубокий вдох.

– Птица испугана, – сообщил Тан. – Она чувствует себя пойманной в твоей руке. Ты знаешь, что она боится. Позволь себе ощутить ее страх.

Каден кивнул. Это похоже на бешра-ан, понял он, проецируя свой ум в мозг птицы; разница была только в том, что птица жила в его собственном мозгу. Он позволил себе глубже погрузиться в видение, положил ладонь на грудку птицы и ощутил, как бьется ее сердце.

– Ты можешь слышать, как бьется сердце птицы? – спросил Тан.

Каден подождал. Горный ветер завывал у него в ушах. Где-то ниже по склону кто-то или что-то обрушило лавину мелких камешков. Однако за всем этим, в глубине всего этого, билось птичье сердце, быстро и легко: тук-тук, тук-тук. Постепенно это биение заполнило весь его слух, его ум. Он держал птицу в руке, такую хрупкую, что он мог смять ее, лишь слегка сжав пальцы. Она перепугана, понял Каден. Это он наводил на нее ужас.

– А теперь отпусти ее, – приказал Тан. – Открой ладонь и позволь ей улететь.

Медленно-медленно Каден разжал пальцы. Ему не хотелось выпускать дрозда; почему-то казалось важным, чтобы он продолжал держать птицу, прижимать к себе… Но Тан сказал отпустить, и поэтому очень медленно, почти незаметно он позволил ей выскользнуть из своих пальцев.

– Она летит, – прошептал он.

– Смотри на нее, – приказал Тан.

Прикрыв веки, Каден смотрел, как птица удаляется, становясь все меньше и меньше на фоне необъятной синевы неба, которым являлся его ум, – меньше и меньше, пока она не превратилась в пятнышко, в точку, в мельчайшую пылинку среди огромной, безграничной пустоты небес… А потом птица исчезла. Его ум заполнился пустотой.

Он открыл глаза.

Кеттрал снова закричал, уже почти над их головами. «Они близко, – понял Каден. – Но они опоздали».

А потом он увидел глаза. Вначале он не понял, что это такое: пылающие кроваво-красные сферы, по меньшей мере дюжина, одни размером с яблоко, другие не больше аннурской медной монеты, они выплывали из-под склона внизу. Когда они приблизились, он смог различить радужные оболочки с пульсирующими извивающимися венами, расширяющиеся и сжимающиеся… И тут он понял. Ак-ханат явился.

Он должен был почувствовать ужас, однако понимание не принесло с собой страха. Это создание было фактом – ни больше ни меньше, – таким же фактом, как то, что спустилась ночь или что Пирр стояла возле него, уставившись в темноту. Как тот факт, что сегодня ночью кто-то умрет. Это было странно, осознал он, – это отсутствие чувств. Раньше он всегда что-нибудь чувствовал. Лишь несколько минут назад, до того как он выпустил птицу внутри себя, его ум был сплошной сумятицей эмоций: страх, неуверенность, надежда… Внутри ваниате, однако, царило огромное, пустое спокойствие.

Ак-ханат оказался крупнее, чем он ожидал, размером почти с самку черного медведя, однако он взбирался по каменистому склону стремительнее любого медведя. Когти щелкали по камням, покрытые хитином конечности сгибались и разгибались, заставляя глаза, расположенные в суставах, выпучиваться от напряжения. В десятке шагов от них тварь приостановилась, поворачиваясь в темноте из стороны в сторону, словно вынюхивая что-то, затем испустила тонкий, но пронзительный вопль на самой грани слышимости. Еще дважды она издавала этот противоестественный крик; а затем, откуда-то ниже по склону, послышался ответный зов.

– Второй, – отметил Тан.

Когда второе чудовище приблизилось, первый ак-ханат поднял свои страшные режущие клешни, словно пробуя воздух, и судорожно защелкал ими, открывая и закрывая. Вот такая клешня была способна раскроить череп козы. Одно из этих созданий убило Серкана тогда, в монастыре. Факт. Просто еще один факт.

Каден повернулся к Тану.

– Мы опоздали?

– Нет, если я их убью.

– Кстати, насчет этого, – вмешалась Пирр, поднимая мелкий камешек и швыряя его в одну из тварей. Прицел был верным: камень попал прямо в глаз с тошнотворным шлепком. Несколько мгновений ак-ханат судорожно дергался, потом издал еще один пронзительный вскрик и вскарабкался еще немного выше по склону. Каден мог различить крошечные конечности, лихорадочно копошащиеся вокруг его рта. – Может, что-нибудь посоветуешь?

Она спросила это, как могла бы спросить о том, какое из местных вин ей выбрать.

– Оставь их мне, – ответил монах. – У тебя есть своя роль.

– Тебе не понадобится помощь?

– Ак-ханаты – следопыты, а не убийцы. Впрочем, эти двое… – монах нахмурился. – Они отличаются от тех, которых я изучал.

– Насколько я помню, в Ашк-лане они не стеснялись убивать, – заметила Пирр, швырнув еще два камня и загасив еще два глаза.

Теперь пауки были возбуждены не на шутку, их лапы хлестали во все стороны – и они продолжали приближаться.

– В Ашк-лане им не довелось встретить того, кто умеет драться, – отозвался монах, делая шаг вперед навстречу врагу.

Даже изнутри ваниате все выглядело так, будто произошло мгновенно. Ближайшая из тварей, все еще находившаяся в нескольких шагах, сжалась в комок и прыгнула. Кадену доводилось видеть, как нападают скалистые львы – это были самые быстрые животные в горах, настолько стремительные, чтобы настигнуть и повалить мчащегося оленя; но даже в самом стремительном их движении всегда оставалось нечто расслабленное, почти ленивое. Ак-ханат двигался с жестокостью механического приспособления, взведенного до предела выносливости и взорвавшегося хаосом рвущих клешней и рассекающих воздух конечностей.

Однако Танов накцаль каким-то образом оказался на его пути, нанеся сокрушительный удар, в то время как монах перекатился по земле и тут же вскочил на ноги, заняв боевую стойку, подобной которой Каден никогда не видел. Странное кшештримское копье вращалось над его головой, описывая стремительные дуги.

– Оставайся сзади, – приказал он Кадену, не отрывая взгляда от противника.

Пирр продолжала досаждать врагу камнями – ножи у нее кончились бы прежде, чем глаза у этой твари. Стремительность атаки, по-видимому, не лишила ее присутствия духа.

– Никогда не ожидала увидеть, чтобы хинский монах дрался в стиле дхарасала, – заметила она с ноткой уважения в голосе. – Да еще и в старой форме!

– Я не всегда был монахом, – отозвался Тан.

Затем наступила его очередь атаковать. Он метнулся между двумя пауками, описав копьем огромную дугу у себя над головой. На мгновение Каден решил, что он промахнулся, но понял, в чем заключалось намерение монаха, когда каждый из концов накцаля соприкоснулся с одним из ак-ханатов. По-прежнему находясь в холодном пространстве ваниате, Каден задумался, как долго Тан должен был изучать это оружие, насколько тщательно должен был тренироваться. Получил ли он эти навыки среди ишшин или это было еще более древнее искусство, оставшееся от его прежней жизни, которой Каден не мог даже вообразить?

Тан уже стоял почти посередине между двумя пауками – это казалось невозможной позицией, слишком близкой для маневра и несомненно слишком близкой для того, чтобы орудовать таким длинным копьем. И тем не менее, совершая короткие яростные движения, Тан продолжал их атаковать, причем каждый его удар имел двойное действие, поскольку наносился одновременно твари спереди и сзади. Более того, когда пауки полезли вперед на его клинок, скрежеща по металлу покрытыми сочащейся слизью панцирями, он каким-то образом сумел, ловко вращая накцаль в своих руках, использовать силу одного против другого. Твари тоже наносили удары, яростно рассекая лапами воздух и щелкая клешнями, но монах не давал им добраться до своей головы и груди, продолжая собственную атаку. Его удары становились все сильней и стремительнее, пока наконец одним мощным движением он не сумел пробить копьем защиту мелькающих конечностей и не погрузил свое оружие в глотку первого из ак-ханатов. Тварь судорожно задергалась, вереща во всю мочь. Не теряя времени, Тан выдернул копье из ее тела, размахнулся над головой и обрушил сокрушительный удар на второго противника. Ак-ханат пошатнулся, и монах сделал шаг вперед, чтобы прикончить его.

На несколько мгновений на горном склоне воцарились спокойствие и тишина, если не считать тяжелого дыхания монаха, вздымавшего его грудь.

– Ты ранен, – сказала Пирр.

Она шагнула к нему, но Тан удержал ее, подняв руку.

– Ничего смертельного, – он бросил взгляд на свою одежду. – Хотя я не предполагал, что эти твари окажутся такими большими и такими сильными.

– Когда все это закончится, – сказала женщина, бросив на монаха пристальный оценивающий взгляд, – ты расскажешь мне, где ты научился так драться.

– Нет, – ответил Тан. – Не расскажу.

Прежде чем Пирр успела ответить, тишина за пределами их маленького круга взорвалась щелканьем, скрежетом и пронзительным визгом. Вначале Каден подумал, что Тан не добил одно из чудовищ, но оба паука продолжали лежать неподвижно, их кошмарные красные глаза были затуманены смертью. Однако ниже по склону, шагах в пятидесяти от них, в темноте показались новые глаза – десятки, сотни глаз. Они приближались.

– Их там больше, – заметил Тан с ноткой усталости в голосе.

– Сколько? – спросил Каден, пытаясь разглядеть в пылающих красных сферах отдельных пауков.

– Кажется, штук десять или двенадцать. Их не было в монастыре все эти месяцы, мы бы заметили. Должно быть, их привели с собой эдолийцы.

– Ты не можешь драться сразу с дюжиной этих тварей! – воскликнула Пирр.

– Могу, не могу – не имеет значения. Это необходимо. – Тан повернулся к Кадену. – У вас еще есть шанс спастись, если вы сейчас побежите. Они пришли сюда следом за теми двумя; они не смогут выследить тебя в состоянии ваниате.

– Ты умрешь здесь, монах, – сказала Пирр.

– Что ж, твой бог будет доволен, – отозвался Тан. – Давайте, не теряйте времени. Пришла пора выполнять данные обещания.

И монах двинулся вперед, размахивая накцалем над головой. Какой-то частью себя Каден понимал, что должен быть испуган, потрясен. Однако страх и потрясение были словно дальние страны, о которых он слышал, но никогда там не бывал. Тан либо останется жить, либо умрет. В любом случае Каден знал, что требуется от него: бежать.

Рампури Тан шагнул навстречу мерзкой волне накатывающихся на него чудовищ и принялся нырять и уворачиваться, рубить и колоть, в смертельной схватке с созданиями темными и противоестественными, которые должны были быть стерты с лица земли тысячелетия назад, сражаясь до конца, чтобы дать возможность выжить своему ученику.

Каден повернулся и побежал в темноту.

* * *

Местность мало подходила для побега. Ветер и холод вычистили из горного прохода все, кроме нескольких случайных валунов, разбросанных вокруг, словно обломки развалившейся башни. Светильники эдолийцев давали не так уж много света, однако на небе была луна. Валин нахмурился. Тем, кто планировал их освободить, предстояло пересечь большой кусок открытого пространства, где лишь предательские тени смогут защитить их от пытливых взглядов.

Хорошо было то, что Балендин, Адив и большинство оставшихся эдолийцев переместились к восточному краю седловины, на расстояние пятнадцати шагов. Они стояли, вглядываясь в огромную темную бездну ночной долины. Похоже, у них произошло какое-то недоразумение с сигнальными огнями, теми, что должны были оповещать о направлении передвижения Кадена. Балендин о чем-то спорил с Адивом, тыча пальцем то в направлении огней, то в сторону окутанных тьмой горных пиков. Ветер относил их голоса, так что Валин мог перехватить лишь обрывки слов, но по всей видимости, в их плане что-то пошло не так – предположение, которое зажгло в нем искорку надежды. Валина и его крыло все еще сторожили двое, но они казались расстроенными, беспокойными, словно им хотелось быть вместе с остальными, в приветливом круге света от светильников. У них были мечи в ножнах на боку, но для опытного бойца не составляло труда подобраться к ним на достаточное расстояние, чтобы выпустить пару стрел или, если это окажется невозможным, перерезать им глотки…

«Но Каден – не опытный боец», – угрюмо напомнил себе Валин. Эдолийцы, может быть, не представляли серьезной угрозы для крыла кеттрал, но тем не менее они считались одними из наиболее профессиональных солдат в мире. Любая ошибка – и эти двое поднимут тревогу, и после этого уже просто не хватит времени, чтобы освободить кого-нибудь из пленников. В который раз Валин посетовал на свою беспомощность. Он явился, чтобы спасти брата, – и посмотрите на него! Связан, словно годовалый барашек! У него были десятки вопросов к Тристе, но после того как Гвенна набросилась на девушку, а та успела шепотом предупредить их о плане спасения, двое их сторожей ударами принудили их замолчать.

«Только вытащи нас отсюда, Каден, – подумал он мрачно. – Только вытащи нас, а там я уже разберусь сам».

Он учуял брата еще прежде, чем услышал его: еле уловимый запах пота и козьей шерсти, донесшийся откуда-то с северного направления. Валин вывернул шею как раз вовремя, чтобы заметить призрачную тень, скользнувшую вниз по почти отвесной северной стене ущелья. Скала казалась труднодоступной даже в дневное время, однако Каден полжизни провел в этих горах; может быть, он все же научился здесь не только рисовать и лепить горшки. Валин взглянул через плечо на охранников, боясь, что они могли что-то заподозрить, но те не подавали признаков беспокойства. «Они не способны его увидеть, – понял Валин. – Они не могут видеть в темноте так, как вижу я».

Внезапно тишину нарушил грохот осыпающихся камней на восточном склоне, по другую сторону от Адива и Балендина – в сотне шагов от того места, где Каден, уже закончив свой опасный спуск, двинулся дальше, мелькая от валуна к валуну, словно привидение. Советник повернул голову, прислушиваясь к темноте и поджав губы с легким беспокойством.

– Эльн, Треммел, – распорядился он, указывая на двоих эдолийцев, – сходите посмотрите, что там на восточном склоне.

– Там никого нет, – отозвался Балендин спокойным, уверенным тоном.

Адив повернулся к личу, словно изучая его лицо из-под своей пугающей повязки.

– Как ты можешь это знать?

Тот пожал плечами.

– Я вхожу в состав этого крыла именно потому, что знаю такие вещи. Поверьте, там никого нет.

«Он может чувствовать эмоции», – вспомнил Валин, ощутив внезапный укол страха. Талал говорил, что Балендин черпает силу из эмоций, направленных непосредственно на него, но как знать, вдруг он улавливает также и следы других эмоций? Невозможно было сказать, что за извращенный источник силы может питать подобное создание… Но если он мог чувствовать эмоции, это значило, что он мог учуять Кадена! Какую бы храбрость ни проявлял его брат, пытаясь устроить им побег, сейчас в его крови наверняка кипят страх и возбуждение, словно отравленное вино. Если до Балендина донесется хотя бы тончайшая струйка, игра будет проиграна.

«Поспеши, Каден, – молчаливо взмолился Валин. – Поспеши!»

Советник еще несколько мгновений «рассматривал» лича, затем снова сделал знак своим людям:

– В любом случае, сходите проверьте.

Двое эдолийцев, приставленных охранять пленников, немного передвинулись к остальной группе: любопытство заставило их сделать пару шагов по направлению к свету.

«Сейчас, – подумал Валин. – Сейчас самое время».

И словно призванная его мыслью, от окружающей темноты отделилась тень. Валин уставился на нее.

Прошло восемь лет с тех пор, как он в последний раз видел своего брата, с тех пор, как они с Каденом носились по залам и садам Рассветного дворца, играя в кеттрал. Он узнал брата моментально – отцовская челюсть, материнский нос, четкая линия рта, – и тем не менее стоявший перед ним человек больше не был мальчиком. Каден был худ, чуть ли не истощен, кости его скул и тонкие жесткие мышцы на руках резко выступали под темной от солнца кожей. Он вырос – теперь он был на несколько дюймов выше Валина. Разумеется, Костистые горы сильно отличались от роскошной аннурской жизни, от их избалованного детства с ленивым потягиванием тха по утрам и неспешным поеданием овсяной каши на теплой кухне. За свое короткое знакомство с горами Валин увидел достаточно, чтобы понять, насколько это суровое место; и Каден за эти годы тоже посуровел. Он держал в руке поясной нож так, словно был готов пустить его в дело, но дело было совсем не в ноже. Взгляд Валина был прикован к Каденовым глазам.

Эти глаза всегда поражали, даже пугали – особенно это касалось недавно нанятой дворцовой прислуги, – но Валин с годами привык к ним. Он помнил, что огонь в глазах Кадена был ярким и ровным, словно свет лампы тихим зимним вечером, и теплым, как свечи, расставленные для вечерней трапезы. Сейчас глаза его брата по-прежнему горели, но Валин больше не узнавал этот огонь. Их свет был отдаленным, словно костер на далеком горном склоне, и холодным, как свет звезд в безлунную ночь, – холодным, жестоким и сияющим.

Даже учитывая обстоятельства, Валин мог ожидать от брата какого-либо приветствия – улыбки, кивка. Ничего подобного не было. Каден занес свой нож, и на одно кошмарное мгновение, встретив взгляд этих безжалостных глаз, Валин подумал, что он хочет его зарезать. Затем, прежде чем Валин понял, что происходит, веревки, стягивавшие его запястья, упали, и он был свободен. Без малейшей паузы, без какого-либо признака удовлетворения или радости Каден двинулся дальше, освобождая одного за другим остальных членов его крыла.

Все это заняло меньше времени, чем потребовалось бы на дюжину вдохов. Валин видел, что его соратники потрясены и удивлены; впрочем, они прожили на островах достаточно долго, чтобы уметь справляться с потрясением и удивлением. Валин махнул Анник в сторону оружия – отобранные у них клинки и луки были свалены в кучу под скалой в нескольких шагах. Он взглянул на двоих охранников: они по-прежнему глядели в направлении края пропасти, но могли в любой момент повернуться. Пока Гвенна и Анник вооружались, он шагнул к Талалу и снял пропитанную адаманфом тряпку с его лица, отгоняя рукой остаток ядовитых паров. Лич захрипел, давясь, и затем, спустя целую вечность, открыл затуманенные глаза. Ему уже приходилось прежде подвергаться действию адаманфа; всех личей на островах тренировали таким образом. Валин знал, что только время приведет его в полное сознание. Через минуту-другую Талал сможет бежать, но еще очень не скоро он будет способен снова добраться до своего колодца, и к этому времени их битва будет, скорее всего, закончена.

Первой мыслью Валина было броситься к птице. Крыло Юрла привязало Суант-ру в небольшой ложбине на западном склоне, меньше чем в четверти мили от лагеря. Однако эта затея была бессмысленной; никто не мог предугадать, какой хаос разразится в темноте у них за спиной, когда аннурцы начнут их преследовать, а Балендин потянется к своему колодцу.

«Это нужно сделать сейчас, – подумал Валин. – Быстро и жестоко, пока у нас есть преимущество».

Анник уже натягивала тетиву на свой лук. Валин бросил взгляд на эдолийцев: спор из-за сигнальных огней все разрастался, втянув в себя Балендина и еще нескольких солдат. Лейт, не теряя времени, раздавал клинки остальным членам крыла, в то время как Гвенна молча рылась в своих боеприпасах. Гневно встряхивая головой, она отложила в сторону несколько неопознанных Валином предметов. У него мелькнула мысль, что она может взорвать пару дымовых бомб для прикрытия – это дало бы им хороший шанс добежать до Суант-ры, – но даже Гвенне понадобится несколько минут, чтобы заложить заряды, а что-то подсказывало ему, что у них нет нескольких минут. Валин показал Анник на ее маленький арбалет: снайперша управлялась с ним лучше, чем кто-либо другой в группе, но даже она не могла стрелять из двух видов оружия одновременно, а у Кадена не было ничего, кроме поясного ножа. Валин сомневался, что его брату доводилось когда-либо стрелять из такой штуки, но когда начнется заварушка, лишняя пара стрел в воздухе не помешает, а сам Валин лучше действовал клинками. Каден быстро осмотрел оружие, – Валин показал ему, как взводится механизм, – и принял его все с тем же ледяным спокойствием. Этот лед в его глазах беспокоил Валина, словно он проделал весь этот путь только для того, чтобы вызволить ходячий труп или призрак, но сейчас не было времени об этом думать.

«Время осталось только на то, чтобы действовать», – подумал Валин, подавая знак Анник.

Один из двоих стражей показал куда-то на восток, сплюнул в темноту и начал поворачиваться к своим пленникам. Стрела Анник попала ему прямо в горло. Он осел на землю, не издав даже стона, но его доспехи брякнули о камни, и второй эдолиец тоже обернулся. Вторая стрела прошла через его глаз прямо в мозг.

Двое их врагов были мертвы меньше чем за две секунды – двое из двенадцати. «Но они не те, кого нам нужно убить прежде всего», – подумал Валин, яростно показывая на Балендина.

Анник и Балендин, казалось, услышали его мысли одновременно. Лич повернулся, страх и ярость смешались на его лице, но Анник уже выпускала стрелы – одну, другую, затем третью. Ее рука двигалась так молниеносно, что на какое-то мгновение все три стрелы оказались в воздухе одновременно, одна вслед за другой, словно стая диких гусей, стремительно несущихся по направлению к личу. Все было кончено. Никто не смог бы защититься от такой атаки – слишком много стрел, слишком мало времени, – однако в последний момент, когда Валин уже ожидал увидеть, как в лицо Балендина вонзится дрожащее древко, стрелы рассеялись широким полукругом, словно их смахнула в темноту чья-то невидимая ладонь. Балендин оглянулся через плечо, как будто и сам был удивлен таким результатом, затем повернулся к их группе. По его лицу расплывалась широкая улыбка.

– Итак, – медленно проговорил он, – вижу, вы решили в последний раз попытать счастья со своей местью.

Он покачал головой, словно изумляясь этому, но не сделал попытки достать свои мечи. Ястреб на его плече издал пронзительный крик, и остальные эдолийцы повернулись к ним. Металл лязгнул о металл: солдаты вытащили мечи из ножен. Балендин не обратил на них внимания.

– Кто бы мог поверить, что можно так завестись из-за какой-то небольшой пытки, из-за парочки жестоких убийств?

У оставшихся эдолийцев и Тарика Адива было достаточно времени, чтобы понять, что происходит, но Анник, не замешкавшись ни на секунду, тут же перенесла огонь на солдат – они падали словно сбитые кегли, не успевая даже сомкнуть ряды. «Четыре, пять, шесть». Поняв, что Балендин неуязвим для ее стрел, по крайней мере на настоящий момент, снайперша изменила направление атаки, решив зачистить остальную часть поля. «Семь, восемь». Лич, со своей стороны, казалось, даже развлекался, видя, как они умирают. Валин скрипнул зубами. Учитывая, насколько глубок и силен был его колодец, Балендин явно мог справиться со всем крылом в одиночку.

В самый последний момент Адив бросился в темноту. Стрела Анник стукнула о камень в том месте, где он только что стоял. Если Балендина и беспокоило исчезновение последнего из его оставшихся друзей, он этого не показывал. Более того, лич широко улыбался.

– Проблема с союзниками, – проговорил он, показывая на лежащие тела, – в том, что никогда не знаешь, насколько можно им доверять.

Он потыкал одного из мертвых эдолийцев носком ботинка.

– Хоть мне и не хочется бросать тень сомнения на доблестного Мисийю Ута, я почти уверен, что он собирался прикончить нас, когда со всем этим делом будет покончено. Кажется, он вовсе не получает от своей работы такого наслаждения, как мы.

Анник выпустила еще одну стрелу, но Балендин презрительно шевельнул пальцем, и она улетела в ночную темноту. Каден держал арбалет на изготовку, положив палец на спусковой крючок, но от его стрел будет не больше проку, чем от лука снайперши. «Талал, – гневно подумал Валин. – Талал, вот кто нам нужен!» Однако лич еще не пришел в себя после воздействия адаманфа: он слабо копошился на земле, пытаясь подняться на колени.

Некоторое время Балендин рассматривал его.

– Надеюсь, ты понимаешь, – сказал он, обращаясь к Талалу, – что, будучи таким же личем, я отношусь к тебе с величайшим уважением. Мы, немногочисленные счастливцы, столь ненавидимые миром и в то же время столь благословленные богами – мы должны держаться заодно. Поэтому ты должен понять, какую боль мне приносит необходимость поступить с тобой вот так…

Камень размером с Валинов кулак вылетел из темноты, запущенный невидимой рукой, и врезался Талалу прямо между глаз, свалив его обратно на землю.

– А теперь, – продолжал Балендин, удовлетворенно поворачиваясь к Анник, – лишь потому, что мне надоело отмахиваться от твоих стрел…

Еще один камень сорвался с земли, повисел, вращаясь в воздухе перед личем, и со свистом рванулся сквозь ночь, с отчетливым треском впечатавшись в лоб Анник и оставив на нем рваную рану. Ее колени подогнулись, и она упала.

– Балендин, – проскрежетал Валин, выигрывая время, – ты никогда не победишь!

Лич расхохотался. Звук его смеха был наполнен язвительностью и весельем.

– Никто никогда не говорил, что тебе не хватает храбрости, – ответил он, качая головой. – Но с сообразительностью беда, это точно.

Три следующих камня повалили Лейта, Гвенну и Тристе, словно быков на бойне – их глаза потускнели, руки безвольно сжимали оружие. Валин не мог понять, дышит ли еще кто-нибудь из них, живы ли они вообще.

– У меня нет слов, чтобы передать тебе, как я сожалею о потере столь восхитительной эмоции, – сказал Балендин и, пожав плечами, добавил: – Но рано или поздно от них приходится отказываться; к тому же, учитывая, сколько ненависти из тебя хлещет, я все равно чувствую, что способен сорвать вершину с этой горы.

– Что ты с ними сделал? – спросил Валин, чувствуя слабость при мысли о возможном ответе.

Лич пожал плечами.

– Ничего необратимого. Пока что. Я предпочитаю тешить Юрла иллюзией того, что он контролирует крыло, а у него иногда возникают… необычные идеи относительно военного устава. Особенно когда речь заходит о пленных женского пола. Трудно сказать, которая сможет больше его порадовать. Эта восхитительно коварная молодая сучка, – он кивком головы показал на Тристе, – несомненно, главная добыча, однако всегда можно найти определенное удовлетворение и когда трахаешь разгневанную женщину, пока она не начнет покорно всхлипывать.

Каден сделал полшага вперед. Его арбалет был направлен прямо в грудь Балендину.

– Кто ты? – спросил он. Это были первые слова, произнесенные им за всю ночь.

Валин посмотрел на него. Если его брат и чувствовал страх, выступая против лича, прошедшего кеттральскую подготовку, он ничем этого не показывал. Он смотрел на Балендина, как мясник, разглядывающий кусок мяса, словно прикидывая, откуда лучше начинать резать. Ветераны кеттрал на островах были люди хладнокровные, владеющие собой, но это… Казалось, Каден вообще никогда не слышал о том, что такое страх.

Лич, однако, явно наслаждался моментом.

– Я Балендин Айнхоа, солдат кеттрал, лич в составе крыла Сами Юрла, служащего императору Аннура Кадену уй-Малкениану. – Он подмигнул. – Подозреваю, что это ты, по крайней мере, еще на какое-то время… Кажется, перед нами стоит сложная задача – решить, то ли твой брат умрет у тебя на глазах, то ли, наоборот, ты умрешь первым, а смотреть будет он. Впрочем, как говорится, под конец все будут довольны.

Если угроза и обеспокоила Кадена, он этого не показал. Он просто продолжал стоять, устремив на лича взгляд своих спокойных сияющих глаз, и впервые с начала их поединка Валин увидел, что уверенность Балендина поколеблена.

– Как тебе несомненно сможет подтвердить твой брат, – продолжал лич, – я снискал себе определенного рода славу тем, что убиваю людей медленно, кусочек за кусочком.

– У нас всех есть свои излюбленные занятия, – отозвался Каден так, словно они обсуждали методы прополки огорода.

Балендин поморщился.

«Это не работает! – понял Валин. – Каден ничего не чувствует, ни страха, ни гнева!»

Он не понимал, как такое может быть, но по всей видимости, его брат не ощущал вообще ничего.

Затем, в мгновенной вспышке озарения, он понял, что сейчас произойдет.

– Каден! – начал он. – Тебе нужно…

Однако тот уже поворачивался к нему, вытаскивая свой короткий нож. Он занес его стремительным движением, одновременно с криком Балендина. Валин встретил взгляд своего брата – это ледяное, далекое пламя…

«Любви он тоже не чувствует, – понял он в тот момент, когда Каден яростным ударом опустил нож, как кувалду, ему на голову. – Ни скорби, ни сожалений…»

* * *

Каден опустил взгляд на окровавленное тело брата, лежавшее у его ног. Теперь, когда он находился глубоко внутри ваниате, все, чему учили его хинские монахи, оказалось настолько простым, настолько естественным, словно это последнее искусство привело в действие все остальные навыки. Каден захотел знать, где находится колодец лича, поэтому он спроецировал свой ум в его голову, полностью войдя в бешра-ан, пока вокруг гудел шум разговоров. Ему не составило труда определить, что лич черпал свою силу из эмоций – это казалось почти очевидным. После этого оставалось только ударить Валина так, чтобы он потерял сознание. Какая-то отдаленная часть его ума надеялась, что он его не убил; впрочем, это тоже послужило бы цели.

Каден снова поднял глаза на лича.

– Я убью тебя, – выдохнул тот с отчаянным, мечущимся взглядом.

Каден помнил, каково это – чувствовать страх, но лишь очень смутно; так вспоминаются события раннего детства, настолько далекие, что не знаешь точно, происходили ли они на самом деле.

– Это маловероятно, – отозвался он, поднимая свой арбалет и наводя его на грудь противника.

Он никогда не имел дела с этим оружием, но перед его внутренним взором встал сама-ан Валина, показывающего, как им пользоваться, поэтому он отвел предохранительную скобу и положил палец на спусковой крючок.

– Даже без колодца я все еще кеттрал! А ты всего лишь долбаный монах! Ты ни хрена не знаешь о…

Каден прищурился и нажал спуск. Механизм сработал так, как он и предполагал. Стрела вонзилась в грудь лича, и с воплем ярости и боли Балендин Айнхоа сорвался с невысокого уступа и исчез в бескрайней темноте ночи.

Каден повернулся к безвольно лежащему телу своего брата, встал рядом с ним на колени и приложил палец к его шее. Он не знал, как сильно надо бить – ему никогда прежде не приходилось лишать человека сознания с помощью рукоятки ножа, – поэтому он предпочел осторожность и ударил настолько сильно, насколько смог.

– Валин, – проговорил он, и его голос звучал холодно и отстраненно даже для его собственных ушей. Он дал брату сильную пощечину. – Валин, очнись.

Это заняло больше времени, чем он ожидал, однако спустя тридцать вдохов веки лежащего затрепетали, затем мгновенно поднялись. Валин рванулся вперед, схватил Кадена за запястья и опрокинул его спиной на щебень. Каден обмяк. Он понимал, что не может драться с кеттрал, по крайней мере не врукопашную, и мог лишь надеяться, что его брат поймет ситуацию прежде, чем убьет его. Валин, оскалившись, прижал его к земле, ища второй рукой поясной нож. Его глаза были в нескольких дюймах от глаз Кадена.

«Его глаза! Что-то выжгло весь цвет из его глаз!» – вдруг осознал Каден. До сих пор он не успел этого заметить из-за темноты и из-за того, что его внимание было занято Балендином и эдолийцами. Глаза Валина, которые всегда были необычайно темными, стали еще темнее. Теперь они казались выжженными дырами, из которых зияла пустота.

– Балендина больше нет, – сказал Каден спокойно, не обращая внимания на лезвие, внезапно оказавшееся возле его горла.

– Каден! – выдохнул Валин, окидывая взглядом окружающую темноту, шаря по земле в поисках одного из своих клинков. – Где? Куда он делся?!

Каден показал на свой арбалет.

– Я застрелил его. Он упал с края обрыва.

Долгое время Валин просто смотрел на него. Потом кивнул. Потом расхохотался.

– Пресвятой Хал! – воскликнул он и отодвинулся, освобождая Кадена. Он огласил ночь громким улюлюканьем. – Сладчайший Шаэль на палочке! Как тебе это удалось?

– Я прицелился, потом нажал на спуск.

Валин тряхнул головой.

– Да нет же! Эмоции! Меня годами тренировали для боя, и все равно – вся эта ярость, и страх, и прочее дерьмо… Каден! Ты даже сейчас выглядишь так, словно весь вечер читал скучнейшую книгу!

– Хинские монахи. Они обучили меня… некоторым вещам.

– Не сомневаюсь в этом, Кент побери!

Валин снова расхохотался и заключил брата в крепкие объятия. Каден не ответил на его жест.

– Разве нам не надо двигаться? – спросил он. – Я не очень уверен в нашей тактике, но насколько я понимаю, сейчас важна скорость.

Валин выпустил его.

– Ну-ну, не стоит из-за меня распускать такие нюни, – бурк-нул он.

Следующие несколько минут прошли в вихре активности: Валин шлепками приводил остальных в чувство, те поднимались, хватались за головы, потом принимались лихорадочно искать потерянное оружие – тени, мечущиеся среди темноты.

– Каден, – Валин махнул рукой, – ты полетишь со мной на птице. Это сейчас самое безопасное, особенно если Юрл вздумает вернуться. Талал, ты уже можешь достать до колодца?

Глаза лича все еще были подернуты мутной пленкой, но он сумел кое-как подняться на ноги.

– Я готов… идти с вами. Насчет… насчет кеннинга не знаю. Но идти… идти могу.

Валин посмотрел на Талала, потом в темноту, потом снова взглянул на лича, словно что-то взвешивая. Очевидно, придя к решению, он заговорил, и его голос звучал твердо:

– Ты остаешься здесь. И Тристе. И Гвенна.

– Черта с два! – вскричала рыжеволосая, делая шаг вперед.

– Гвенна! Сейчас не время! – одернул Валин. – Талалу досталось сильнее, чем ему кажется, и я не собираюсь оставлять его одного. Ты остаешься с ним.

Гвенна открыла рот, чтобы возразить, потом бросила взгляд на Талала, который стоял, обессиленно привалившись к валуну.

– Если вас там убьют, – прошипела она, оборачиваясь к Валину, – я приду туда и измолочу ваши трупы до полусмерти!

– Договорились, – сказал Валин.

И они побежали по короткому склону туда, где был привязан кеттрал.

– Пристегивайся! – прокричал Валин, показывая на ремни.

Каден сделал, как ему было сказано. Огромная птица подобралась и с мощным прыжком взмыла в воздух. В других обстоятельствах полет доставил бы ему одновременно чувство ужаса и радости, но сейчас, находясь глубоко внутри ваниате, Каден ощущал лишь спокойствие и отстраненность, как если бы он был всего лишь ветерком, треплющим края его одежды, или снегом на горных вершинах, или безмолвными облаками, проплывающими по небу.

– Пирр должна быть где-то там! – прокричал он, показывая в юго-восточном направлении. – Она сказала, что постарается задержать их так долго, как сможет!

– Как ты связался с Присягнувшей Черепу? – прокричал в ответ Валин.

Каден развел руками, показывая, что не может объяснить.

– Не знаю! Но она на нашей стороне!

Валин бросил на него странный взгляд, но кивнул.

У них заняло немного времени, чтобы найти убийцу. Крыло Юрла загнало ее в кончающийся тупиком каньон примерно в полутора милях от лагеря эдолийцев. Один из нападающих кеттрал запалил пару длинных трубок, которые выглядели как палки, но горели ярким, тлеющим светом, освещая все вокруг. Светловолосый парень, который, как понял Каден, был командиром крыла, прижал Пирр к скалам: его люди образовали свободный полукруг, отрезая ей возможности к бегству. Впрочем, пока ни один из них не решался вступить в смертоносный круг, образованный мелькающей вокруг женщины сталью.

– Почему они до сих пор не взяли ее? – прокричал Валин в ухо Кадену. – Как бы она ни владела клинками, одна стрела, и она готова!

Каден покачал головой.

– Они думают, что мы с Таном забрались в пещеры! Пирр им нужна живая, чтобы допросить!

Каден ничего не знал о таких вещах, но поверил женщине на слово, когда она заверила его, что гораздо сложнее взять врага живьем, чем убить его. В конце концов, это ей предстояло быть убитой или взятой в плен. Валин кивнул, видимо, тоже считая это разумным.

Он сделал несколько быстрых знаков темнокожему парню на дальнем когте, и несколько мгновений спустя птица нырнула в крутое пике. Девушка с луком – ей, должно быть, было не намного больше пятнадцати – свесилась в темноту (с того самого момента, как Каден разрезал на ней веревки, она, кажется, только и делала, что целилась или стреляла в кого-нибудь), и пока они падали сверху на круг солдат, не переставала натягивать и спускать тетиву. С молниеносной быстротой она сделала один за другим три выстрела, и трое кеттрал рухнули в пыль; они умерли так быстро, что даже не успели схватиться за свои шеи.

«До прошлой ночи я ни разу не видел, как умирают люди, – понял Каден. – Не думал, что это будет так просто».

Ут в последний момент повернулся, как раз вовремя, чтобы стрела отрикошетила от его нагрудного панциря и улетела куда-то в сторону. Другой солдат, командир крыла, нырнул в темноту. А потом птица оказалась над ними, издав пронзительный крик, и Валин спрыгнул с ее когтей, перекатившись при ударе о землю – нож в одной руке, короткий меч в другой.

* * *

У них не было времени разработать детальный план, но избранная тактика казалась Валину вполне подходящей: прежде всего убрать снайпера, пилота и подрывника, после чего они смогут разобраться с менее опасными противниками – Утом и Юрлом. Разумеется, крыло Валина могло высадиться вместе с ним. Было бы неплохо иметь Лейта и Анник за своей спиной, но ему больше нравилось, чтобы они были в воздухе: высота давала Анник больший угол обстрела. Однако стоило его ногам коснуться земли, как он осознал свою ошибку. Ут и Юрл сбежали в темноту, за пределы яркого сияния осветительных патронов. Поддержка с воздуха, на которую он рассчитывал, была бесполезна, если его крыло не могло видеть, что происходит. Он остался один.

– Однако, – раздался голос сзади, – и здоровенная же у тебя птичка!

Валин, вихрем развернувшись, оказался лицом к лицу с той женщиной, вооруженной ножами. Пирр, так назвал ее Каден. Присягнувшая Черепу. Валин окинул убийцу взглядом, быстро оценивая. Она тяжело дышала, и ее одежда была разрезана в десятке мест – в недавней схватке или это произошло раньше, было трудно сказать, – однако она казалась необычно спокойной. Тот факт, что Юрл не смог взять ее, многое говорил о способностях женщины, равно как и кровь на ее клинках.

– Они побежали вон туда, – сказала она, показывая одним из своих длинных ножей. – С неприятным господином, обвешанным железками, у меня свои счеты, а второго можешь убить с чистой совестью.

Валин подумал над предложением. Пирр помогала Кадену, но ему не нравилась идея доверить совершенно незнакомой убийце охранять свою спину. Разумеется, большого выбора у него не было, и любая минута задержки давала Юрлу дополнительную возможность ускользнуть еще дальше или устроить засаду.

– Ну хорошо, – он устало кивнул. – Ут твой, Юрл мой. Только не облажайся.

Пирр беззаботно улыбнулась. Она совсем не была похожа на убийцу.

– Такой совет мог бы мне пригодиться несколько дней назад, прежде чем нас загнали в эти несчастные горы.

– Удачи!

– И тебе тоже, – отозвалась Пирр. – Будь осторожен. Этот ублюдок хорошо владеет мечом.

Валин угрюмо кивнул. Уже недели, месяцы он выжидал именно этой возможности – шанса встретиться с Юрлом один на один. Тем лучше, что они улетели за границы империи, за пределы защиты закона и действия аннурского правосудия, в эти безымянные горы, где нет ни инструкторов, ни уставов, ни затупленных мечей, ни правил поведения, где никто не закричит, что игра нечестная, и не остановит поединок. Именно этого всем сердцем жаждал Валин; и однако факт оставался непреложным фактом: Юрл фехтовал лучше него. Он был быстрее, и он был сильнее. Когда все закончится, кровь на земле, скорее всего, будет принадлежать Валину. Было глупостью гнаться за ним, и на мгновение Валин засомневался. Он мог вернуться за остальными членами своего крыла. Его противник остался один, шел пешком по опасной местности, практически без провизии. Лишь гордость и глупость заставляли Валина преследовать его в одиночку. «Порой бывает мудрее выждать», – писал Гендран.

Однако Валину надоело ждать. Человек, который издевался над Ха Лин, пытался перебить все его крыло, убить его брата, положить конец линии Малкенианов, находился лишь в нескольких шагах от него. Валин уже пытался играть по правилам. Сколько себя помнил, он пытался взвешивать шансы, думать прежде, чем действовать, выбирать наиболее разумный путь. Все это закончилось крахом: Лин была мертва, сам он и его крыло оказались предателями, изгнанными из страны. Юрл мог его убить – ну и что в этом такого? Рано или поздно он все равно умрет на острие клинка или в собственной постели. Что-то внутри него беспокойно ворочалось; какая-то часть его ума, древнее, чем все сознательные мысли, более быстрая, более жестокая, без конца нашептывала одно и то же зловещее слово: «смерть, смерть, смерть». Будет ли это его смерть или смерть Сами Юрла – больше не имело значения.

* * *

Клинок обрушился на его голову мощным ударом, настолько быстрым, что Валин едва успел его отбить. Если бы не мигающий свет осветительных патронов, все еще догоравших за его спиной, он бы вообще не заметил атаки. Он отступил на пару шагов, пытаясь восстановить равновесие, и Юрл вышел к нему из-за выступа скалы. Он больше не улыбался.

– Ты убил моих людей, Малкениан.

– Будто бы тебе не все равно, – отозвался Валин, пытаясь выиграть время, чтобы найти способ пробиться через защиту противника.

– Ты оскорбляешь меня, – заметил Юрл.

Его клинки сверкнули одновременно со словами – один сверху, другой снизу, прощупывая, наступая. Валин парировал атаку и нанес быстрый ответный удар, который Юрл отбил с презрением.

– Ты сам – ходячее оскорбление, – продолжал он, начиная движение по кругу. – Валин уй-Малкениан, сын императора, командир звена кеттрал!

Он фыркнул.

– И подумать только, что в любой удобный для меня день я мог зарезать тебя как годовалого теленка!

Клинки снова со свистом устремились к Валину – атака «двойное крыло», которая в последний момент превратилась во что-то другое. Валин отклонился назад, пытаясь освободить место для ответа, и в тот же момент под его нижнее ребро вонзилась сталь. Рана не была глубокой, но первая кровь пролилась.

– Вот об этом я и говорю, – заметил Юрл, опуская верхний клинок, чтобы лениво показать им на нанесенную рану.

Валин ринулся было на открывшуюся брешь, но сдержал себя. Это была ловушка, в точности как тогда на ринге, в точности как на Западных Утесах. Вместо попытки пробить ослабевшую защиту противника, он сделал шаг назад, пытаясь не обращать внимания на кровь, струившуюся по его боку, пытаясь думать. Хотя раны и наносились клинками, но в любой настоящей схватке победа или поражение на самом деле происходят в уме. Слова Юрла настолько же участвовали в игре, как и работа его ног, все его подначки имели такое же тактическое значение, как и финты и обманные стойки. Там, на островах, Валин каждый раз стискивал зубы и пытался игнорировать его отвлекающие маневры, сражаясь в упрямом молчании, отказываясь дать себя вовлечь. «Вовлечь»… Валин едва не расхохотался, настолько смехотворным ему показалось это слово. Он бежал из Гнезда, бросив свое обучение и всю тамошнюю жизнь, чтобы прилететь сюда, разыскать Юрла и остановить его, чтобы сразиться в этой битве. Никто его не «вовлекал» – он сам очертя голову бросился во все это.

– Ты ведь понимаешь, что тебе конец, – сказал он, резким движением головы показывая через плечо, в направлении догорающих огней. – Твое крыло перебито. Эдолийцы все мертвы. Даже если ты убьешь меня, тебе все равно конец.

Гримаса исказила лицо Юрла.

– Что ж, придется ограничиться удовольствием выпустить из тебя кишки, – ответил он, текучим движением переходя к атаке «складывающийся веер».

Один клинок рассек воздух по диагонали снизу вверх, но это был финт – настоящий удар пришел снизу. Валин отбил его, но Юрл сумел передвинуться в освободившееся пространство, тесня его все дальше и дальше, осыпая ударами сверху и сбоку, изгибаясь в каких-то непонятных манджарских формах, которые Валин с трудом узнавал и с еще большим трудом блокировал. Атака, казалось, длилась несколько часов, и когда она наконец закончилась, Валин сам слышал, с каким надрывом дыхание вырывается из его груди. Ниже его плеча сочилась кровью еще одна рана.

– Я тебя убью, – проговорил Юрл, сплевывая на землю, – точно так же, как убил твою маленькую сучку там, в Дыре, когда Балендин с ней закончил.

– Так это был ты, – сказал Валин, чувствуя, как сердце превращается в кусок льда, готовый его задушить.

– Ну да, мы с личем, – пожал плечами Юрл.

Это были всего лишь новые слова, новая тактическая уловка, но внутри Валина вскипела волна бешеной ярости. Он оскалился, словно собирался прыгнуть на противника и вырвать ему глотку зубами. Горячая кровь бросилась ему в глаза, пульсируя отчаянным, убийственным биением.

– Жаль, что ее нет здесь, чтобы тебе помочь, – продолжал Юрл. – Может, мне было бы хоть немного интереснее драться.

«Ох!»

Воспоминание оглушило Валина, словно удар по лицу.

«Ох…»

Чувствуя ослепительную боль в плече и в боку, Валин передвинулся влево. Он терял кровь, а вместе с ней скорость. Следующая атака Юрла будет быстрой и мощной, что означало, что у Валина остался лишь один ход – и внезапно он понял, что это должен быть за ход. Тень улыбки Ха Лин промелькнула в его уме. Ему было всего лишь десять лет, когда она впервые спасла его, протащив весь последний участок долгого заплыва после того, как у него свело мышцы ног. Она держала его голову над колышущейся зыбью, попеременно ругая и подбадривая; ее острое детское личико было сердитым, упрямым и полным решимости. Это был первый раз, когда она вызволила его, но далеко не последний. И даже сейчас, после своей смерти, она не оставляла попыток.

С бешеным ревом Валин ринулся вперед, изображая выпад «бычьи рога». Это была отчаянная уловка, безумная атака, оставлявшая его открытым для любых парирующих ударов. Вот только для того, чтобы нанести парирующий удар, Юрлу потребовалось бы отступить назад, опершись на ногу, – на левую ногу. Летя вперед сквозь ночь с выставленными перед собой клинками, Валин вновь услышал тихий голос Ха Лин: «Я тоже успела нанести пару ударов… его левая лодыжка… ты можешь испытать его».

Лицо Юрла исказилось недоумением от неожиданного рывка. Сделанный им шаг назад был чисто рефлекторным, такие вещи вбивались в каждого из кеттрал на протяжении тысяч дней, проведенных на ринге: движение нарабатывалось, нарабатывалось и нарабатывалось, пока не оказывалось запечатлено в мышцах и костях. Его тело безупречно повиновалось навыку – текучим движением Юрл отодвинулся и припал к земле в стандартной низкой стойке, чтобы избежать «рогов» Валиновой атаки – хотя настоящая атака заключалась отнюдь не в «рогах».

Валин перекатился по земле, не обращая внимания на камни, скребнувшие по его ранам, и выхлестнул ногу в направлении согнутой лодыжки противника. Удар получился несильным, несбалансированным, плохо рассчитанным по времени, однако он пришелся как раз на тот момент, когда Юрл переносил вес на эту ногу, нагружая ее перед контратакой. Лодыжка хрустнула, Юрл зашатался, и его клинок скользнул мимо шеи Валина. Его лицо было искажено злобой и яростью, но за всем этим чувствовалась другая эмоция, и это было нечто новое – прекрасный, отвратительный росток страха.

– Лин рассказала мне, что ты был не единственным, кто наносил удары там, на утесах, – сообщил Валин, отползая назад и вставая на ноги.

Молча оскалившись, Юрл упал на одно колено, с трудом поднялся на ноги и снова поднял клинки, но неуверенно. Потом он повернулся и захромал прочь, в темноту, за пределы освещенного участка.

«Темнота, – угрюмо подумал Валин. – Это моя территория. С того времени, как я вышел из Дыры, темнота – мой дом».

Закрыв глаза, он почувствовал, как его омывают ночные запахи и звуки. Юрл был где-то там, не очень далеко. Валин чувствовал его запах – пот, кровь, сталь и за этим всем резкий, животный запах страха. Его губы растянулись в хищной усмешке. Гендран не одобрил бы его выбор – преследовать врага в темноте; но, с другой стороны, Гендрану не доводилось вкушать смоляную горечь черного яйца. Издав низкое рычание, Валин повернулся прочь от света и скользнул в безграничное царство теней.

Его окружали сотни запахов: камня, грязного снега, шепчущего из нависающих туч дождя. Тысячи потоков воздуха касались его кожи, шевелили волоски на его предплечьях и загривке. Каким-то органом чувств, который был ему доступен, хотя и непонятен, он различал вокруг себя десятки едва обрисованных форм, словно эхо предметов. Он ощущал камни у себя под ногами, скребущие по подошвам ботинок. Подняв перед собой обнаженные клинки, он медленно и беззвучно разворачивался, всматриваясь в окружающую темноту – медленно-медленно… Вот оно, в нескольких шагах от него – излучение тепла там, где не может быть никакого тепла. Дыхание. Тот же тошнотворный запах страха, вплетающийся в простой, суровый аромат гор.

Юрл.

Скорее почувствовав, чем услышав рассекающий темноту клинок, ощутив движение воздуха, Валин без единой мысли нырнул вперед и перекатился. Сталь описала широкую дугу в пространстве над ним, высекая искры из скал. Юрл за его спиной выругался, и Валин беззвучно повернулся к нему лицом.

Его противник стоял, держа оба клинка перед собой в полузащитной позиции, которую кеттрал изучали на случай драки вслепую. «Он меня не видит! – понял Валин. – Он знает, что я рядом, но не может меня видеть!» Очевидно, Талал был прав: все сларновы яйца даровали кеттрал некое преимущество, но ни одно из них не обладало такой силой, как то чудовищное черное яйцо, которое выпил Валин.

В сотне шагов от них все еще слабо вспыхивали осветительные патроны, а где-то слева отчанно рубились Пирр и Ут – резкий звук стали, скрежещущей о сталь, раз за разом нарушал ночную тишину. Валин слышал, как эдолиец пыхтит и бранится, а за этими звуками различал более тихое, быстрое дыхание убийцы. Все это было неважно. Сейчас перед ним был Юрл, слепо шарящий в темноте.

– Это конец, – сказал Валин.

Под ногой Юрла хрустнул гравий: он переместил вес. Снова завихрение воздуха, свистящий выдох, струйка страха – и Валин отбил в сторону атакующий меч. Он понял, что чувствует себя как дома здесь, в этой огромной тьме, и закрыл глаза. Звуки и запахи окружающего мира обступили его со всех сторон; его язык молниеносным движением высунулся наружу, пробуя ночь на вкус.

«Хал, что ты со мной сделал?» – подумал он.

Впрочем, было уже слишком поздно для таких вопросов – и было поздно уже давно, целую вечность, понял он. И дело не ограничивалось странным алхимическим процессом, произошедшим у него в крови. Что-то в его сердце угасло, когда он нашел тело Ха Лин на полу в той пещере, – какая-то часть его существа, которая любила свет и надеялась, что после ночи наступит утро. Ведь в конце концов, когда он вынес тело своей подруги к солнцу, она так и осталась мертвой.

«Лучше уж оставаться в темноте».

По его щекам катились слезы, замутняя зрение, – но он больше не нуждался в зрении.

– Ты не можешь победить, – сказал Валин, следуя за отзвуком телесного тепла своего противника. – Брось свои клинки, расскажи мне все, что знаешь, и я дарую тебе чистую смерть.

«Чистую смерть»… Даже произнося эти слова, он чувствовал, что это ложь. Больше всего на свете ему хотелось наброситься на Юрла и разорвать его на кусочки; он хотел, чтобы тот страдал, вопил в темноте и чтобы лишь собственная боль была ответом на его крики.

– Иди к Шаэлю! – огрызнулся его противник, делая выпад обоими клинками одновременно.

Такую атаку инструкторы на Карше называли «крылья мельницы». Это движение предназначалось либо для чересчур самонадеянных, либо для совсем отчаявшихся бойцов. Валин легко откатился в сторону, уворачиваясь от удара. Даже на расстоянии двух шагов он слышал затрудненное дыхание Юрла, волну панического жара от его тела, чувствовал вкус его ужаса.

«А ведь это приятно!» – понял Валин, хотя что-то в нем сжалось от отвращения при этой мысли. Оскалив зубы, он шагнул вперед.

– Кто стоит за заговором? – спросил он.

– Если я тебе скажу, ты меня убьешь, – отозвался Юрл, отступая дальше в темноту. Его голос звучал сдавленно и беспомощно.

Одним стремительным, точным движением Валин сделал выпад. Он ощутил, как сталь впилась в тело, разрезая мясо, затем сухожилие, затем кость; затем, спустя полмгновения, Юрл завопил, и послышался грохот меча, упавшего на скалистую поверхность. «Запястье», – подумал Валин, удовлетворенно кивнув. В воздухе запахло кровью, и Валин глубоко вдохнул этот запах – резкий, с медным привкусом.

– Я в любом случае тебя убью, – сказал он, делая еще шаг вперед.

– Хорошо! – просипел Юрл. Его второй клинок тоже упал на камни. – Хорошо! Ты победил. Я сдаюсь.

– Я не требую, чтобы ты сдался, – ответил Валин. – Я хочу только, чтобы ты сказал, кто стоит за заговором.

Он понюхал воздух, повернулся щекой к темноте, чтобы ощутить, как ветерок овевает его кожу, затем сделал еще один хлесткий выпад своим мечом, проткнув Юрлу насквозь другое запястье. Где-то в далеких закоулках его сознания Гендран доказывал тактическую необходимость соблюдения спокойствия и сохранения в живых полезных пленников, а еще дальше звучали другие голоса – его отца, его матери, – произносящие такие слова, как «милосердие» и «достоинство». Валин заставил их всех умолкнуть. Его родители были мертвы, Гендран тем более. Ха Лин пыталась играть по правилам, и результатом стали лишь ее унижение, побои и смерть. «Милосердие» и «достоинство» хорошо звучали, но им не было места здесь, в темноте, с глазу на глаз с его загнанной в угол жертвой.

Юрл издал долгий, мучительный вопль, больше похожий на вой попавшего в ловушку животного.

– Ты не можешь меня убить! – всхлипывал он. – Не можешь, если хочешь знать, кто стоит за всем, что здесь произошло. Я тебе нужен живой!

– В живых мы оставим Ута, – прорычал Валин.

Однако не успели эти слова покинуть его губы, как он понял, что звуки схватки за его спиной замолкли. Там, где недавно сталь бряцала о сталь, теперь слышались лишь глубокие вздохи ветра над снегом и камнем. Кто-то из них был мертв. Валин понюхал воздух. Пирр двигалась к нему – ночной ветерок доносил слабый запах ее волос. Балендин, Адив и вот теперь Ут. Все мертвы. Похоже, что Юрл действительно был последним, кого они могли взять в плен, – но хотя Валин знал, что это разумно, кровь, струившаяся в его жилах, была холодной и темной. Он не хотел пленников.

– Больше никто не знает всего! – продолжал стонать Юрл. Он уже стоял перед Валином на коленях, отчаянно всхлипывая. – Я нужен тебе живой! Прошу, оставь мне жизнь!

– Расскажи мне то, что знаешь, – сказал Валин, – и я отвезу тебя обратно в Гнездо, чтобы отдать правосудию.

Еще одна ложь, слетевшая с его губ как песня.

– Хорошо! Это… это заговор…

– Я знаю, что это заговор, – отозвался Валин. – Кто за ним стоит?

– Я не знаю – то есть не знаю его имени. Но это кшештрим. Это я знаю точно. Он кшештрим!

Валин помолчал. Кшештрим принадлежали древней истории, последний из них был убит больше тысячи лет назад. Утверждение Юрла казалось безумием, и однако… Вряд ли он стал бы лгать сейчас, пресмыкаясь перед ним в грязи, с руками, отрубленными по запястья.

– Что еще? – спросил Валин.

– Больше я ничего не знаю, – простонал Юрл. – Это все! Это все, что я знаю! Прошу тебя, Валин, умоляю тебя!

Все еще с закрытыми глазами Валин шагнул к нему, достаточно близко, чтобы прижать к его животу острие кинжала. Юрл обмочился, и запахи крови и мочи, резкие и едкие, смешались в прохладном ночном воздухе.

– Ты меня умоляешь? – спросил Валин тихо, почти шепотом.

– Умоляю! – всхлипнул Юрл.

– А как насчет Ха Лин? Она умоляла тебя?

– Мне жаль, что так получилось с Лин! Все не так, как ты думаешь! И всегда было не так!

– Она тебя умоляла? – настаивал Валин, надавливая на кинжал так, чтобы острие проткнуло кожу.

– Я не знаю! Я не помню!

Юрл попытался схватить Валина окровавленными обрубками, но Валин оттолкнул их.

– Этого мало, – проскрежетал он, вгоняя нож немного глубже. – Там, в Дыре – ты ведь помогал Балендину убить ее?

– Нет, я… – лепетал Юрл. – Я не хотел… Это было не…

Валин просунул нож еще дальше.

– Этого все еще мало.

– Во имя милосердной Эйры, Валин! – взвыл Юрл, безнадежно протягивая к нему обрубки рук. – Когда же тебе будет достаточно? Чего тебе вообще надо?

Валин задумался. «И действительно, чего же мне надо?» Когда-то он смог бы ответить на этот вопрос. До того, как убили его отца. До того, как он взобрался по лестнице на душный чердак, где висело тело Эми. До того, как он вынес на руках тело Лин из темной пасти Халовой Дыры. «Справедливости? Мести?»

Он покачал головой. «Сейчас я уже…»

– Не знаю, – ответил он, по рукоять погружая клинок в живот Юрла и чувствуя, как мышцы безнадежно сжимаются вокруг лезвия. – Может быть, уже ничего.

Он рывком высвободил кинжал. Издав долгий хриплый стон, Юрл мешком осел на землю. Валин выпрямился, вытирая лезвие о свою черную униформу. Под укрытой тучами непроницаемой пеленой ночи он не мог увидеть трупа, не мог увидеть дело своих рук – но это ему и не требовалось. Его клинки скользнули обратно в свои ножны. Ночной воздух вокруг него полнился всем этим – кровью и кишками, отчаянием и смертью. Он мог обонять этот запах, понял Валин, содрогаясь то ли от ужаса, то ли от удовлетворения. Он мог чувствовать все это на вкус.

## 49

Полуночный гонг пробил один, два, три раза, заставив вздрогнуть холодную весеннюю ночь и пробудив Адер, сонно свернувшуюся калачиком рядом с Раном.

– Уже поздно, – пробормотала она, крепче обвивая рукой его стан.

– Или рано, – отозвался он, отвечая на ее объятие и добавив легкий поцелуй в лоб. – Список петиций, которые я должен прочесть до завтрашней аудиенции, длиннее моей руки, да и твое маленькое приключение в Храме Света не облегчило мою жизнь.

– Я доставила тебе трудности? – спросила Адер с притворным участием, привстав и опершись о локоть. – Мне так жаль! Чем я могу искупить свою вину?

Она похлопала ресницами. Ран ухмыльнулся и крепче прижал ее к себе.

– У меня есть на примете пара способов.

Она отдалась поцелую с яростной самоотверженностью, в то время как крошечная частичка ее ума изумлялась сложившейся ситуации. Ведь она совсем не собиралась спать с ил Торньей, когда ворвалась в его покои с новостью о своем успехе; она не позволяла себе даже рассматривать такую возможность. Адер уй-Малкениан на протяжении всей своей жизни знала, что наиболее существенным вкладом, который она сможет сделать в дела империи, будет предложение ее руки и последующее замужество. Имперский брак мог предотвратить войну, скрепить важнейшее торговое соглашение, гарантировать альянс с могущественным знатным Домом. «Выбор в этом деле принадлежит не тебе, – снова и снова повторял ей отец мягко, но с твердостью в голосе, – точно так же, как я не могу выбирать, когда мне отправляться на войну или принимать ли делегацию из Манджари».

Адер думала, что давно уже приняла ограничения, приличествующие ее статусу, и, однако, когда она рассказывала за бокалом сай-итского красного о своем поединке с Уинианом, видя в глазах Рана растущее уважение, а затем и желание, ей внезапно показалось, что это такой пустяк – упасть в его объятия; в этом вовсе нет ничего особенного! Лишь после, когда они лежали вместе, прижавшись друг к другу среди спутанных простыней, Адер сделала паузу, чтобы задуматься над тем, что за невероятную глупость она совершила. Это была действительно глупость, в этом не могло быть никаких сомнений, и тем не менее она не чувствовала, будто это что-то неправильное. «Он же не какой-нибудь конюх, – говорила она себе. – Он кенаранг! Он Кентов регент!» Если бы они сочетались браком, никто не смог бы обвинить ее в том, что она выбрала себе неравную пару.

Поэтому она осталась с ним, пока ночь не подошла к исходу и возвращаться в собственные покои уже не было смысла.

– Эту ночь я буду спать здесь, – промурлыкала она, зарываясь лицом в твердые мышцы его плеча. – С тобой.

– Моя кровать в твоем распоряжении, – отозвался ил Торнья, – но ты будешь спать в ней одна.

Он еще раз поцеловал ее в лоб, потом со стоном перевернулся и встал.

– Куда ты? – сонно спросила Адер.

– Обязанности регента предполагают столько дерьма, что его никогда не расхлебать, – отозвался он. – Чем скорее твой брат вернется, тем лучше.

– Ты что, собираешься работать? Сейчас?

– Я не ухожу далеко, – сказал он, кивая в направлении массивного письменного стола в другом конце комнаты. – Я буду под рукой, если ты захочешь порезвиться.

Улыбнувшись, Адер снова откинулась на подушки. Утомление и удовлетворение накатывали на нее огромными мягкими волнами. Ей было хорошо. Оттого, что она лежала у Рана в постели. Оттого, что она отомстила за отца. Оттого, что династии Малкенианов больше ничто не угрожало. Впервые в своей жизни она ощущала, что встретилась с настоящим испытанием – и она прошла это испытание. «Прости, отец, что так получилось с Раном, – подумала она, – но ты хорошо обучил меня. Я делаю то, что от меня требуется».

Мысль об отце напомнила ей о его последней воле, о подарке, упомянутом в его завещании – «Истории Атмани» Йентена. Какое-то время она еще поворочалась, но сон покинул ее, и наконец она села на постели.

– Ты не мог бы послать одного из рабов в мои покои за книжкой? – спросила она.

– Я не даю тебе спать? – Ран повернулся и показал на лампу. – Я могу немного притушить ее, если хочешь. Мы не не имеем права доставлять неудобства имперской принцессе.

– Имперская принцесса чувствует себя превосходно, спасибо. Просто имперской принцессе взбрело в голову почитать «Историю» Йентена. Мне ее оставил мой отец.

Он поднял бровь.

– Легкое чтение на ночь?

– Я же не просто принцесса, – ответила она, выпятив подбородок. – Я еще и министр финансов.

– Ты ведь знаешь, – осторожно проговорил он, – гонг уже пробил полночь. Люди начнут болтать о том, как поздно ты задержалась у кенаранга…

Она напряглась.

– Хочешь, чтобы я ушла?

Он успокаивающе поднял ладонь.

– Я хочу, чтобы ты была здесь. Сегодня ночью, завтра ночью и все последующие ночи. Я просто спросил, разумно ли это.

Адер снова расслабилась на постели.

– Один генерал однажды сказал мне, – отозвалась она с улыбкой, – что необходимо знать, когда следует строить планы, а когда действовать. Что ж, я наконец приступила к действиям и должна сказать, мне это нравится!

– Хорошо, будь по-твоему, – отозвался ил Торнья.

Он пересек комнату, высунул голову за дверь и тихо сказал что-то рабу, ожидавшему за порогом.

Несколько минут спустя тот вернулся и протянул в приоткрытую щель толстый, переплетенный в кожу том. Ран взвесил его на ладони, перелистнул пару страниц, пожал плечами и бросил книгу на кровать рядом с ней. Книга приземлилась с увесистым шлепком.

– Думаю, одной главы будет достаточно, чтобы погрузить тебя в сон. Это еще хуже, чем мои Шаэлем клятые петиции!

– Одно лишь то, что ты невежественный солдат, еще не значит, что все остальные не могут время от времени насладиться полетом возвышенной мысли.

– Надо было мне и дальше оставаться невежественным солдатом, – ответил он, снова со стоном усаживаясь за стол и поворачиваясь к стопке пергаментов. – Хорошо бы Ут и этот ублюдок Адив поскорее вернулись с твоим братом, не то я погружу всю империю во тьму еще до их возвращения!

Не обращая внимания на его жалобы, Адер наполовину выползла из-под одеяла так, чтобы опираться спиной о стену, и положила толстенный том себе на колени. Какое-то время она просто рассматривала обложку. Ее отец научил ее многому, и эта книга в какой-то мере должна была стать его последним уроком. Адер открыла ее, изучила первую страницу, затем принялась листать дальше, пытаясь составить представление о книге. Несколько карт, какие-то таблицы – такой человек, как Ран, наверное, нашел бы подобное чтение невыносимым, но она получала от этого истинное наслаждение. Еще одна карта и снова списки… Она уже собиралась вернуться к началу, чтобы начать читать по порядку, когда, перевернув еще одну страницу, внезапно наткнулась на отдельный листок бумаги, глубоко заткнутый между соседними листами. Охваченная любопытством, Адер вытащила его, развернула… и замерла. Отцовский почерк!

Она опасливо подняла голову, но Ран по-прежнему сидел за письменным столом спиной к ней, скрипя пером по очередному пергаменту. Адер перевернула листок, но текст был только на одной стороне.


Адер!

Если ты читаешь эти строки, это значит, что я мертв и моя уловка удалась. Я не мог приложить эту записку к моему завещанию, поскольку наши враги несомненно прочли бы завещание прежде тебя и могли бы внести свои изменения.

Несколько месяцев назад я узнал о существовании заговора, направленного против меня, против династии Малкенианов и, вероятнее всего, против Аннура в целом. К моменту, когда я пишу это, на мою жизнь уже было совершено четыре покушения. Все они были неубедительными и безрезультатными – видимо, это была лишь проверка. Тем не менее я не смог проследить этих зверей до их логова, и каждый день они прощупывают и узнают все больше. Пройдет немного времени, прежде чем их усилия увенчаются успехом и я буду мертв.

Вместо того чтобы позволить своим недругам выбирать время и место моей кончины, я собираюсь использовать свою жизнь как камень на игральной доске – камень, который сможет повернуть течение ведущейся между нами безмолвной войны. В настоящее время я не знаю точно, кто наши враги, но у меня есть свои теории и подозрения. Я организовал серию тайных встреч с теми, кому имею основания не доверять, встреч, на которые буду являться без защиты своих эдолийцев и без ведома своих советников. Я предоставлю этим людям возможность расправиться со мной безнаказанно и буду вести запись этих встреч, чтобы ты знала, кого тебе следует опасаться и с кем бороться после того, как меня не станет.


Адер почувствовала слабость. Дальше следовал список, около дюжины назначенных встреч с указанием времени и места. Ее отец встречался с Бакстером Пейном и Тариком Адивом, Йеннелом Ферфом и Д’Наэрой из Шиа. Встречи происходили на кораблях в гавани и в пивных возле Белого рынка, в тайных покоях Рассветного дворца и за пределами города. Список содержал более десятка имен могущественных людей – было даже несколько женщин, – но глаза Адер скользнули к низу листа, к единственному имени, которое имело значение:


В ночь новолуния – встреча с кенарангом Раном ил Торньей в личной часовне нашей семьи в Храме Света.


Ночь новолуния. Храм Света. Она-то была уверена, что в смерти ее отца повинен Уиниан, лично позаботилась о том, чтобы этот человек был стерт с лица земли за его преступление, ликовала при мысли о его гибели… Остановившимся взглядом Адер посмотрела сперва на листок бумаги перед собой, потом на голую спину кенаранга – своего любовника, – по-прежнему корпевшего над бумагами. «Шаэль сладчайший, – подумала она с дрожью, пробегающей по ее обнаженной коже. – Пресвятая Интарра, что же я наделала?»

Когда первое оцепенение от ужаса несколько рассеялось, она снова обратилась к листку:


Я не собираюсь сдаваться без борьбы. Возможно, я одержу победу, хотя нахожу это маловероятным. Враг, с которым мы столкнулись, одновременно коварен и силен, он обыгрывает меня на каждом ходе. Я собираюсь брать с собой меч на эти встречи, но мой последний клинок – это ты, Адер. Ты, Каден и Валин. Если вам – любому из вас – покажется, что жизнь к вам слишком сурова, знайте: это лишь для того, чтобы ваше лезвие было лучше закалено.

Прислушайся к тому, что я написал здесь, Адер. Прислушайся, даже если речь будет идти о ком-то, кого ты давно знаешь, кому привыкла доверять. С этим врагом нельзя договориться, его нельзя убедить, невозможно найти компромисс. Кто бы это ни оказался, не останавливайся ни перед чем, чтобы уничтожить этого человека. Я отправил людей, которые должны предупредить и защитить Кадена и Валина, но это последнее письмо я направляю одной тебе.


Последние строчки не содержали изъявления любви или выражения печали перед лицом неминуемой смерти. Ни то ни другое не было в характере Санлитуна. Его последние предназначенные для нее слова были суровыми и практичными:


Отвергни веру. Отвергни доверие. Доверяй только тому, что можешь потрогать руками. Все остальное – ошибки и пустой воздух.


Адер подняла глаза от листка. Кровь грохотала у нее в ушах, горела под кожей; она сама слышала, насколько хриплым было ее дыхание. Аккуратно сложив листок вдоль сгибов, она засунула его обратно в книгу и перевернула несколько страниц, чтобы его спрятать. Ран по-прежнему сидел за столом, погрузившись в лежавшую перед ним работу. Она еще чувствовала тепло его семени на своем бедре.

Он пошевелился в кресле, затем повернулся.

Она заставила себя изобразить на лице улыбку.

– Ну как, ты еще не заскучала? – спросил он, приподняв бровь. – Может, хочешь заняться чем-нибудь более… захватывающим?

Он подмигнул ей.

Ей хотелось завопить, броситься бежать, натянуть одеяло на свою голову, зарыться как можно глубже в постель, а еще лучше в землю. Она хотела оказаться как можно дальше от этой комнаты, скрыться в своих покоях в башне Журавля, где верные эдолийцы несли охрану возле ее дверей. На одно мгновение она снова почувствовала себя маленькой девочкой – потерявшейся, напуганной и не знающей что делать.

Но она больше не была девочкой. Она была принцессой, министром и, возможно, последней оставшейся в живых представительницей династии Малкенианов.

«Я – клинок», – напомнила она себе.

Человек, который сидел перед ней, злодейски убил ее отца, манипулировал ею и сумел избегнуть правосудия. Заставив себя встретить его взгляд, Адер позволила одеялу соскользнуть с ее плеч, открыв обнаженные груди.

– Только если ты считаешь, что способен с этим справиться, – ответила она.

## 50

Каден сидел скрестив ноги наверху крутого каменистого склона над лагерем эдолийцев, не обращая внимания на укусы ледяного ветра и ноющие от изнеможения ноги и плечи. Он следил взглядом за двумя кеттралами, кружившими по небу. На таком расстоянии было не видно, насколько они огромные; можно было принять их за пару парящих в вышине воронов или ястребов – птиц, за которыми он бесчисленные часы наблюдал со скалистых уступов над Ашк-ланом. Если не оглядываться через плечо на наваленные грудой трупы предателей-гвардейцев, если не давать уму забредать в кровавые закоулки памяти, можно было представить, что он снова в монастыре, сидит на какой-нибудь скале, погрузившись в размышления и вот-вот появится Патер или Акйил, чтобы потащить его на вечернюю трапезу. Это был приятный самообман, и Каден позволил себе на какое-то время предаться ему, понежиться во лжи – пока его взгляд не привлек отблеск солнца на стали. Птицы возвращались, и по мере их приближения, по мере того как росли маленькие фигурки людей, уцепившихся за их когти, становилось все невозможнее поверить, что это обычные хищные птицы.

Взяв своего кеттрала (его зовут Суант-ра, напомнил себе Каден) и птицу побежденного крыла, Валин пустился на поиски Балендина и Адива, тела которых так и не были найдены. Почти весь день птицы кружили в воздухе, удаляясь все дальше и дальше от лагеря, и наконец Каден почувствовал уверенность в том, что их жертвы ускользнули от них. Это было невозможно – и тот, и другой были ранены, по меньшей мере легко, у них не было еды и воды, они шли пешком по опасной местности. Однако, как сказали бы хин: «Нет никакого «должно быть», есть только то, что есть». Двое предателей уже показали, что они настолько же непредсказуемы, насколько опасны, и можно ли быть уверенным, что в их распоряжении не окажется еще и других, доселе не раскрытых возможностей? Пока Каден находился в состоянии ваниате, он не боялся ни лича, ни советника, но сейчас, когда он выскользнул из своего транса, мысль о том, что они могут бродить в горах где-то поблизости, наполняла его беспокойством.

Он наблюдал, как две птицы приближаются к хребту, видел, как одетые в черное фигуры спрыгивают с когтей на камни с высоты около десятка футов и поднимаются неповрежденными. Они были молоды, эти солдаты Валинова крыла – моложе, чем те кеттрал, которых Каден видел в детстве. Или память подводила его? Несмотря на их возраст, движения четверых подчиненных Валина были уверенными и скупыми, что достигается лишь годами тренировок. Не задумываясь, они бессознательно проверяли свое оружие и снаряжение, прикасаясь ладонями к рукояткам мечей, вглядываясь в окружающую местность, совершали тысячу действий, ставших привычными за долгое время. Даже самая молодая из них – снайпер – выглядела спокойнее и смертоноснее многих эдолийцев, среди которых вырос Каден. И это если не говорить о самом Валине.

Жестом показав Лейту, чтобы тот привязал птицу, Валин оглядел лагерь, заметил Кадена на уступе скалы и направился к нему вверх по склону. Он больше не был тем ребенком, которого Каден помнил по их мальчишеским дуэлям в Рассветном дворце. Он вырос и раздался вширь, его плечи распирали одежду так, как Кадену и не снилось, клинки за его плечами казались частью его собственного тела. Его зубы были почти все время крепко стиснуты, и он теребил шрамы на руках так, словно это были его талисманы на удачу. Однако больше всего изменились его глаза. В отличие от Кадена, Санлитуна и Адер, у Валина всегда были темные глаза, но ничего похожего на это. Сейчас это были провалы, ведущие в абсолютную тьму, колодцы, из которых не вырывалось ни одного лучика света. Вовсе не шрамы и не мечи придавали Валину угрожающий вид – дело было в глубине этих глаз.

Прохрустев ботинками по каменной крошке, он подошел к Кадену и остановился, глядя на дальние пики.

– Понятия не имею, куда делись эти ублюдки. – Валин скривился. – Они должны были оставить хоть что-нибудь, какой-нибудь след…

Глубокий порез на его нижней губе открылся, и он сплюнул кровь за край утеса. Ветер налетел на сгусток и швырнул прочь, в расщелину.

– Присядь, – Каден показал на скалу рядом с собой. – Ты летал весь день.

– Был бы от этого толк, Кент бы его побрал…

Тем не менее спустя несколько мгновений Валин со стоном опустился на скальный выступ.

– Я чувствую себя так, словно меня неделю молотили тупой доской, – пожаловался он, вращая головой, чтобы размять мышцы шеи. Он сжал руки в кулаки, хрустнул суставами пальцев, потом нахмурился, глядя на свои ладони, словно впервые их видел. – У меня болит все тело!

Каден устало улыбнулся.

– Я думал, вы, кеттрал, только для этого и живете. Воинская доблесть, неземное терпение, ежедневная игра в прятки с Ананшаэлем…

– Нее, – протянул Валин, похлопывая по своему рваному, пропитанному потом мундиру. – Меня главным образом привлекала одежда.

– Тебе надо было идти в монахи. Ничто не сравнится с шерстяным балахоном.

Валин хохотнул, и они оба устремили взгляд на дальние горы и долины, сидя бок о бок, по-товарищески разделяя простоту молчания. Если бы мог, Каден сидел бы вот так целый день – да что там, целый год, – наслаждаясь тихим плеском воды, звуками ветра, пронизывающего ущелья, ощущением солнечного тепла на озябшей коже. Все это было знакомо ему, он понимал эти вещи так, как давно уже перестал понимать собственного брата и даже самого себя.

– Итак, – произнес Валин спустя долгое время, – как же мне теперь тебя называть?

Не отрывая взгляда от далеких вершин, Каден обдумал вопрос брата. На протяжении долгого бегства из монастыря у него не было возможности ни вспомнить о своей скорби об отце, ни подумать над своим новым статусом в жизни. Проведя восемь лет среди хинских монахов, он не был даже уверен, помнит ли он еще, как люди скорбят. Тот факт, что он теперь являлся императором Аннура, суверенным властителем двух континентов, вождем миллионов людей, ощущался не более чем просто фактом; истина еще не явилась ему. На мгновение ему захотелось превратить это все в шутку, ответить каким-нибудь ироническим замечанием, однако он почувствовал в этом побуждении что-то неправильное. Это было бы несправедливо по отношению к монахам, погибшим из-за него, к Валиновым людям, прилетевшим за множество лиг, чтобы его спасти, к его отцу, который тоже провел долгие годы учеником в Костистых горах, а теперь лежал в своей холодной гробнице.

– Видимо, «Ваше Сияние», – продолжал Валин, тряхнув головой. – Вроде бы так полагается по протоколу?

Каден не отрывал взгляда от пылающего шара заходящего солнца. «Может быть, так же выглядят мои глаза», – подумал он.

– Да, верно, – отозвался он наконец. Потом повернулся к Валину. – Но когда рядом нет других людей… Когда мы с тобой наедине… В конце концов, кто-то же должен называть меня по имени, верно?

Валин пожал плечами.

– Как скажешь… Ваше Сияние.

Каден прикрыл глаза, переваривая это обращение, потом заставил себя снова их открыть.

– Что случилось с командиром другого крыла? – спросил он. – С Юрлом?

Он видел тело – нет, тушу, с выпущенными кишками и отрубленными кистями рук, с глазами, выпученными в выражении несомненного ужаса. Убийство было варварским, бессмысленным в своей жестокости.

Валин скривился, встретился с ним взглядом и отвел глаза. На мгновение Каден будто бы снова увидел того ребенка, которого знал десять лет назад – не уверенного в правильности своих действий, но не желающего это показать, пытающегося скрыть свое смятение под маской решительности.

– Была одна девушка, Ха Лин… – начал Валин, но замолчал.

Он принялся теребить полузаживший глубокий порез на тыльной стороне руки, пока не оторвал корочку, так что из раны снова полилась кровь. Но Валин даже не взглянул на нее. Когда же он наконец опять посмотрел на Кадена, его глаза вновь были прикрыты веками, непроницаемы. Теперь он был похож на солдата. «Больше чем на солдата, – подумал Каден. – На убийцу».

– Я думал только об одном: «Больше никогда». Я не мог допустить, чтобы он принес боль кому-нибудь еще. Никогда.

Валин стиснул кулаки, и кровь хлынула из раны, капая на камни.

– Но его руки… – медленно произнес Каден. – Было ли это необходимо?

– Еще как необходимо, – отозвался Валин голосом жестким, звонким, словно сталь, которую ковали слишком долго.

Каден долго смотрел на брата, пытаясь прочесть послание, скрытое в натянутых жилах под его кожей, его неосознанных гримасах, в шрамах и ранах, усеивавших его лицо и руки. Это было все равно что рассматривать свиток, написанный на давно забытом языке. «Ярость, – напомнил себе Каден. – Это ярость, и боль, и смятение». Он опознал эмоции, но после стольких лет, проведенных среди хин, он уже не помнил, насколько яркими они могут быть.

В конце концов он протянул руку и накрыл кулак Валина своей ладонью. Монахи не очень-то приветствовали физические контакты, и ощущение было для него странным – воспоминание из детства, настолько далекого, что оно казалось сном. Вначале Каден подумал, что брат отдернет руку, но спустя несколько мгновений почувствовал, как кулак разжался.

– Что случилось? – спросил Каден. – Что с тобой произошло?

Валин хмыкнул.

– У тебя есть неделя в запасе?

– Может, ограничишься коротким пересказом?

– Я научился убивать людей и видел, как их убивают другие, дрался с мерзкими тварями и выпил некую мерзкую жидкость, после чего у меня почернели глаза, появились возможности, которых я сам не понимаю, и достаточно ярости, чтобы спалить до основания целый город.

Валин помолчал.

– А как насчет тебя? – спросил он, и это звучало скорее как вызов, чем как любопытство. – Ты тоже не очень-то похож на монаха-книжника, которого я ожидал увидеть. Вчера вечером я почти поверил, что ты меня убьешь.

Каден медленно кивнул. Если Валин изменился за прошедшие годы – что ж, то же можно было сказать и о нем.

– Короткий пересказ устроит?

– В детали мы сможем погрузиться позже.

– Меня били, резали, замораживали и погребали заживо. Люди, которым я верил, перебили всех, кого я знал, а потом я за несколько минут понял, как перестать придавать всему этому значение.

Валин уставился на него. Каден смотрел так же не отрываясь. Молчание тянулось и тянулось – и внезапно, без предупреждения, Валин начал смеяться: сперва тяжело, с надрывом, потом все более раскованно. Он хохотал, сотрясаясь всем телом на узком скальном уступе, пока из его глаз не полились слезы. Сперва Каден недоуменно смотрел на это со стороны, но потом какая-то детская часть его существа, погребенная в глубинах ума, пробудилась и откликнулась, и через несколько мгновений он уже тоже хохотал, хватая раскрытым ртом огромные глотки воздуха, пока у него не заболел живот.

– Пресвятой Хал! – выдавил Валин, качая головой. – Пресвятой, мать его за ногу, Хал! Надо было нам остаться во дворце и продолжать играть в палочки.

Каден смог только кивнуть.

* * *

– Дело еще не кончено, – раздался голос Тана.

Каден обернулся. Монах взбирался по короткому крутому склону к месту, где они сидели; вплотную за ним следовала Пирр. Несколько восхитительных минут братьям было позволено посидеть бок о бок, похохотать над окружающими их ужасами, вспомнить прошлое; однако с прошлым было покончено, и впереди маячило будущее.

В сотне шагов позади, в ненадежном укрытии горного прохода, остальные члены группы готовились сниматься с места. Лейт проверял снаряжение птицы, снайперша с рыжеволосой сортировали оружие убитых эдолийцев, Тристе набивала большой мешок – по всей видимости, провизией.

Подойдя к ним, Тан запустил руку в глубину своего балахона, вытащил что-то и бросил это на уступ. Предмет подкатился к Кадену, ударившись о его ногу прежде, чем остановиться. Валин поднял взгляд на монаха и, наклонившись, подобрал небольшой красный шарик. Он сдавил его между пальцами, так что тот выпучился, словно виноградина.

– Что это?

– Глаз, – отозвался Каден.

Веселье покинуло его так же быстро, как пришло. Он вспомнил, как сжималось кольцо ак-ханатов, как они подступали все ближе и ближе, сверкая кровавыми глазами в лунном свете, и на него повеяло холодом. Он не мог даже вообразить, как Тану удалось выбраться из этой переделки. Впрочем, схватка не прошла для монаха без последствий: его балахон был изорван в клочья, тело покрывали раны и ушибы. По лицу сверху донизу проходил длинный порез, и Тристе провела едва ли не весь день, промывая длинные рваные раны на его теле и перевязывая их бинтами, сделанными из одежды убитых эдолийцев.

– Похоже, гадкая была тварь, – заметил Валин. Он разглядывал глаз еще несколько мгновений, потом перебросил его Кадену. – Но по крайней мере у нее были глаза.

В его взгляде мелькнуло что-то темное и измученное.

Каден поймал шар и повертел его в пальцах, разглядывая в угасающем свете прорезь зрачка – темную, рваную, словно прорезанную ножом в ткани радужной оболочки.

– Как твои ранения? – спросил он, поглядев на Тана.

Монах двигался затрудненно, но боль никак не отражалась на его лице, и он отмел вопрос взмахом руки, как нечто не требующее ответа. У Кадена мелькнула мысль, что возможно, этот человек нашел способ постояно жить внутри ваниате.

– Кшештрим вернулись, – сказал он.

– Кшештрим. – Валин втянул воздух сквозь зубы. – Юрл тоже об этом говорил. В это трудно поверить.

– В это необходимо поверить, – отозвался Тан. – Некоторые из них смогли выжить все это время именно благодаря тому, что люди не верили.

– Адив? – спросил Каден, озвучивая мысль, крутившуюся в его голове весь день, пока он наблюдал за кружащим в небе кеттралом. – Думаешь, он из кшештрим?

Тан устремил на него бесстрастный неодобрительный взгляд.

– Догадки.

Валин перевел взгляд с монаха на его ученика и обратно. Если он и испытывал к Тану какое-то почтение, Каден этого не замечал.

– Я не знаю, что такого плохого в догадках, и Кент меня подери, если я понимаю, куда могли подеваться эти двое ублюдков, но могу вам сказать одно: они больше не наша проблема.

Каден нахмурился.

– Один из них, возможно, кшештрим, а другой – прошедший кеттральскую подготовку эмоциональный лич, который едва не уничтожил твое крыло.

– Зато теперь у нас есть две птицы, в то время как Балендин с советником идут пешком, без еды и воды, и практически без снаряжения. Уже к вечеру мы можем быть в воздухе, а к утру покинуть этот злосчастный лабиринт ущелий, который ты зовешь своим домом. Дело только в том, – хмуро добавил Валин, – что это приводит нас к нашей настоящей проблеме: Блохе.

Каден взглянул на Тана и Пирр в поисках объяснения. Жрица-убийца пожала плечами; Тан не отозвался никак.

– К какой именно блохе? И почему это проблема? – наконец поинтересовался Каден, опять повернувшись к Валину.

– Не к какой, а к какому. Это командир лучшего звена в Гнезде. По сравнению с ним мы с Юрлом – просто дети, и его крыло ничем не уступает ему самому.

– Он тоже участвует в заговоре? – спросила Пирр. – Почему бы, для разнообразия, одному из действительно опасных игроков не оказаться наконец на нашей стороне?

Ут оставил ей небольшой порез на плече, но помимо этого она почти не пострадала.

– Не знаю, участвует он в заговоре или нет, – отозвался Валин подавленно, – но могу сказать одно: он придет за нами, и это наверняка. Скорее всего, он отстает от нас где-то на день, поскольку его, конечно же, послали сразу, как только мое крыло взбунтовалось. Юрл с Балендином были участниками заговора, и мы не можем знать, насколько далеко вверх по цепочке командования он распространяется.

Пирр пожала плечами.

– Если он не среди заговорщиков, он не представляет проблемы. Каден, да будут благословенны дни его жизни – она изобразила преувеличенный реверанс, – теперь правит нашей империей. Что означает, что стоит ему двинуть своим царственным мизинчиком, и ваш Блоха должен начать кланяться или целовать землю, или как там у вас, аннурцев, принято.

– Ты мало что знаешь о Блохе и вообще о кеттрал, – заметил Валин. – Для нас важнее всего задание. Мое крыло нарушило приказ, чтобы явиться за Каденом. По понятиям Гнезда это означает, что мы предатели.

– Кеттрал служат империи, – возразила Пирр, – а это значит, что они служат императору, то есть ему. – Она ткнула пальцем в Кадена. – Если ты действуешь на благо Кадена, это по определению не может быть предательством.

– Все не совсем так просто, – ответил Каден, впервые рассматривая проблему под этим углом. – Временами в имперской истории попадаются довольно запутанные моменты: когда брат идет на брата или сыновья убивают отцов. Атлатун Несчастливый, к примеру, прикончил собственного отца, не в силах дождаться, пока тот освободит для него трон. Когда это было, Валин, – четыреста лет назад?

Валин покачал головой.

– Если при этом не случилось никакого сражения, то мы этого не изучали.

– Сражения не было. Атлатун хотел править; его отец выглядел чересчур здоровым, на его взгляд, поэтому он воткнул ему в глаз кинжал прямо за обеденным столом. К чему это я: несмотря на то, что Атлатун был наследником престола и обладал глазами, дарованными Интаррой, его все равно казнили за измену. Нетесаный трон перешел к его племяннику.

– Но ты не убивал своего отца, – заметила Пирр. Потом нахмурилась: – Его ведь убил не ты, верно?

– Нет. Но никто в Аннуре не знает этого наверняка. Те, кто стоит за заговором, могли распространить какие угодно слухи. Возможно, они объявили, что мы с Валином вместе состряпали заговор против нашего отца и заплатили этому жрецу, чтобы он убил его, пока нас не было в столице.

– Пока мы не будем неопровержимо уверены в обратном, – сказал Валин, – нам следует предполагать, что Гнездо считает нас предателями.

– А как Гнездо поступает с предателями? – спросил Каден.

– Оно посылает за ними людей.

– Блоху.

– Его крыло, возможно, уже где-нибудь здесь, в горах.

– Этим горам нет конца, – сказала Пирр. – Я целую неделю бегала по здешним ущельям, Кент бы их побрал. Мы вдевятером могли бы устроить тут шествие со знаменами и барабанным боем, и нас все равно никто бы не нашел.

– Ты не знаешь, на что они способны, – отозвался Валин, не переставая поглядывать на сумрачное небо. – Я обучался у них, и даже я не знаю, на что они способны.

Каден проследил за его взглядом, обыскивающим небо над заснеженными пиками в поисках намека на движение, любого признака темной птицы, несущей смерть на своих крыльях.

– Все, что я знаю, – это что он придет, – сказал Валин. – Я не знаю, как или когда это случится. Но он придет.

– Тогда нам придется как-то справиться с ним, – ответил Тан.

Валин повернулся к старому монаху с недоверчивым выражением на лице.

– Справиться с ним? Во имя Хала, старик, кто ты такой? На тебе монашеский балахон, но я никогда не слышал о том, чтобы монахи носили при себе такие игрушки, – он указал на накцаль, который Тан держал в левой руке.

Монах встретил его взгляд, но на вопрос не ответил.

– Ну хорошо, – произнесла Пирр, разводя руками. – Давайте возьмем этих птиц, полетим обратно в Аннур и разъясним все на месте. Едва ли они смогут не узнать, кто ты такой, – должна же быть какая-то польза от этих твоих дурацких глаз!

– С какой стати ты решила, что участвуешь в этом, убийца? – мрачно спросил Тан.

Пирр склонила голову к плечу.

– Ты хочешь сказать, что после того как я спасла императора и заколола этого быка-эдолийца в придачу, я должна выбираться отсюда пешком?

– Она отправится с нами, – сказал Каден, сам удивляясь решительности в своем голосе. – У нас две птицы. Этого должно быть достаточно, чтобы унести всех.

Он вопросительно взглянул на Валина. Тот кивнул:

– Мы будем в Аннуре через неделю, если полетим достаточно быстро. И если сумеем опередить Блоху. Может, чуть больше недели.

Каден обратил взгляд к западу, туда, где солнце только что опустилось за покрытые льдом вершины. Аннур… Рассветный дворец… Дом… Какая соблазнительная мысль: что можно просто забраться на кеттрала и улететь от всей этой мясорубки, вернуться в столицу, отомстить за отца. Как соблазнительно думать, что будет проще простого расставить все по местам. Однако откуда-то в его памяти всплыл старый хинский афоризм: «Верь тому, что видят твои глаза, полагайся на то, что слышат твои уши, знай то, что чувствует твоя плоть. Все остальное – мечты и самообман».

– …И надо будет держаться севернее, над безлюдной степью, – продолжал между тем Тан.

– Нет.

Три пары глаз повернулись к Кадену и впились в него недоуменными взглядами.

– Ты не считаешь, что степь – наиболее безопасный маршрут? – спросил Валин. – Но так мы сможем держаться вдалеке от аннурской территории к югу от Белой реки…

– Я вообще не полечу на запад. Еще рано.

Пирр сощурилась.

– А куда? На севере нет ничего кроме кучи льда и замерзшего океана. Если мы полетим на юг, то как раз встретимся с погоней, высланной из Гнезда. Остается только…

– На восток нам тоже нельзя, – вмешался Валин. – Даже если бы у нас были причины туда лететь. По ту сторону гор лежит Антерра, где нас убьют на месте сразу же, как только мы приземлимся. За последние несколько лет ил Торнья провел несколько довольно грязных операций по ту сторону границы. У нас нет другого выбора: нужно лететь на запад, нужно возвращаться в столицу!

Пирр кивнула, подтверждая его слова.

– Как ты считаешь, насколько далеко на север от Белой реки нам нужно будет забраться, чтобы избежать встречи с этими твоими неприятными дружками?

Каден медленно покачал головой, чувствуя, как внутри него зреет решимость. Он не знал, что творится в Аннуре, как не знал этого никто из них. Было очень соблазнительно вернуться, поверив, что его народ встретит его с распростертыми объятиями – но как раз это и было мечтами и самообманом. Враги убили его отца, почти уничтожили всю его семью, и единственное, в чем он сейчас мог быть уверен – это в том, что кто-то охотится на него, угадывая его движения, идя по его следам.

Его мысли вернулись к началу весны, к тому долгому холодному дню, когда он искал среди гор пропавшую козу, шел по ее следам, проецировал себя в ее сознание, ощущал ее перемещения, выбирал те же повороты, пока не настиг животное. «Я не буду такой козой. Я не позволю за собой охотиться». Если хин чему-нибудь его и научили, так это терпению.

– Всем остальным действительно нужно лететь на запад. Возвращайтесь в Аннур, постарайтесь выяснить, что произошло. Как можно быстрее.

– Всем остальным? – переспросила Пирр, подняв бровь.

Каден сделал глубокий вдох.

– Я собираюсь посетить ишшин. Вместе с Таном.

Лицо монаха помрачнело, однако первым ответил Валин:

– Какой такой ишшин? Шаэля ради, что ты еще выдумал?

– Ишшин – это ответвление ордена хин, – отозвался Каден. – Те, кто занимается кшештрим. А также охотятся за ними. Если кшештрим действительно имеют какое-то отношение к происходящему, ишшин могут что-нибудь знать.

– Нет, – наконец сказал свое слово и Тан. – Пути ишшин и хин разошлись много лет назад. Ты ожидаешь увидеть тихих монахов, погруженных в созерцание, но ишшин – гораздо более суровый орден, чем хин. И гораздо более опасный.

– Более опасный, чем ак-ханаты? Более опасный, чем подразделение эдолийской гвардии с заданием прикончить меня, пока я сплю? – Каден сделал паузу. – Более опасный, чем кшештрим?

– Я ни Кента не знаю насчет ишшин, – перебил Валин, – но я не позволю тебе никуда идти без охраны. Ты оказался крепче, чем я ожидал, и тем не менее защита моего крыла тебе необходима.

– Ты не знаешь, о чем просишь, – покачал головой Тан.

– Я не прошу. – Тон Кадена стал более жестким. – Валин, твое крыло мне нужно в столице, и как можно быстрее, чтобы разобраться, что там произошло, до того, как все следы остынут.

– В таком случае мы сперва посетим твоих ишшин, а потом все отправимся в столицу.

Каден открыл было рот, чтобы попытаться объяснить еще раз, но закрыл его обратно. Может быть, ему и удалось бы убедить своего умиала и остальных, может быть, нет; дело было не в этом. Он не просил у судьбы горящих глаз, но они все равно горели.

– Мы с Таном отправляемся к ишшин, – снова повторил он. – Остальные возвращаются в Аннур. Больше говорить не о чем, если вы не собираетесь выступить против своего императора.

Пирр, засмеявшись, собралась что-то сказать. На мгновение Каден решил, что свалял дурака. Рассветный дворец лежал в тысячах лиг отсюда; они были затеряны в лабиринте горных ущелий; за ними охотились те, кем он был рожден повелевать. С какой стати Присягнувшая Черепу, монах-отступник и командир звена кеттрал будут слушаться его, мальчишку, ничего не имеющего, кроме имени и балахона?

Затем, одним движением, Валин встал. Каден тоже настороженно поднялся на ноги, как раз вовремя, чтобы увидеть, как его брат, прикоснувшись к своим клинкам, опускается на одно колено и подносит ко лбу сжатый кулак.

– Да будет по Вашему слову, Ваше Сияние. Птицы будут готовы немедленно.

Когда в конце концов Валин поднял на него свои угольно-черные глаза, Каден не увидел в них ничего, даже собственного отражения.

## Боги и расы, как они видятся жителям Аннура

Расы

Неббарим – бессмертные, прекрасные, поэтичные. Противники кшештрим. Исчезли за тысячи лет до появления людей. Возможно, их существование – всего лишь легенда.

Кшештрим – бессмертные, злобные, лишенные эмоций. Ответственны за создание цивилизации и развитие науки и медицины. Истреблены людьми, исчезли несколько тысяч лет назад.

Люди – внешне идентичны кшештрим, но смертны и подвержены воздействию эмоций.


Старшие боги, в порядке древности

Пустой Бог – старейший из богов, существовал до сотворения мира. Почитается хинскими монахами.

Эйе – супруга Пустого Бога, богиня Творения. Ответственна за все, что существует.

Аштар-рен – богиня Закона, Мать Порядка и Устроения. Некоторые зовут ее Паучихой, хотя приверженцы Кевераа приберегают этот титул для своей богини.

Пта – Владыка Хаоса, беспорядка и случайностей. Некоторые считают его просто трикстером, другие – разрушительной и безразличной ко всему силой.

Интарра – Владычица Света, богиня Огня, звездного и солнечного света. Также покровительница императорской династии Малкенианов в Аннуре, числящих ее в своих далеких предках.

Хал – Совиный Король, Летучая Мышь, Владыка Тьмы, Властелин Ночи, покровитель кеттрал, а также воров.

Бедиса – богиня Рождения, та, что свивает души всех живых существ.

Ананшаэль – бог Смерти, Владыка Костей, расплетающий пряжу своей супруги Бедисы, предавая все живые существа забвению. Почитается Присягнувшими Черепу в Рашшамбаре.

Сьена – богиня Наслаждения. Некоторые считают ее матерью младших богов.

Мешкент – бог-Кот, Владыка Боли и Воплей, супруг Сьены. Некоторые считают его отцом младших богов. Почитается ургулами, некоторыми из манджари и племенами джунглей.


Младшие боги, сверстники человечества

Эйра – богиня Любви и Милосердия.

Маат – бог Гнева и Ненависти.

Кевераа – Владычица Ужаса, Повелительница Страха.

Хекет – бог Отваги и битв.

Орелла – богиня Надежды.

Орилон – бог Отчаяния.